Кровь на льду не стынет.

И он остался! Захлёбываясь от восторга, я крепко держал Виктора за талию, совершенно не реагируя на его слова, на щелчки фотокамер, на шум и разговоры вокруг, и только ощутив на голых плечах нагретую телом рубашку, немного очнулся. Дал унести себя вглубь раздевалки, скрывая от любопытных глаз. Как во сне оделся, и только тёплая рубашка Виктора так и осталась нетронутой. Я не хотел расставаться с вещью любимого человека, и потому, затянув на животе узел из слишком длинных пол, вышел к нему в уже более приличном виде. Не скрывая счастливых радостных глаз, прижался, едва ли не силой усаживая на низкую скамейку для шнуровки коньков, и первый поцеловал. Виктор отреагировал слабо: наверное, его смутила бурная реакция; конечно, я не застенчивый япошка, сметаю всё на своём пути, как ураган. Теребя пепельные волосы, раз за разом прикасался губами к его немного запавшим глазам, к бледным скулам, я ласкал подбородок гладковыбритый, пропахший каким-то сладким дезодорантом. Сходя с ума, прижимал к груди его голову, гладил затылок. — Ты мой, мой Виктор! Никому не отдам! — Юрочка! Полегче! — Четыре года, Виктор! Я был на краю смерти, нет — я умирал каждый день, зная, что ты с другим! Почему?! Почему ты подверг меня испытанию?! — Я лишь хотел сохранить! Твою душу, твоё тело! Прости, Юра, я был тупицей! Мне не надо было уезжать, не следовало доверяться Кириллу, я не знал! Я лишь хотел… — Тише, тише, любимый, ты со мною, остальное забыто! И снова я накидывался с жаркими поцелуями на трепещущие губы Никифорова, замирая от восторга. И мог бы так до бесконечности, но появился Генка. Вошёл как хозяин, резко скинул меня с коленей Виктора, сгрёб за шкибон, поволок прочь. — Уйди, мразь! Слейся, сука! — визжал я, упираясь ногами в пол, не давая разлучить себя с Виктором. Я дрался — и как дрался: только усилиями трёх массажистов и дяди Серёжи, нашего токаря, был отнесён в «российскую гостиную», где уже собрался экстренный совет для решения моей дальнейшей судьбы. — Я люблю Виктора, и мы будем вместе! — проорал я, прежде чем кто-то раскрыл рот. Генка дал мне подзатыльник и приказал заткнуться. — И что бы вы ни решили, я уйду за ним! Хоть в Россию, хоть в Японию. Мне всё равно где жить и за какую команду выступать! Прояснив все существенные детали, решительно насупился и сел в предложенное кресло. В наступившей тишине первым заговорил Генка. — Где и за какую, решаем мы, а конкретно — я, твой куратор от госбезопасности. Поэтому впредь хамские выпады изволь сдерживать, иначе я применю методы, которые большинству не нравятся. — Жоржик, не перегибай! — Молчать, старуха! Он больше не ребёнок и не инвалид и должен понимать, что страна ждёт результатов, а не любовных истерик! Голос Генки резко изменился; я видел пред собой другого человека: злобного, облечённого невидимой властью над собой. А меж тем Генка продолжал: — Завтра он выйдет на лёд и выиграет. Как это будет достигнуто, вам решать, — выразительный взгляд на дрожащего Туманова и Барановскую, — но если и в этом году Россия останется без золота, я подаю в отставку. И тогда ждите Середу. Судя по мёртвой тишине и враз побледневшим лицам (а Туманова даже пот холодный прошиб), я понял, что Жоржик — это ещё цветочки. Видимо, второй — вообще отморозок. — Эээ, Ген, да ладно! Сделаю я завтра Вендичи, вот будь я проклят! — Молчать, щенок! — Ладно, ты только успокойся. В глотке Генки, казалось, клокотал вулкан, который он всеми силами пытался сдержать. — Ты, зная про пристальное внимание прессы, на коленях, голый, обнимался с Никифоровым! Завтра