Кровь на льду не стынет.

Две канадские недели пролетели незаметно. Ошеломлённый новым чувством, я находился в некой любовной горячке, когда, кое-как отработав положенные часы, сломя голову бежал в больницу. Хватал с полок супермаркета первое, что попадалось под руку: хлеб, колбасу, печенье для дорогого Беки. Любил ли я его? Вечерами, лёжа в холодной постели, уставившись в тёмный потолок, раз за разом задавал вопрос сердцу. А если нет, то как назвать моё помешательство? Чувство вины? Жалость? А может, всё-таки дружба? Может, она заставляет меня, потрясая сумками, вваливаться в приёмный покой, с ходу сунув бабке постоянный пропуск, галопировать по коридору с визгом вождя краснокожих, зная: он ждёт, он всегда ждёт меня, там, у окна, улыбается и протягивает руки! Не могу удержаться — одним гигантским прыжком налетаю на Беку, со всей дури повисаю на плечах. Прижимаюсь лицом к здоровой щеке и бурчу: — Пришёл! Он подхватывает и долго кружит по коридору, точно девку в танце. Мы не целуемся: нельзя, всюду глаза, — а потому, нехотя разомкнув объятья, поднимаю сумки с пола и торжественно вручаю выздоравливающему. — Ну… тут всякое такое, даже не знаю, понравится ли? А он не отвечает, только перехватывает тяжёлые свёртки и несёт в палату. Мы оба мучаемся невозможностью проявления чувств, делая вид, что ничего серьёзнее и быть не может, чем перенос кучи ненужных продуктов. Частенько я встречаю его девок: черномазая смотрит на меня уже не так злобно, а вот казашка ревнует. Может, поэтому я резко прерываю её трёп и многозначительно говорю Беке: — Хочу в туалет, проводишь? Они знают, что мы идём целоваться, и сразу смолкают, суетливо перекладывают подарки в тумбочку и начинают прощаться. Бека испытывает сильное смущение, просит их задержаться, за его спиной я делаю девкам недвусмысленные знаки «валить и порезвее». Уходят, и мы остаёмся одни. Найдя маленький закуток за раздаточной, обнимаемся, как хотели с начала встречи. Бека сильными руками приподнимает меня над полом, целует, слабо, как-то смешно, по-детски, из-за плохо раскрывающегося рта, а я вплетаю пальцы в его густые лохмы на затылке и блаженствую. Мне нравится, как пахнет его кожа, нравится слушать его глухие гортанные стоны наслаждения, и движения — такие уверенные, властные; я растворяюсь в его упорном желании и плыву по течению обоюдной страсти. — Завтра ночной вылет в Хельсинки, подготовься, — объявил Туманов. Понятно — кончены каникулы! Всё хорошее когда-нибудь кончается, и спортивная карьера требует немедленных жертв. В последний день перед расставанием мы необычайно долго засиделись в коридоре, соединив пальцы, глядя упорно в пол. — Ты выиграешь Чемпионат Европы. — Да кто бы сомневался. — Об одном прошу, будь осторожен в общении с незнакомыми людьми. Я видел дурной сон. Ты вдруг пропадаешь, и я не могу тебя найти. Я кричу, умоляю вернуться, но слышу только чужой смех. Юра! Я так сильно люблю тебя! — Я тебя тоже, наверное! Я буду тебе звонить, по несколько раз в день, и фотки слать, ты уж, пожалуйста, будь на связи! Бека глубоко вздохнул и сжал мою руку; в его глазах, чёрных как бездна, я чётко увидел своё отражение — немного размытое, дрожащее от навернувшейся непрошеной слезы. — Я приеду, чтобы поздравить чемпиона, — с болью вырвалось из груди казаха. Будь его воля, он бы привязал меня к себе верёвками и не отпускал дальше расстояния вытянутой руки. Его одержимость иногда пугала. — Ловлю на слове. Ты будешь первый, кому я разрешу поцеловать своё золото и… ну… кое-что другое. Вспомнив о поцелуях, Бека недвусмысленно поглядел в заветный тёмный угол, я понимающе хмыкнул, а спустя полминуты мы уже сплетались в жарких объятиях, забыв про время и предстоящую разлуку. Отабек, будучи здоровым двадцатилетним с хвостиком парнем, тем не менее, не переходил границы дозволенного, никогда не лапал меня за зад, не требовал немедленного секса; напротив, его