Кровь на льду не стынет.

Отлично! Размышляя, как, наверное, сейчас Жоржик сайгачит по больничке и орёт на каждого встречного, я придвинулся к иллюминатору и стал смотреть на облака под крылом самолёта. Звякнув фарфором о металл, принесли чашку горячего кофе и горкой — бутерброды. Пинком отправил завтрак на пол; сжавшись в кресле, подтянул ноги к груди, словно закрылся в замочек. Думал: меня будут искать, не мог же казах сделать всё безупречно, Жоржик учует зацепку и обязательно меня освободит… или… Он?! Может, он и есть тот предатель, может, с его немого согласия я и был якобы похищен, а на самом деле эта ловушка совсем для другого человека? Искоса бросил взгляд на соседнее кресло — место Отабека пустовало. Вспомнив, что он буквально минуту назад собирал осколки по полу, сообразил: готовит мне второй кофе. Решил: не буду пить, и есть тоже не буду, вот пусть теперь носятся со мною, раз похитили, пусть расхлёбывают. К тому же Виктор… Вздохнул, и в сердце зашевелилась тяжёлая горькая обида. Виктор, я люблю тебя, а ты? Ты обманываешь и изменяешь мне с необычайной лёгкостью, ты даже не задумываешься, какие причиняешь страдания, для тебя это всё слишком несерьёзно, но… почему? Может, потому что никогда по-настоящему не испытывал ко мне чувства? Я лишь один из бесконечной череды любовников, а ты всё ещё вздыхаешь о Кацуки. Всё ещё сожалеешь о разрыве? С земли пришло разрешение на полёт над территорией России; естественно, в перечне пассажиров не прозвучало моей фамилии: ведь я пленник, казахский пленник, чёрт твою за ногу. — Тебе надо подкрепиться, — Бека, склонившись, поставил на столик поднос с новой чашкой и сладкой булочкой, — сядем ближе к ночи, потому будь добр, не упрямься! Покушай. — Пошёл на хуй со своей заботой, забодал вконец! Подельников своих корми, а я лучше сдохну, чем буду жрать у тебя с рук! На лице Беки не отразилось ничего: ни единой морщинки или упрямой складочки у губ, по которым я бы мог прочитать его мысли; напротив, казах, отойдя, вынул из багажного отделения толстый тёплый плед и накинул мне на плечи. — Надо беречься. Через час принесу таблетки. «Сволочь! Мразь! Дерьмо!» — шептал я под нос все известные ругательства, припав лбом к холодной пластмассе иллюминатора, чуть не плакал от бессилия. Казахи меж тем включили комедию, стали смотреть какой-то дебильный фильм на своём языке. Хохотали и вообще вели себя как последние придурки, Бека делал вид, что ему тоже весело, но глаза, так напугавшие меня в Хельсинки, оставались непроницаемо-серьёзными. — Я, между прочим, перепихнулся с Никифоровым. — Взял и соврал, чтобы хоть как-то заставить Беку отреагировать. — И мне понравилось! — Кофе остыл. Мы даже говорили на разных языках, каждый закрылся в своём мирке и не желал его покидать. — А тебе я точно не дам, вот хоть убейся! — Кушай бутерброд. — Сам жри! Тебе немного осталось, карьера-то, считай, загублена! Ты теперь не то что на лёд — за пределы своего грёбаного кишлака нос не покажешь, но не обольщайся, тебя и там найдут! Я сдам! — Юра, успокойся! Клянусь, ты попадёшь на чемпионат мира и выиграешь его, считай, что это просто краткосрочный отпуск. — Стой! Может, ты на Вендичи работаешь? Типа устранить меня задумал? На какие, спрашивается, шиши арендован самолёт? Ты у нас олигарх? Можешь позволить себе вот так запросто полетать, когда вздумается? Колись! Я хочу знать всё! — Ты просто отдохнёшь, наберёшься сил. — Та-та-та! Заткнись, скотина, пока я не раскровянил твою вторую половинку морды! Поверь, на это у меня запала хватит. Не желая меня пугать, Бека