твои фотографии будут во всех утренних газетах! — Ну прости! — Дурак! Витьке ты нужен только как фигурист! Думаешь, почему ему не возвращают гражданство — он связался с якудзой! Бизнес его прогорел, и теперь, имея громадные долги, он решил продать им золотого медалиста! Тебя! Встав, Барановская подошла ко мне, накинула на вздрагивающие от пережитого стресса плечи тёплую шаль, закатала в неё, как малыша. — Довольно на сегодня откровений, Юре надо успокоиться и отдохнуть. Если вы продолжите его накручивать, завтра он просто не выйдет на лёд. Кивнув, Генка с ней согласился и сделал жест увести меня. Мы вышли в холодную финскую ночь, — а на дворе было почти десять по местному времени, -молча сели в машину до гостиницы. Потрясённый произошедшим, я смотрел в окно на пролетающие фары встречных машин и время от времени тёр покрасневший нос. — Тебе чай с мятой или чабрецом? — Бутерброд с колбасой, и колбасы побольше. — Юра?! — Что со мной происходит? Ещё вчера я был уверен, что люблю Отабека, а сегодня, стоило Виктору поманить — и я готов бежать за ним? — Так бывает. В своё время я сделала неправильный выбор. Да, я бросила Якова ради Жоржика. Как и ты, думала, это чувство навсегда, а потом сломала ногу и осталась в запасном составе и театра, и его чувств. — Мне кажется, Яков… — Я не смогу. Сердце исчерпало запас любви. — Со мною такое тоже может случиться? — Пока ты ещё можешь выбирать. Налив тёмного мятного настоя, Барановская отхватила такие толстые куски докторской колбасы, привезённой с родины, что я едва ли смог запихать их в рот. Погладив по голове и пожелав спокойной ночи, ушла к себе в номер. Достав телефон, я нашёл в нём более полусотни вызовов от Беки. Мой хороший, мой родной Бека; наверное, беспокоится в своей Канаде, переживает за такого мудака. Завтра он увидит репортажи, и это разобьёт его сердце! Да что же я за дерьмо?! Сначала лицо, теперь сердце! Бека, не люби меня! Брось! Вернись к своей казашке или, если хочешь, трахни черножопую дрянь, — о Боже, о чём я думаю?! Чуть не плача, нажал на ярлычки СМСок. «Любимый, ты был супер!», «Поздравляю, молодец!», «Я горжусь тобой!» Чем? Точнее, кем ты гордишься? Изменником! Слабаком! Придурком! Ты единственный, кто меня понимает и никогда не предаст, ты сможешь перенести завтрашнюю боль? Бека! Бека! Приезжай скорее! Я гибну без тебя! И словно в ответ — короткий звонок, бодренький рингтон заливисто тренькнул, разрывая тягостную тишину номера. — Да? Да, только вернулся. Да, устал. Завтра поговорим. Нажал отбой, через пару секунд телефон вновь ожил. — Бека, я же просил. Да, со мною всё хорошо. И голос не дрожит. Телефон как живой, не переставая, вибрировал в ладони. Налив в раковину холодной воды, я кое-как умылся, посмотрел в зеркало на собственную поганую рожу и опустил аппарат в воду; тот, смешно булькнув, опустился на белое скользкое дно. Вот и всё, больше не побеспокоит. Завтра — произвольная, самое сложное испытание; а я разбит, раздавлен морально. Смешно, Бека предостерегал меня от незнакомых людей, и я думал о каких-то там чужих личностях, а оказалось, самые близкие и есть те незнакомцы, оказалось, я не знаю о них ничего! Мучаясь злостью на собственную доверчивость, не заметил, как покинул номер и стал расхаживать по коридору. Ноги сами собой привели к Генкиной двери: судя по долетавшим оттуда голосам, бурные прения продолжались, но уже дома. Из-за толстой двери почти ничего не было слышно, да и горничная могла засечь в любую минуту, оттого я решился на ещё большую глупость или безумие, это как посмотреть. Зная, что номера находятся на