Кровь на льду не стынет.

Мне тепло, даже жарко, а спрашивается, почему? Потому что сижу в юрте, закутанный в шубу Отабека, несмотря на горящий очаг и пыхтящий на нём чайник, кутаюсь в необъёмный меховой воротник и стучу зубами, словно от холода. Напротив — пять казахов, начиная с самого старшего, лет эдак тридцати пяти с очень, ну очень серьёзным лицом, пьют чай и о чём-то своём, казахском переговариваются. Где Бека? Вытянув голову, осмотрелся вокруг — никого! Где дедушка Тимур и Урус? И кто это вообще такие? — Малик, Арсен, Манас, Батыр — мои старшие братья, познакомься. А вот и самый старший в семье, Азамат; Юра, поклонись ему, пожалуйста. Отабек нарисовался сразу же, как только я о нём подумал, почему-то в одной рубашке — видимо, только переодетой, с ещё заметными складками, и без шапки; поддерживаемый дедушкой, тяжело дыша, прошёл на своё место и почтительно принял пиалу из рук крайнего брата. Я смотрел на этого наглеца Азамата и его братьев, и они мне не понравились. Рослые, широкоплечие, неторопливые в движениях, чай пьют, словно ритуал какой совершают. И на меня как на дерьмо смотрят. Бека им под стать — словно и не чемпион мира в фигурном катании, а такой же дикий степняк, чабан или табунщик. Дедушка, понятное дело, что-то внукам сказал, те вдруг заулыбались и давай мне всякие там вкусности протягивать, типа конфетки. Тут и Отабек вроде как немного отошёл, осмелился заговорить: ясно как день, его нехило братцы прессуют, а он и ответить им ничего не может. Только сидит с побитым видом. — Дедушка, а они чего? — Знакомятся. Ты не стесняйся, внучек, подсаживайся ко мне, на место первого гостя. Размотав полы шубы, я подполз к деду, взял чашку и, положив первую конфетку в рот, вздохнул: — Хорошо тут у вас, жаль, что нам с Отабеком пора домой. — Да, — грустно вздохнул дед, — большое дело сделал Отабек, всех овец да лошадей перегнал на зимнюю кормёжку в долину. Две стаи волков, почитай, уничтожили. Знатный парень наш Бек, важный из него казах получился. По случаю надо сабантуй устроить. Сабантуй — это праздник такой, я когда-то читал. Там типа конные скачки устраивают, кумыс пьют, опять-де борьба национальная, короче — скукота. А у меня кубок Токио накрывается медным тазом! Если не буду в Японии самое позднее двадцать седьмого декабря, считай, капец! Выцарапав Беку из родных объятий, ближе к вечеру отвёл его в степь и твёрдо спросил: — Когда? — Послезавтра в ночь улетает твой самолёт. — А твой? — Не знаю. Объясню после праздника. Словно это и не Отабек, а какой-то чужой мужик, отстранённый. Может, братьев боится? Схватив друга за рукав, я зло зашипел: — Хватит с меня вашей экзотики! Сейчас пойду и скажу, чего ты от меня добиваешься, твоему Азамату, и посмотрим… — Нас закопают по пояс в землю, а потом побьют камнями. — Сдурел, чо ли? — Таковы законы, и не нам их обсуждать, поэтому, пока здесь моя семья, ты мой друг и гость, разумеется. Прости, что вовлёк тебя в этот бардак и сам теперь не знаю, как выбраться. Наш поцелуй видели многие, я едва смог оправдаться. Ясно как день: дело дрянь, Бека трясётся за меня, ну и за себя тоже! — Значит, только друзья? А знаешь, меня это устраивает! Продолжай и дальше изображать послушного внука и тихого младшего брата, а ты ведь самый младший в семье, да? — Юра, я много думал над твоими словами. Нам и правда хватит играться в любовь! В любовь не играют — она либо есть, либо нет, и третьего не дано.  — Ну наконец-то дошло! — выдохнул я с напускным облегчением, а сам внутренне сжался от страха. Неужели Бека решил меня оставить, и на этот раз по-настоящему? Испугался родни? Осуждения своей веры? На девке-лесбиянке жениться не струсил, а со мною, значит, «поматросил и бросил»? Закусив губу, я гордо вскинул голову и посмотрел в степь, расстилавшуюся до горизонта. — Отвези меня в аэропорт. — Завтра после праздника уедем ночью, деда я предупредил, он даст нам самого быстрого коня. — И верблюда! — Про верблюда придётся забыть, если хотим уйти живыми. Короче, напугал меня Бека до усрачки; особенно муторно стало, когда к дедовой стоянке стали съезжаться гости: всякие там казахи, казашки, казахчата. Ставили новые юрты, костры жгли. Плов готовили. Бека слинял, неподалёку тусовался со своими, а за мной тайно приглядывал, ну, чтобы не обидел кто. Дедуля тоже не промах, братьям Алтын ружьём издали погрозил — дескать, только суньтесь, заразы. В суете подготовки сабантуя я как-то потерялся и, когда поздно вечером заметил огонёк в степи и одиноко сидящего у него человека, решил излить незнакомцу душу. Рассчитывая, что тот вообще никак не фырчит по-русски, только приготовился грязно материться, как вдруг все слова застыли на языке. Это был дедушка Тимур, и он сидел перед мёртвым Урусом. Пёс, завёрнутый в дорогой узорчатый ковёр, лежал у его ног. Уйдя подальше от шума, дедуля выкроил время, чтобы достойно похоронить пса в неглубокой ямке у подножья маленького холма. Рядом бродила целая свора огромных белых с жёлтыми пятнами кобелей и жалобно выла. Понятно — те самые его сыновья, а может, внуки, кто их разберёт. — А, это ты, Юра. Садись рядом. Вот ведь дела какие: умер наш защитник, загрыз его волк. — Урус теперь в собачьем раю? — Не знаю, Коран об этом не говорит. — А о чём он говорит? Например, о любви — там написано? — Написано, да только не о вашей с Беком. Боюсь, наломаете вы дров. — Вы знаете? — О чём? — Ну, о наших… отношениях? Дед глубоко вздохнул, вынул из кармана кисет с тёртым табаком, молча скрутил папиросу. Подумал и не стал прикуривать, убрал обратно в карман. — А какие у вас отношения? — Да… я и сам не знаю. Люблю я, наверное, Отабека. — Наверное? Плохо. И мы замолчали; я сидел, глядя на мёртвого пса, и чувствовал, как жгуче чешутся глаза, то ли от дыма, то ли от слёз. — Бек как шайтан ринулся к тебе, безоружный вскочил в самую свалку волков. Голыми руками раскидал матёрых хищников. На нём порвали халат, грудь зубами исполосовали, руки прокусили; а он, как до тебя добрался, обнял, спасая, закрыл своим телом, пока наши добивали зверьё. М-да, а потом… вот ведь какое дело — не удержался и поцеловал. Азамат, старший в семье, батыр опытный — не зря двадцать лет в Астане прожил, понял всё и раньше всех. Вызвал Бека на серьёзный разговор, пока мы сидели в юрте, пили чай с конфетами, у коновязи вложил младшему брату разумения, плетью по голым плечам и спине за поцелуй, да так, что не подоспей я вовремя — забил бы насмерть. Уходить вам надёжа, и побыстрее. Завтра, как начнётся кокпар, бегите. Да поможет вам Аллах. Вместе с дедом мы опустили Уруса в могилу, закопали, бросая комья земли на красно-синие разводы ковра. Семья Отабека сейчас пугала меня гораздо больше, чем семейство волков, и если дед Тимур прав, то нам действительно надо делать ноги, и порезвее. Спал в дедовой юрте, у него под боком, завернувшись в старую кошму. Из двери нос боялся высунуть, Бека тоже не заходил: где он и что делает, оставалось загадкой. Утром наспех поели, слушая голоса, доносящиеся снаружи. Меня предупредили не лезть на рожон, стараться быть незаметным. Но, беспокоясь о судьбе любимого, я всё же нашёл выход; точнее, его нашёл дедушка. — Переодевайся! Притащил, пыхтя как паровоз, сундук с чьими-то ношеными шмотками и