в начале полёта с помощью друзей наложил белые пластыри и выглядел сейчас уже не так устрашающе. Он и в третий раз подогрел мне кофе, молча принёс и поставил, более не вступая в оскорбительный диалог. Его друганы старались не обращать на нас внимания; закончив смотреть комедию, переключили на боевик, потом один стал слушать музыку. Другие принялись играть в нарды — дебильную игру, правил которой я не знал, и потому, как дурак, смотрел на прыгающий кубик. За этим делом меня сморил сон, и только осторожное пихание в плечо вырвало из сладкого ничегонеделанья. — Пошёл на хуй! — Мы прилетели, Юра. С сожалением посмотрев на так и не выпитую чашку кофе, потягиваясь, встал, разминая мышцы от долгого сидения, заметил на спинке кресла утеплённые джинсы и собственную зимнюю куртку. Пока кемарил, кто-то поставил рядом ботинки с меховым верхом. — Надо переодеться, снаружи прохладно, — без всяких эмоций обратился Отабек как к голой стенке. — Жду тебя снаружи. Вот перчатки. Боясь, что меня как малыша начнут одевать, при этом хватая за разные места, я тяжело вздохнул и самостоятельно натянул предложенные вещи. Щурясь от порывистого ветра, вышел на поле. Отабек стоял около машины, придерживая дверцу. — Если поедем в отель, то обломись, секса не будет. — Мы едем домой. Познакомлю тебя с дедушкой Тимуром, он знает толк в лечении. Густая холодная дымка из мелкого противного дождя встретила на выходе. Не желая доставлять мне неудобства, Бека и здесь подсуетился, подогнал машину почти к взлётной полосе. Я молча пересел на кожаное сиденье, думая только об одном — о жратве, потому что весь день делал вид оскорблённой невинности. Понимая, Бека попросил водителя остановить у одной из придорожных забегаловок и купил мне треугольных пирожков с мясом, самса называются. Ещё горячими притащил, завернув в собственный шарф. Ни слова не говоря, я надкусил один и тяжело вздохнул: в конце концов, гордость не пострадает, если немного подкреплюсь. Вкуснота! Заметив мою реакцию, казах слегка смягчился, сказал что-то чуваку за рулём на родном языке; тот заулыбался, начав бодро вилять по пустынной дороге, и вскоре мы были на месте. Оставив меня со своими подельниками, Бека быстро куда-то смотался, а вернулся с бабой. Такая низкая, наглая, увидев меня, заохала, точно покойника привезли, давай руками махать, типа выкатывайся, сейчас тебя жалеть буду. Устроила в отдельной комнате, печку переносную притащила, и давай на стол метать всякие там блюда. В серёдку плов поставила, с горкой из варёных овощей, колбасы странной, почти чёрной, нарезала, выпечки там всякой сунула. Я подумал и отказался, дохомячил последний пирожок из забегаловки и забился в угол, стреляя взглядом на каждого вошедшего. Бека сменил имидж кардинально, вошёл ко мне в каком-то идиотском длинном халате и тюбетейке. Охренеть! Я едва не подавился последним тайным куском, увидев его в национальном прикиде. Сел напротив, засучил рукава. Помолился и налил из кувшина в две пиалы пенящийся белый напиток. Одну протянул мне. — Это свежий кумыс, тебе он жизненно необходим. Лечит все лёгочные болезни и, кроме того, восстанавливает иммунитет. — Не буду. — Немного, два глотка. — Я же сказал, не буду пить твою гадость! Вид довольного жующего Беки раздражал до невозможного, а ещё эти одуряющие запахи — жареное мясо, острый соус, рис, словно золотой, наваленный горкой. Казах ел его руками, смешно захватывая маленькие щепотки и отправляя в рот, я ждал, что произойдёт, когда он нажрётся. Наверное, полезет к мне, типа обжиматься. Ну давай, попробуй; для