одном этаже, а наружную стену опоясывает тонкий каменный карниз, несмотря на холод и ночь, осторожно вылез на него и пополз на четвереньках к окну. Рискуя сотню раз свалиться с пятого этажа, отморозить себе ладони или колени, трахнуться башкой об оконные выступы, преодолел расстояние, равное трём гостиничным жилищам, и вскоре был у нужного. На моё счастье, окно оказалось прикрыто. Диалоги слышались довольно отчётливо. Солировал Генка, не размениваясь на выяснение подробностей появления Виктора, резал моё бедное сердце по живому. — Всем известно, что после Кацуки Никифоров непродолжительное время имел любовником одно высокопоставленное лицо из преступного мира. Будучи уверенным в поддержке, взял крупный кредит и прогорел. — Сумма велика? Я узнал голос Якова — как он там оказался, оставалось загадкой. — Дело не в сумме. Дело в том, что он приехал за Юркой! И увезёт его, если мы будем ворон ловить. Видели реакцию Плисецкого? Тот готов был из штанов выпрыгнуть, причём у всех на глазах, бесстыжий! Закусив губу, я не заметил, как горячие слёзы побежали по мёрзнувшим щёкам. — У Юры зависимость сродни наркотической от Никифорова, которую он не может преодолеть. Барановская встала на мою защиту: — Мозги у него набекрень, вот что я скажу, а вы ему потакаете! Чем плох Алтын? Чемпион мира! Дважды чемпион! Олимпийский призёр! Сейчас находится на пике карьеры, готов за Юркой на край света бежать! Кто не знает: он, между прочим, подал прошение в российское посольство о перемене гражданства, хочет выступать за нашу страну — и всё это ради Плисецкого! — Его пара с Милой была бы просто изумительна. Одно время они катались вместе. Скрипучий, родной голос Якова вклинился в раздражённый Генкин дискант: — Вот именно! Направляя Плисецкого в нужное русло, мы бы не теряли, а приобретали таланты, но кто-то проглядел Никифорова и — получите проблему! Если Юрка порвёт с казахом, наверху будут очень недовольны. Надеюсь, вы понимаете, о чём я? Да, о ваших выплатах. Брр, холодно! И какой дурак открыл окно?! Раздались быстрые шаги, я оперативно начал отползать задом, вжимаясь в стылую гостиничную стену. Со света, конечно, меня было бы сложно заметить, но зачем рисковать, и потому успел спрятаться за соседним выступом. Слыша, как со стуком закрылась рама, осторожно вернулся к себе. Вот значит, как. Даже мой роман под пристальным наблюдением органов, и работает на благо страны. Бедный Отабек, мы-то думали, что свободны хотя бы в чувствах! Я должен остановить его, пока Бека окончательно не запутался и не попал в капкан. Я должен порвать с ним. Как? Как сказать ему, что между нами всё кончено? Как сказать Виктору, что не желаю быть его залогом? Как мне вообще дальше жить? Болела голова, мысли путались; не раздеваясь, залез под одеяло, скрутился в комочек, обняв колени, притянутые к груди, и задрожал. Тепло не приходило, напротив, холод проникал всё глубже, захватывая не только тело, но и душу. Я не смею любить. Ради дорогих мне людей я просто обязан стать одиноким. Утром подскочила температура до тридцати девяти, наблюдалась сильная слабость и апатия. Туманов, пришедший будить, как от чумного, отскочил от кровати и с воплем: «Врача!» понёсся по коридору. Вскоре все участники вчерашнего заговора были на месте: меня трясли, стучали по спине, смотрели горло, потом вперёд протиснулся чувак в белом халате; приставив блестящий фонендоскоп, прослушал лёгкие и заявил: — Начинается воспаление, срочная госпитализация. — У меня произвольная! Через пять часов! Я никуда не поеду, лучше принесите коньки, надо начинать разогрев. — Через