нежности могли позавидовать все бабы мира: то, как он качал меня на руках, прижимаясь щекой к щеке, какие шептал милые глупости. Как же я любил Беку в такие моменты и мог бесконечно, точно кот, тереться о его широкую грудь, мурлыча от счастья. А я действительно был счастлив как никогда, чувствуя надёжные добрые руки, поднимающие меня к солнцу. Здорово! Утром следующего дня, сдав багаж, я мрачно мерил шагами плитки аэропорта; рейс задерживали, и оттого на душе было особенно муторно. Одновременно с нами летели делегации Австралии и Швейцарии; прибыв раньше и заняв все кресла в зале ожидания, увлечённо щёлкали камерами телефонов, негромко делясь впечатлениями о канадской жизни. — Юрий Плисецкий, — неподалёку нарисовался Кристофф Джакометти, парень со взглядом бешеной коровы. Активный гей, в вечном поиске, кого бы трахнуть. Виктор пересекался с ним пару-тройку раз, они вроде как даже переспали, но не срослось. А может, всё дело во мне? Несколько лет назад Крис заценил худенького русского мальчика на одном из банкетов и попытался подкатить. Дело кончилось мордобоем, Виктор сломал два ребра любвеобильному гею — он, если хотел, мог становиться грозным. С тех пор я как-то не общался с Крисом, а здесь он сам подошёл. — Едешь за очередным провалом? — начал я; не очень вежливо, зато правдиво. — Куда нам, старичкам, молодёжь уж больно резвая пошла, — притворно вздохнул будущий соперник. Пригласив посидеть с собой на удобных креслах, причмокнул толстыми губами, словно мороженку лизнул. — Я слышал, у тебя с казахом любовь? А говорили — натурал. — А я слышал, что кто-то сейчас заработает по мордасам. — Не злись, тебе не идёт. Мы, в принципе, неплохо посидели, лясы поточили о том о сём, перемыли косточки всем соперникам. Крис неплохой парень, странный, конечно, но в целом… — Кстати, ты видел Гашека Домбровски? Он вот только-только юниорский выиграл, парень младше тебя на три года. Говорят, он в своё время обойдёт Вендичи, тот вроде как уже беспокоится. — Клал я на Гашека, к тому же Вендичи натяну я, если ты забыл, кто участвует в ЧК. Крис загадочно улыбнулся, подвигаясь ближе. — Да, твой потенциал впечатляет. Я не отрываясь смотрел «Петрушку». Только русский может так безоглядно рисковать. — Вот увидишь, я прыгну четверной аксель в предпоследней связке! — Будь осторожен в общении с незнакомыми людьми. И опять тянущее предчувствие чего-то плохого: Крис вслед за Бекой повторил его слова один в один! Не в силах рассиживаться, я, не прощаясь, выскочил в зону беспошлинной торговли и принялся расхаживать по магазинам, пока не услышал объявление о начинающейся регистрации. Быстренько отправив Беке сообщение, поспешил к своим. Хельсинки встретил густой предрассветной дымкой, даже, скорее, сырым плотным туманом. Кутаясь в широкий шарф, запрятав вечно мёрзнувший нос в шерстяные тёплые недра, рысью добежал до поданной машины и услышал знакомое: — Бон джорно, друзья! Как долетели? Посадка была мягкой? На взлётной полосе нарисовался Розарио, в развевающемся коротком плаще и с вечной улыбкой до ушей. — Ага, а теперь пойди и убейся об стену, потому что золото не увидишь как своих ушей! — Ах, а вот и русский грубиян Плисецкий! А мы-то думали, он подобрел! Влюбился, чмоки-чмоки! Вендичи сделал неприличный жест рукой, и я рассвирепел. Если бы не Генка, быть итальяшке битым; а так я только и смог, что, сверкнув уничижительным взглядом, дать запихать себя на заднее сиденье автомобиля. — «Не разбрасывайся обещаниями», «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», «Не дели шкуру неубитого медведя», — наперебой загоготали Туманов и иже с ним. — А ну все заткнулись! Я не за серебром приехал, не за этим три года подыхал среди педиков! Сволочи, завистники, слабаки! Все, буквально все! Был бы рядом Бека, он бы понял, как мне страшно. Он бы прижал меня к себе, сказал: «Всё сможешь, котёнок!» И я бы тотчас