этого я стащил маленький ножичек, который хозяйка забыла, нарезая конскую колбасу. Сжимая тёплое лезвие, трясся, гадая, когда придётся пустить его в ход. А Бека между тем, наевшись и вытерев руки чистым полотенцем, встал, указал мне на тёплую постель. — Полежи, отдохни, завтра будет тяжёлый день. На рассвете поедем в отдалённый аул, к дедушке. Я ничего не ответил, только ещё плотнее вжался в угол, угрюмо проводил взглядом закрывающуюся дверь. И пока никто не видел, подскочил к столику, двумя руками принялся жрать плов: точнее, доедать то, что осталось за казахом. Вот так я опускался всё ниже и ниже, в смысле чувства собственного достоинства. Утром всё было готово к отбытию. Увязав узлы с едой и подарками для старикана, Бека очень тепло распрощался с женщиной, предоставившей нам ночлег; кто она и как зовут, я не узнал, да и, говоря начистоту, не хотел знать. Мрачно осмотрелся в поисках машины и вздрогнул, когда из сарая Бека вывел двух лошадей, не обращая внимания на меня, навьючил на одну из них полные всякой дряни мешки. — Я не поскачу на лошади! Я не умею! — Знаю, поэтому поедешь на верблюде, в женском седле. Мягком и удобном. — Баб своих вози на верблюдах! Уж если своровал, так предоставь нормальные условия. Это тебе не средневековье. — Видишь ли, Юра, там, куда мы поедем, нет дорог, и машина там не пройдёт. Кроме того, путь предстоит неблизкий, потому не трать время на разговоры, закуси немного, а я пока доделаю дела. Вот так я и очутился промеж мохнатых горбов вонючего верблюда, покрытого ало-синим чепраком с кисточками и парой колокольчиков. Офонаревший от казахской экзотики, вцепившись обеими руками в рыжую шерсть зверю, несколько часов подряд поливал матом Беку. Животному подо мною было абсолютно плевать на всадника: как бы я ни бил его коленями, как бы ни херачил кулаками, всё так же размеренно выступало раздвоенными копытами по холодному песку степи, неся меня высоко в небе. Пару раз, подъезжая, казах протягивал мне сухие лепёшки с творогом, я брал. А чего не брать, накормленный, я могу ещё ой как долго оскорблять его спину. Ладно, буду есть — назло, а буду. — Скоро приедем, — Бека ремённой плетью показал на что-то в темнеющей дали, — смотри, вон она — дедова юрта. — Замечательно! — озлобился я, передразнивая Отабека, стал куражиться. — Типа: привет дедуля, я тут парня привёз, которого хочу трахнуть, а он типа зажался, давай, освободи нам территорию, глядишь, может, чего и получится… — Юра! Я просто везу тебя лечиться! Отабек остановился, немного не доезжая до зазывно виднеющегося жилища, развернулся и, глядя на меня снизу вверх, серьёзно объяснил: — Дед всё знает о твоей болезни. Он местный лекарь и за две недели поставит тебя на ноги, а чтобы ты не беспокоился, я уеду ночью на дальнее стойбище. Вернусь, как и обещал, через указанный срок, и мы улетим в Россию. Всё прояснил? — Всё! А ещё говорил, что любишь меня! Оставляешь неизвестно с кем, неизвестно где! Ты предатель, ты хуже Никифорова! — Прекрати нас сравнивать! Впервые я увидел, как Бека разозлился: его аж заколотило от нервов, лицо загорелось, он, не владея собой, огрел лошадь плёткой. Да так приложил, что бедная животина взвизгнула и взяла с места в галоп, рванувшись в неизвестном направлении; казаху стоило больших усилий вернуть её на место. Короче, спустя полчаса мы сидели в дебильном жилище казаха, типа просторном шалаше из войлока, и как полудурки смотрели друг на друга. Саксаул, блин, саксакул… блин, скакасал, чёрт! Аксакал оказался довольно прикольным стариканом, ничего так, проворным, быстро