пять часов у вас будет отёк лёгких! И смерть! — Я откатаю! А потом хоть в реанимацию! — Вы меня не слышите? Собирайтесь, немедленно! — Не пойду! Мне нужно золото! Нам нужно золото! Стране! Медик, видя бессмысленность разговора, обратился к Якову: тот, оказывается, стоял за спинами и не принимал участия в общем безумии. — Вы хоть понимаете риск? — Юрий Плисецкий — совершеннолетний, и я уже не могу принимать за него решения. — Молодой человек убивает себя! И вам всё равно?! Я подам жалобу… — Хоть тридцать три жалобы, — наконец заговорил Генка. — Значит, так. Ты сейчас заткнёшься и будешь молчать, Юрка обеспечит прокат, я — его работоспособность на шесть часов, а после — твоё дело, но если мой чемпион откинет копыта — закопаю. Понятно выражаюсь? А теперь готовиться, работаем в прежнем режиме. Он хлопнул в ладоши, высылая всех из номера. И когда мы остались одни, со вздохом вынул из нагрудного кармана знакомый серый порошок. — Не думал, клянусь, не хотел. Но выхода нет. Это несколько иное вещество, какое, не спрашивай, сам не знаю. Его дают тяжелораненым солдатам, даже, скорее, умирающим, чтобы мобилизовать последние резервы. Я сам видел, как они сражаются, шесть часов без передыха. Короче, мне жаль. Я смотрел на его руку с зажатым пакетиком, на сухие пальцы с коротко обрезанными ногтями, которые слегка подрагивали. — Я умру? Те солдаты — они, ну хоть кто-нибудь… выживал? — Не думай об этом. Ты правильно сказал: стране нужно золото, и ты единственный, кто может его добыть. Прости, Юр. Порошок не имел вкуса и запаха, скорее, как пыль осел на языке, плёнкой покрыл гортань. Генка велел не запивать, сказал, всосётся и так, а разбавлять его не следует. Нужно лишь немного полежать, сглатывая слюну. Реакция не заставила себя ждать: вскоре в голове зашумело, точно там началась подвижка мозгов, затем странное тепло пошло по телу, и оно вдруг стало таким лёгким, почти невесомым. Голос Генки теперь свободно проходил через черепную коробку, минуя уши, и звучал где-то в подсознании: — Выиграй! Я улыбнулся, чувствуя, как силы возвращаются и свежесть утра входит в мышцы. — Готов! Едем на разминку. Всю дорогу нетерпеливо ёрзал на сидении, энергия хлестала через край, мне безумно хотелось немедленно выскочить на лёд, и, разогнавшись, прыгнуть никак не меньше четверной аксель. — Почему ты раньше не давал мне этот волшебный порошок? Генка скосил глаз и ткнул локтём под рёбра: — Вот поэтому, а сейчас прекрати дебильно лыбиться. Сделай нормальное лицо. Ох, как же тяжело не радоваться новым открывшимся возможностям. Я в нетерпении пританцовывал, пока дядя Серёжа готовил коньки, проверяя угол заточки на глаз — очень опытный глаз. — Это коньки чемпиона, гордись собой, — пропел я, вырываясь из технического плена и наконец касаясь шипом холодной кромки. Окрылённый, а другого слова и не смог подобрать, ринулся в бой, с ходу провёл каскад из тройных прыжков и без роздыха принялся крутить волчки. Звуки вторгались в воспалённое сознание, рвали нервы. Особенно меня раздражали чужие голоса, бессмысленные разговоры; я и не заметил, как появилась странная агрессия, да, я готов был передушить всех, кто имел глупость приблизиться. Генка, будучи настороже, каждый раз отдавал мне приказ успокоиться, используя Тумановский тренерский свисток. И, чёрт побери, я слушался?! Пытался понять, почему, и не мог: я точно был связан с Генкой невидимой связью. Его голос словно жил внутри мозга. — Ну, довольно, — сказал он спустя три с половиной часа, — вижу, ты в норме. Иди выпей кофе и позавтракай, потом одеваться. Что было на завтрак? Не