успокоился, а эти только раздражают. Надувшись, принялся набирать любимому длинное послание. Бека, словно почуяв на расстоянии начинавшуюся депрессию, прислал сотню смешных картинок; за их рассматриванием я не заметил, как доехали до гостиницы, и даже образ Розарио как-то сам собой отошёл на второй план. Прокат вышел на отлично; всю ночь переписываясь с Отабеком, я ничуть не устал и чувствовал себя великолепно. Выполнив обязательные фигуры, отсиживался на трибуне, наблюдая за остальными участниками. Согласно международным правилам, Россия смогла выставить на чемпионат только одного участника — меня: сказались провальные годы, и теперь федерация готова была молиться на мои возможности и втихомолку на свои премии. Козлы! Шестым выступил Вендичи, расслабленно откатал квалификацию. Особенно не напрягаясь, занял второе, естественно, после меня, место и им удовлетворился, потому что основная борьба развернётся в короткой программе — вот где действительно нельзя допускать ошибок и миловаться с Отабеком всю ночь напролёт. Думая о нём, хотел уйти и перекусить чего-нибудь в местном буфете, как вдруг услышал знакомое: — Гашек! Выступает вне конкурса и допущен только к показательным. Что ж, посмотрим на протеже Криса, так ли он страшен, как говорят. С виду плюгавый пацанчик, прыщавый, как всякий подросток. Но катается неплохо, особенно ему удаются вращения, прям моторчик в жопе. — А ведь в прошлом году ничего из себя не представлял. Розарио сел рядом, тоже смотря на выступление новичка. — И сейчас дерьмо! — Ну, не знаю, смотри, четверной аксель! У меня в глотке дыхание спёрло, когда парень шестнадцати лет выкрутил четыре оборота! Не заметив, я даже привстал с кресла, не веря глазам своим. — Ты видел то же, что и я? — О да, мой ненавистный друг! Этот вундеркинд в следующем году заставит нас попотеть. — Если не свернёт себе шею. — Возможно, возможно, — загадочно улыбаясь, Вендичи отнюдь не радостно прокомментировал мои мысли. — Ты знаешь, что его тренер некий Юри Кацуки? — Кацудон? — Змеиная ухмылка Вендичи показалась мне ещё отвратительнее, но я сдержался. — Врёшь, небось? — С чего бы? Сам можешь поинтересоваться. Кстати, узнав о появлении Юри, сегодня в Хельсинки прилетел Виктор Никифоров. Похоже, здесь собирается приятная компания! — Ага, только вот тебя не приглашали! — И тебя тоже! Что, Плисецкий, сердечко ёкнуло? — Заткнись! Я совершенно забыл о Викторе в любовном угаре с казахом, и его появление здесь, пусть даже ради кацудона, взволновало почище допинга, которым в последнее время пичкал меня Генка. Гениальное изобретение наших медиков, не распознаваемое никакими тестами, помогало тренироваться тогда, когда многие более сильные спортсмены выдыхались, а я назло всем мог часами крутить на льду бешеные вертушки и оставаться свежим. Утром, по традиции приняв профессорские таблетки, пил серый порошок, потом чашку кофе со сладкой булочкой, и до вечера пропадал на катке. Рубашки менял по пять раз на дню. Все они были хоть выжимай, с брюками та же история. А коньки берёг: у нас в группе состоял специальный человек, отвечающий только за лезвия — дяденька, который чистил и точил стальные полосы — и от его работы зависело очень многое, поэтому я здоровался с ним каждое утро за руку как ни с кем. Меж тем надвигался день короткой программы, из Питера пожаловала госпожа Барановская, привезла мне новое чёрное оголовье, на этот раз не балетное, а вполне приемлемое приспособление, чтобы волосы не особо разлетались при прыжках. И он настал, день, о котором говорили! Я встал пораньше, включив телефон, нашёл короткое пожелание удачи от любимого Беки и его очередной пост. «Завтра снимут повязку», — как бы намекнул казах о близкой встрече. Я улыбнулся.  — Бека, как бы мне хотелось видеть тебя в группе поддержки! А то одни мудаки у меня! Быстро чмокнув изображение на экране, убавил звук и убрал трубку в карман. В семь пришёл гримёр, в восемь принесли костюм. Помогли одеться, застегнув тайные крючки и молнии; Барановская самолично собрала волосы и скрепила их заколками-невидимками. Лак довершил картину, оставалось только надеть чёрное оголовье. «Как траур», — вдруг сообразил я и испугался — по кому? Вспомнился дедушка, его добрые глаза и тёплые ладони; о Боже, неужели я просто заменил его Бекой? Неужели я вижу в Отабеке только копию деда и невольно перенёс любовь с одного на другого? Барановская спросила, не жмёт ли мне укладка. — Нет, всё отлично! Экипированный и готовый к борьбе, я принял из рук Генки порошок, серьёзно посмотрел на него: — Когда-нибудь я сдохну от твоей помощи. — Сдохнешь, но не сегодня. Подал стакан воды, чтобы запить. В специальном охлаждённом контейнере принесли знаменитые коньки. Прямо на месте провели заточку — идеальна! Туманов сжал мне плечи: — Иди и сделай их всех! Не думай ни о чём. Только о катании! И я вышел. Лоснящийся, переливающийся чёрными бликами, настоящий ворон: руки-крылья над головой, длинные пальцы слегка подрагивают. Наверное, выступление вышло впечатляющим, потому что меня долго не отпускали, аплодируя стоя. Трибуны ревели от восторга, дождём сыпались подарки. Особенно много среди них было игрушек, котов всяких и, конечно, тигрят — меня снова именовали ледяным тигром России, и даже монстром фигурного катания. Я вообще-то был не против, а чего скрытничать? Каскад из шести тройных — кто, спрашивается, может сделать? Только я! Эх, не сняли бы баллы за подобное хулиганство! Размахивая поднятыми руками, наконец, смог доехать до бортика и выбраться на ковёр; подскочивший Туманов, встав на колени, надел мне пластиковые чехлы на лезвия и, не выдержав, расцеловал ботинок. Пресса, захлёбываясь от восторга, откомментировала дебильный порыв Туманова, на все лады припоминая поцелуй Никифорова. Да, боком мне вышел каскад: несмотря на рёв возмущённых трибун, я отдал первенство Вендичи; тот, скотина, не выбиваясь из рамок, выполнил всё настолько чисто, что судьи-суки посчитали его выступление более высокобалльным. На три сотые, включая победу в квалификации, я отставал от итальяшки. Рявкнув на обслугу, швырнул коньки в угол, разодрал костюм, не дожидаясь, пока его снимут, и рванул в душ. Там, стоя под холодными струями, включив их на полную мощь, стонал и выл: — Три сотые! Пустяк, отыграю на произвольной, но почему они не оценили мои прыжки, чопорные ханжи! Дряни! Расхерачил бы их, если бы добрался! Вытираясь широким полотенцем, вышел, даже не додумавшись обернуть его вокруг бёдер, и застыл. В моей личной раздевалке, там, где никого не должно было быть, стоял Виктор. В расстёгнутой на груди рубашке, постаревший, но радостный. — Юра! То, что я сегодня увидел, было фантастично! Ты превзошёл меня! Твой каскад, который не оценили, войдёт в историю мирового катания как самый сложный элемент! — Мне то что! За него снизили баллы. — Они одумаются. Туманов уже подал протест, завтра будут слушанья. Я верю, победу присудят тебе! Как же я рад! Тут я вспомнил, ради кого приехал Виктор. — С кацудоном уже встретился? — Нет! Возможно, после. Я здесь только из-за тебя! Я люблю тебя, Юра! Не смейся, знаю, ты подумаешь, что это очередная ложь, но нет. Единственная ложь, которая была между нами — это мои измены. Я же пытался заглушить в себе тягу к подростку, боялся ранить тебя, боялся искалечить безумной страстью. Я потерял тебя, Юра, из-за своей трусости, и как же горько мне осознавать это сейчас. Я пришёл, чтобы сказать тебе о своей любви, и уйти. Откинув знаменитую пепельную чёлку, некстати упавшую на глаза, Виктор вздохнул и взялся за ручку двери. — Не уходи, ты обещал быть со мной всегда! — закричал я, путаясь в полотенце, подбежал к Виктору, падая на колени, обнимая его обеими руками за талию. — Не смей снова бросать меня! Я не переживу! Потому что я тоже, тоже люблю тебя! Останься!!!