сообразил нам чайку. Бека шустро харчи из мешков достал, с ним по-своему поговорил. Ну, ясно как день: старпёр по-русски вообще ни бельмеса, мудак, выживший из ума! И с ним Бека хочет меня оставить на две недели?! Ё-моё, я же сдохну от скуки! — Слышь ты, дедан, я, конечно, дико рад встрече, но здесь не останусь. Можете и дальше бурчать по-казахски, а я сматываюсь. — Подожди, — встрепенулся Отабек, лживый паршивец, делая вид, что хочет остановить меня. Я же не стал дожидаться, выскочил наружу и обомлел. Какая ночь! Звёзды горят и на землю спускаются и сверкают рядом, а ещё ветер бодрящий такой, свежий, не загаженный, как в городе, и вой волков вдалеке. — Увы, их в этом году многовато, — казах вылетел за мною, но подходить не стал, остановился у двери. — Родня попросила помочь перегнать баранов с дальнего стойбища, там уже все братья Алтын собрались, ждут только меня. — Понимаю, помощь семье, как мило! — съязвил я, люто завидуя Отабеку, ведь у меня семьи не было, и вряд ли когда будет. Ковыряя в земле ногой, угрюмо сказал: — Всё равно не прощу тебе похищения. И того… давай закончим эту игру в любовь, я понял, что мне важен только Никифоров. С остальными мужиками ну никак, совсем никак. Вернись к жене, или заведи любовницу, ну хочешь, Криса оттрахай, тот будет не против. И никогда, слышишь, никогда не суйся в Россию, там ты найдёшь свою погибель! Прошу, порви со мною, спаси себя! Не в силах более говорить, я пошёл вкруговую, обходя юрту, чтобы хоть ненадолго остаться одному, и со всего размаха врезался в грудь Отабека. Оказывается, он шёл в другую сторону, и мы, обогнув с разных сторон жильё, врезались друг в друга, не разглядев в потёмках. — Юра! — Бека! Обняв казаха, я зарылся носом в его меховой воротник и заревел, наверное, впервые со дня заключения в клинике, заревел навзрыд от горького отчаянья, от злости на самого себя. — Ты хороший, даже очень! Ты заботливый, верный, ты надёжный. Ты самый лучший в мире! Но я люблю другого и всегда буду его любить! Почему я не умер от СПИДа, как Гончаров, почему не лежу в ящике из необстроганных досок? Из-за меня страдает замечательный человек, достойный счастья! Убей меня, Бека, всё равно же никто не узнает, твои друзья промолчат, а всем скажем, что меня загрызли волки! Казах гладил меня по спине и нежно целовал во вздрагивающее от рыданий плечо. — Ну будет, будет. Волков не бойся, они к вам не подойдут. К тому же собака всегда начеку — отличный волкодав, у него на счету не одна звериная жизнь. Поддерживай огонь в юрте, далеко не отходи от стойбища и дедушку не обижай, я приеду очень скоро. — И увезёшь меня домой? — Как и обещал. А теперь мне пора. Кстати, дедушка Тимур отлично говорит по-русски, он в войну на втором украинском фронте воевал, полевым командиром был. Стук копыт ещё долго раздавался в непроницаемой чёрно-чернильной казахской ночи. А я вернулся в юрту, сел у разожжённого горячего очага и всё думал, думал, думал о том, как Бека скачет сейчас один через степь, где, возможно, его поджидают оголодавшие волчьи стаи. Где так просто заблудиться и замёрзнуть. Пропасть без вести. Разомлев у ярко растопленной печи и поедая комочки теста, зажаренные в бараньем сале, представлял, как мой любимый летит сквозь мглу и падающие звёзды освещают ему путь. Сердце сжималось от страха; а может, от любви? А может, я снова ошибаюсь? Почему-то я никогда так не волновался за Виктора, никогда не представляя его в национальном наряде и на коне. Дедушка Тимур, тихо напевая, жёг какие-то степные травки, и по юрте плавал пряный