смог понять, помню лишь, как закидал в рот всё, что мне подсунули, затем что-то выпил и пересел в кресло гримёра. — Румян, румян побольше, — печально вздыхала Барановская, а я всё не мог понять, почему. Чего она печалится, я же иду защищать честь страны? У меня такая важная нужная миссия, и я её выполню. — Юрочка, — как сквозь толстую пелену звучал её тихий голос, — Юрочка, ты понимаешь меня? — А? Что? Не слышу. Генка взял Барановскую за плечо, серьёзно покачал головой, показывая тем самым ненужность лишних разговоров. Она плачет? Дурочка! Я счастлив! Ещё никогда я так лихо не отплясывал, никогда ритмы не вливались в движения настолько органично: порой мне казалось, что я не касался льда лезвиями коньков, а просто парил над ним. Четыре минуты произвольного промчались словно ветер, и, картинно упав в финале, я готов был завыть от злости, потому что сил оставалось немерено. Кое-как похватав упавшие рядом цветы, недовольный подъехал к бортику, желая только одного — швырнуть букеты в рожу встречающим и выйти снова на лёд, искупаться в свете софитов и всеобщей эйфории от классного исполнения. Я даже хотел просить об этом распорядителя, но Генка твёрдо взял за локоть и отвёл на скамейку прессы. — Последнее усилие, смотри в камеру. — Оставь, придурок, я в норме! Туманов накрыл меня тёплой курткой и дал глотнуть воды. — Кажется, неплохо откатал. — Шутишь? Да я был Богом! Тренер напряжённо ждал оценок, нервно поглаживая по спине, из толпы Генка делал ему знаки не отпускать меня ни на минуту. Наконец табло вспыхнуло, раздался бесстрастный голос комментатора: — Сто восемнадцать баллов по сумме двух дней, и Юрий Плисецкий оставляет за собой второе место на чемпионате Европы! Я не мог поверить. Второе?! У меня только второе место?! — Неправда! Пересчитайте! Жулики! Встав плечом к плечу, российская делегация заслонила меня с Тумановым, потому что в этот момент меня начало рвать кровью. Отбросив поданную бутылку, из которой я уже сделал несколько глотков, я ринулся на своих, пытаясь с ходу пробиться к судейской коллегии доказать… и вдруг почувствовал, как медленно падаю. Последнее воспоминание — это почему-то ярко-синий металлический газовый баллон в руках бледного Генки. Потом была боль, чёрная неприглядная мгла и тупая, ненавистная боль в лёгких. Врач, в смешном халате с завязками сзади, на его груди кровавые пятна. Лес капельниц, пустых и заправленных, аппарат искусственного дыхания. Кардиостимулятор. В ногах Барановская с вязанием. На спицы наколота какая-то отвратительно-розовая дрянь. Я смотрю, как двигаются длинные пальцы бывшей балерины, и мне всё равно. Одного не пойму, почему в бельгийскую клинику допустили постороннего, и вспоминаю: ах да, прошёл почти год, как я выписался. Тогда почему? — Юрочка! Он очнулся! Уронив вязание, Барановская поскакала в коридор, и вскоре вся команда была на месте. Тумановы, Жоржики, Серёжи кружились у больничной койки, смешно размахивали руками, поздравляли. Я лежал и тупо смотрел на их счастливые морды, не понимая причины. — Первое, Юра, у тебя первое место! Наша жалоба была рассмотрена Союзом Конькобежцев, российские юристы сумели доказать неправоту судейства! Золото наше! — Конец Вендичи, — я скрипнул зубами и, глубоко вдохнув, откинулся на подушке. Туманов погладил по голове, сказал, что я серьёзно болен и должен как миленький пролежать в больничке по меньшей мере месяц. Тем более, благодаря победе на чемпионате Европы, я уже обеспечил себе путёвку на мировое первенство и могу немного отдохнуть, пока другие будут кусаться за оставшиеся места. — Когда ты