аромат, от которого немного кружилась голова и хотелось спать. С комфортом устроившись на узкой походной кровати, завернувшись в выделанные овечьи шкуры, я вскоре сладко задремал. А Бека, наверное, всё скакал и скакал, уходя далеко; и почему-то даже во сне моё сердце обливалось кровью при мысли, что мы можем никогда более не увидеться. Утром от ночной хандры не осталось и следа: на рассвете дед поднял меня, стащив за ногу с кровати, и, вручив ведро холоднющей воды, набранной из колодца неподалёку, приказал облиться. — Ты чё, с дуба рухнул? Я не сумасшедший! Дед не стал спорить, просто взял ведро и вылил воду мне на макушку; все матерные слова застряли во враз перехватившем от холода горле. Чертыхаясь, я принялся стаскивать с себя мокрую одежду прямо на утреннем холодном сквозняке. — Бегай вокруг юрты! — Вот ещё! Дайте мне сухую рубашку! — Не получишь, пока сам не согреешься! — Угорел, что ли? Я больной! У меня может быть рецидив! — Бегай, батыр, и побыстрее, а то околеешь! Ну и что тут поделать? Ну не драться же мне с дедом Беки. Короче, согрелся. Голый, грязный вымесил степной ландшафт вокруг юрты, дважды навернулся, приложившись всем телом о замёрзшую землю. На очередном, наверное, сотом повороте был схвачен и отведён в юрту для приведения в человеческий облик. — Зачем мне горячая вода? Вот ещё, холодной вымоюсь! — Нельзя, сейчас ты разгорячён. Даже лошади после бега не дают холодной воды. Потом был завтрак: традиционный плов и лаваш, испечённый дедом в тандыре, такой глиняной печке с дыркой на крышке, и, конечно, кумыс. Подозреваю, что Бека заранее сговорился с дедом, и потому тот заготовил этого проклятого напитка на полгода, не меньше. — Пей кумыс, он силы возвращает, а воду не пей, от неё лень да сон. Кислый вырви глаз, воняющий старой кобылой, с пенкой, бррр… гадость! А дед всё своё: — Могучим будешь батыром, табуны гонять будешь. — У меня, дедушка, даже кошки нет, а ты про какие-то табуны говоришь. — Будут, внучек, и табуны и отары. Ох и много будет у тебя скота, важным баем заделаешься. Молчу, чего с старым маразматиком спорить — он совсем как мой дедушка, только о хорошем говорит. Наверное, Бека действительно огорчился, узнав о его смерти, наверное, думал, как бы он переживал, умри дедушка Тимур. Напившись и наевшись до отвала, я приступал собственно к лечению, которое состояло в том, что я два часа гулял по степи в сопровождении гигантского лохматого пса по кличке Урус. Умная зверюга, между прочим. Дальше чем за километр меня не пускал, брал зубами легонечко за край халата и умоляюще смотрел, типа пошли обратно. Ну и как не подчиниться; тем более, в такие минуты он позволял мне вольности, например, трепать его по голове, удивляясь густоте и длине шерсти. Ростом с крупного телёнка, белый с двумя рыжими пятнами на спине и боку, Урус был псом старым, почтенным, отправленным на пенсию с должности главного охранника стада, и теперь жил с дедушкой Тимуром, охраняя его юрту. Чистопородный казахский волкодав. Со спокойным нравом и даже неким пофигизмом, он часами лежал у входа и сладко спал — или делал вид, что спал. Дедушка иногда об него запинался и по своему, по-казахски ругал, впрочем, без злобы; пёс только хвостом отмахивался от громких слов. Нагулявшись, я возвращался в тёплую юрту. Здесь меня ждали разогретое баранье сало и грубая, кусачая кошма. Домашний доктор, обтерев грудь и спину, принимался за своеобразный массаж, а скорее — натирание кожи овчиной до багровой красноты. Я стонал, про себя матерился, но терпел, замечая, что гораздо меньше харкаю по утрам, и крови в слюнных сгустках становится совсем чуть-чуть. К обеду, завернув меня в ватное одеяло, дед сажал к печи и снова поил кумысом, чашек пять, не меньше. А ещё настои степных трав заваривал, дышать над ними заставлял. Вечерами дед играл на домбре, ну такая типа гитара, только с двумя струнами. Поначалу её звуки казались мне воем мартовских кошек; потом незаметно втянулся, стал различать мелодии, а потом и вообще понравилось. Короче, две недели пролетели незаметно. Я жрал, спал, принимал массаж. Снова жрал, пил, гулял. Играл на домбре, носил тюбетейку, трепал Уруса за ушами, ловил у него блох. Временами дед катал меня на лошади под стать псу — такой же старой и слепой; но оно и к лучшему: представлю, как бы летел с неё, задрав жопу, вздумай кобыла побежать чуть быстрее. И, чёрт побери, мне это всё начинало нравиться. И даже кумыс, хотя от последнего сильно слабило и приходилось бегать далеко в степь, чтобы «серьёзно подумать о жизни». Беспокоило только одно: с каждым днём волчий вой становился всё громче и отчётливее. Дед временами выходил из юрты, вглядываясь по направлению звука, что-то бормоча на своём языке. Урус тоже временами переходил из состояния домашнего увальня в стадию «вы не забывайте, как называется моя порода», поднимал шерсть на загривке и скалил зубы — между прочим, не меньшие, чем, наверное, у самого страшного волка. Однажды дед показал мне ружьё, висящее на стенке, пояснил, что если Бека с братьями задержатся, то мы всегда сможем отбиться от хищников. — А что, и такое возможно? — В степи возможно всё, — спокойно пояснил дед; смягчившись, добавил: — С нами Урус, а с ним никакой волк не страшен. Недавно он в одиночку загрыз пять волков, остальных обратил в бегство. — Не хотелось бы увидеть повторение, — со страхом откликнулся я, думая о самом плохом. И всё же плохое само нас отыскало. Спустя два дня, войдя в юрту, дед сказал, что волчьи следы совсем близко и ежедневные прогулки лучше отменить. Я спросил, есть ли у нас второе ружьё и как из него стрелять, если что; дед заулыбался, вытащил из сундука доисторическую берданку, наверное, времён гражданской войны и торжественно вручил. — Эээ… а поновее ничего не имеется? — Хорошее ружьё. Надёжное. — Чёрта с два, тяжёлое и неудобное! А… это что? Со дна сундука дед выудил длинный штык и присобачил к стволу. — На всякий случай. Так и сказал; вообще атас, не хватало мне только бросаться в штыковую атаку, как в киношках! С сомнением осмотрев и отставив в сторону древний артефакт, я тяжело вздохнул: перспектива быть съеденным волками, о которой недавно орал, перестала быть привлекательной; тем более, лечение помогло, и я стал забывать про мучительный утренний кашель с кровохарканьем. В юрте вскоре запахло оружейной смазкой, дед на видное место положил патроны, объяснил, как их следует запихивать в ружьё. На следующий день мы провели тренировочные стрельбы, палили как идиоты в сторону волчьего воя, не видя самих волков. — Зверь нападёт ночью, подбирается тихо. Впереди идёт самый слабый, трусливый. Ты его пропусти, больших бед не наделает. А вот следующий — смотрящий. Направляет атаку всей стаи, кобель матёрый, старый. Урус его на себя возьмёт. Мы же будем поначалу отстреливать молодое поколение зверей, глупых, яростных, желающих показать себя. Здесь главное — не зевай, быстрые они страсть. Но глупые, сами под выстрел подставляются. Последними пойдут самые сильные, если патронов хватит, дело считай сделано. — А если не хватит? — Ты забыл про Уруса. — Он всего лишь собака, одна собака! — Которая