не вышел на награждение, был громадный скандал. Мы немного подыграли, скрыв истинную причину, и демонстративно удалились с церемонии. Все решили, что ты обижен, потому рассмотрение не заняло много времени. Генка, как всегда, сказал самую суть и замолк, давая мне возможность позлословить. Не хотелось. Хотелось просто лежать и смотреть на этих людей, которые волновались за меня, и улыбаться. Я подумал о Викторе, и сердце отозвалось тихой грустью: даже после того, что узнал, я был готов простить. Права Лилия, я наркоман, Витькин наркоман, и это, увы, не лечится никакими Генкиными порошками. Теперь у палаты в частной клинике на окраине Хельсинки круглосуточно дежурил охранник, и ко мне пропускали только определённых посетителей, потому что причину недомогания держали в строжайшей тайне. Воспаление удалось подавить, хотя временами я ещё заходился громким кашлем, выплёскивая фонтаны крови из горла. Всё же, как говорили, прогноз был более чем благоприятный, и при нужном уходе и полном покое смогу оклематься к Гран-при. А ещё я много думал о Беке, представлял, как он сходит по трапу самолёта, уже без надоевшего бинта, как смешно болтается на его плече сумка. Я даже мог предположить, как изменится его сияющее радостью лицо, когда увидит газеты, когда скажут, что Плисецкий госпитализирован и ко мне никого не пускают, как он сотни, тысячи раз нажмёт кнопку вызова на мёртвом телефоне и… вернётся к себе в Канаду. И правильно! Лучше так, не видя, не зная. Потому что стыдно! Ночью кто-то тихо влез в окно. Я и спал и не спал, — скорее, в полузабытьи вновь переживал моменты прошлого выступления, — и потому замедленно среагировал на тайного посетителя. — Виктор? В свете полной луны мне показалось, что у человека светлые волосы. — Виктор, это ты? Ответь! Мне страшно! Незнакомец стоял в двух шагах от постели, сжимая в руках довольно внушительный матерчатый свёрток, перекладывая его из руки в руку, и, наконец, решившись, подошёл ближе. — Юра, не кричи, это я, Отабек, и я пришёл за тобой. Не бойся, я ничего плохого не сделаю. Только так будет лучше всего. Он шагнул вперёд, и в этот момент его лицо озарилось лунным светом, и я едва ли не заорал от ужаса. Лицо казаха было страшно изуродовано, огромный незаживший шрам сочился кровью, пересекал всю щёку, заходил даже на лоб и шею. Но самое страшное — это были его глаза. — Бека, я… прости… мне не следовало… — Молчи. Он развернул принесённое с собой полотно, накинул на меня, пеленая как куклу, затянул узлы и, обалдевшего от такого расклада, поднёс к раскрытому окну. Негромко крикнул что-то по-казахски, и я не успел испугаться, как был передан в чьи-то заботливые руки, а может, и не одни. Короче, меня похитили во второй раз, и на этот раз уже по-настоящему. Отабек так и сказал: — Я ворую тебя, потому что нет другого выхода. Мы прямо сейчас летим в Казахстан. Ага, заливай! Покачиваясь на сиденье автомобиля, я злобно сверлил взглядом непроницаемое лицо Беки. Щадя меня, он сидел, повернувшись здоровой половинкой фейса. — Без документов?! — Они при мне. И твоя одежда, кстати, тоже, друг передал, а кто — не скажу. Вот ведь завелась в моей команде крыса! Чувствуя, что всё больше и больше раздражаюсь, начал возиться, стараться ослабить узлы и хоть как-то посопротивляться. Бека вскоре заметил, перетащив меня к себе на колени, крепко обнял, так и держал, пока не вырулили прямо на взлётную полосу местного аэродромчика к маленькому, как игрушечка, самолёту с сине-золотым казахским флагом на фюзеляже. — Тебя посадят! Ты хоть понимаешь, что делаешь? — Да, — был короткий ответ.