стоит сотни других. Разложив подушки, дед предложил мне заткнуться и немного поспать. В последнюю спокойную ночь вой стал особенно навязчив; не сомкнув глаз, я лежал на подушке, прислушиваясь к диким голосам, и вдруг различил иной, знакомый. — Дедушка, Урус тоже воет? — Волки совсем рядом, Урус зовёт сыновей. — И скоро они типа прибегут? — День-два, дети Уруса по всем аулам раскиданы. Вздохнув, я встал, подойдя к столу, взял в руку тяжёлую берданку. Представить себе, как сейчас с разных мест Казахстана к нам движется собачья орда из белых лохматых волкодавов, было выше моих фантазий, а потому, выкинув из головы слова старика, принялся считать патроны. Вскоре первые зверюги появились на вершине холма; стоя у двери, мы рассматривали их серые силуэты, пока светило солнце. — Ишь, прикидывают, с какой стороны нас взять. Лошадку надо будет привязать поближе. Покряхтывая, дед пошёл к беспокоящейся у коновязи лошади, распутав ремённые удила, медленно повёл её к жилью. Я продолжал смотреть в сторону волков, боясь увидеть всю стаю, мне почему-то казалось их число бесконечно. Вечером наспех поужинали сухими творожными шариками и колбасой. Не спали, да и какой там сон: лошадь поминутно издавала хриплое ржание, Урус глухо ворчал, размахивая пушистым хвостом. Глядя на пса, дед предположил, что сегодня волки решатся напасть, и велел рассовать по карманам патроны на первые выстрелы. Не жалея дорогой куртки, я засунул промасленные оружейные патроны во все имеющиеся карманы, зарядил один в винтовку и сел на табуретку, положив оружие на колени. О чём я думал? О многом, но уж точно не о Беке, который должен был приехать ещё вчера; скорее всего, больше беспокоился за деда Тимура, вышедшего из юрты, и вставшего рядом с Урусом в дозор. Первый выстрел и первый предсмертный визг. Началось! Глубоко вдохнув, как перед ответственным прокатом, вскочил с табуретки и, откинув полу, закрывающую дверь, очутился рядом с дедом. Тот, опустил ствол к земле и отрывисто сказал: — Тридцать пять. Большая стая, слишком большая. — Когда ждать? — Минуты две… ан нет, смотри! Справа вдруг в тусклом свете фонаря нарисовался огромный волчара, или мне со страху он показался большим, или действительно таким был, — короче, я запаниковал, вскинул ружьё и выстрелил. Не сказать, чтобы удачно: скорее, только ранил, попав в лапу, а дело довершил Урус. Никому лучше не видеть, как разделался наш увалень с подстреленным волком, когда в пару мгновений вырвал ему горло и распорол клыками брюхо. — Молодец, — похвалил дед, то ли меня, то ли пса, а может, обоих сразу, сам между тем укладывая точными выстрелами парочку наглецов. Масляные лампы на бараньем жире давали совсем мало огня, приходилось, щурясь, вглядываться вдаль, по неясным движениям выявляя крадующегося хищника, стрелять наугад и, как следствие, тратить больше патронов, чем следовало. Где этот собачий полк, о котором рассказывал дедушка? Может, он просто соврал, чтобы я не боялся, и все эти выдумки — для легковерных русских слабаков? Отыскивая в кармане новый патрон и вставляя его в ствол, я невольно прислушивался, не раздастся ли незнакомый собачий лай, не застучат ли по степи копыта. Где оно, спасительное подкрепление? — Справа, Юра. Будь начеку! Вот они! Сразу шестеро подбираются, глаза светятся в полумраке раскачивающегося фонаря. Ползут на брюхе, рассчитывая подобраться с тыла. Снимаю двух, остальные беспорядочно бегут. Дед отстреливается немного в стороне, похоже, у него дела идут лучше, туши волков разбросаны по степи и не шевелятся. Урус сцепился с вожаком, оба седые, мощные. Не издавая ни звука, катаются по земле, норовя добраться клыками до шеи. И это, по моим представлениям, самая страшная битва — мы с дедом держим волков на расстоянии, начиняем их брюхи стальными пилюлями, а Урус реально бьётся насмерть, и здесь ни к чему внешние эффекты. — Я иду на север, ты охраняй вход. Волки отошли и хотят перегруппироваться, видать, поняли, что с налёту нас не взять. — Я боюсь! — Не ври, у тебя глаза солдата! И дед исчез, я просчитал патроны. Пользуясь временным затишьем, сбегал в юрту, забрав последние. Если волков действительно сколько насчитал, то шансы у нас невелики. В среднем на одного зверя я трачу две, а то и три пули… баста, не время об этом думать! Новая атака, на этот раз они идут строем: знают, нас мало, всех не перестреляем. И откуда в диком звере столько разумения? Вдруг приходит в голову: неужели дед был прав, и у них есть главный тактик? И чем, чёрт возьми, занимается Урус? Пса рядом не было, со мною вообще никого рядом не было, только фонарь и берданка в потных сжатых ладонях. И смерть — реальная, не стерильно-белая кафельная, а живая, злобная, грязная. Смерть пёрла на меня, воя от нетерпения, и я стрелял в упор, порой останавливая волка в последнем прыжке. Патрон за патроном отправляя в раскалённое дуло винтовки и увёртываясь от вылетавших гильз, приклад больно стучал в плечо. Наверное, будет огромный синяк. И я думал о синяке, да, вот так думал о какой-то глупости, потому что ничего иного в голову не приходило, надо было стрелять и по возможности метко. Пять справа и пять слева. — Урус! Дедушка! Почему я их не слышу, почему не работает второе ружьё, почему не доносится лай и рычание?! Неужели я остался один?! Всхлипывая, вытащил из кармана последний патрон; десяток волков окружили меня, а подойти боятся. — Чтоб вас, суки! Берданка в последний раз изрыгает огонь и замолкает. Идут, шаг за шагом, сжимая кольцо, старые и молодые, морды прижаты к земле, зубы оскалены. Я вскидываю ружьё, перехватываю его навроде копья — если и суждено погибнуть, то лучше так, не позорясь трусливым бегством. Сбоку завизжала лошадь, видимо, волки добрались до неё; трое из десяти бросились на звук, но отставшие продолжали медленно наступать, выбирая выигрышную позицию. Я ждал, безнадёжно просчитывая шансы, не давая зайти себе за спину, поворачивался лицом к основным противникам, молясь только об одном: чтобы нападали поодиночке, а не все скопом. И когда до ближайшего волка оставалось шагов шесть, не больше, сам того не ожидая, бросился в бой, действуя ножом, укреплённым на стволе, и тяжёлым прикладом. И откуда только взялось у меня такое умение, ума не приложу, уж точно никогда этому не учился — генетическая память предков, наверное, проснулась. Короче, отбивался я по первости нехило, лупил зверюг чем мог, кровища так и хлестала, визг стоял до небес. И тут вожак стаи прыгнул мне на спину, — почему вожак, не знаю, я почему-то так решил, уж больно здоров был и тяжёл, — свалил, начал рвать куртку на спине. Тут и другие подоспели. «Отвратительная смерть», — думал я, закрывая живот, уткнувшись мордой в мёрзлую траву. Почему-то других мыслей не было вообще. Волки ворчали, лаяли, кричали что-то на незнакомом языке, трясли меня за плечи, брызгали водой в лицо. И вдруг я понял, что сижу, прямо надо мною возвышается знакомый подбородок, немного заросший густой чёрной растительностью, родной шрам на щеке и любимые губы, которые ищут и находят мои. — Бека, — шепчу, потому что сказать просто нет сил, — Бека, я так сильно-сильно люблю тебя!