поставил посередине юрты. — Дедуля, это же бабские тряпки! — Правильно заметил, и ты их наденешь. Лицо закроем чадрой, никто из наших не посмеет поднять её. Как только игра закончится, я тебя тайно выведу в степь и посажу на коня. Езжай потихоньку, а Бек догонит. И ушёл. Я покочевряжился немного, потом плюнул на условности, разделся и принялся натягивать на себя чужие одежды: юбки там всякие, кофту, сверху халат без рукавов, шерстью вышитый; и только дошёл до платка, как вдруг войлок, закрывавший вход в юрту, отлетел в сторону, и вошёл Азамат. Его лицо не предвещало мирной беседы, и потому я потянулся взять в руку нечто тяжёлое и желательно острое. — Юрий Плисецкий, — даже не спросил, а скорее утвердительно рыкнул он, — ученик Никифорова, известного своим развратом. Говорил я братцу: не суйся в их российский голубятник, — не поверил, а теперь и сам обезумел, любовника к деду притащил представить, как будущего супруга. — Эээ, мы вообще-то не любовники, — угрожающе двинулся я на Азамата. В конце концов, я не Бек и сдаваться не намерен, и если придётся драться, то хуй с ним, я готов. — Неважно, Бек поцеловал тебя в губы. Наша семья опозорена! Я буду жаловаться кадию, вас приговорят к тюремному сроку. Хочешь посидеть в казахской тюрьме, нежный русский мальчик? — Заткни хайло, урод! Давно кровавыми соплями не умывался? Могу обеспечить! Зря, конечно, я нарывался: во-первых, брат Беки старше меня в два раза, во-вторых, здоровый как медведь и злобный как волчара; но, чёрт возьми, я тоже не зайчик! Видимо, впечатлённый резким отпором, Азамат временно заткнулся, сверля меня глазами, и заговорил на тон тише: — Ты украл моего брата, он забыл наши законы и обычаи! — Украли как раз меня! И не Бека сейчас сидит под Москвой, пирожки с капустой трескает, а я степь топчу, хотя больше всего на свете мечтаю очутиться в Токио на тамошнем льду. — Значит, ты не любишь его? Забавно выходит. Дед тут семейный совет собрал, всех настраивает на мирный лад, дескать, простить вас надо и понять, а ты, оказывается, тотчас готов сдать брата, испугавшись моих слов. Бедный Бек, не везёт ему. Дрянь ты, Плисецкий, дрянь редкостная. И вышел, я так и остался с дурацкой чадрой в руках, со сжатыми в кулаки пальцами. Стою, значит, а что делать — не знаю. Может, действительно, пока все заняты, сесть на первую попавшуюся лошадь и потрусить в степь? Кто знает, может, наткнусь на такие же юрты, попрошусь на ночлег, узнаю дорогу в город. А оттуда позвоню Генке, попрошу выслать мне деньжат на билет; если жалко, то и на поезде доеду, надо только паспорт свой найти. И вот засада: все мои бумаги у Беки, а он неизвестно где ошивается, подойти ко мне боится, чтобы не испачкаться об извращенца! Что ж, надо его найти, и чадра мне в помощь. Напялив поверх халата ещё один, тёплый, закутавшись в чадру по самое не балуйся, вытек из юрты и, подражая бабам, начал семенить ногами, отыскивая знакомый силуэт. Как назло, попадались всё какие-то незнакомые типы, все куда-то спешили, гомон казахский резал ухо, хотя должен был бы и привыкнуть к нему. Подхваченный толпой, я был вынесен на ровную площадку, утоптанную множеством ног и лошадиных копыт. Посередине площадки уже собрались всадники, числом двадцать, не меньше; медленно проезжая по кругу, поднимали руки в приветствии и громко кричали. Не желая участвовать в их игрищах, я рысцой обежал зрителей, и снова Беки среди них не было; пришлось даже залезть на валяющийся очень кстати ящик, поднявшись на цыпочки, ещё раз с высоты осмотреть присутствующих. Ну нет его, и всё! Азамат прибил, что ли?! Чувствую, получит он от меня люлей, вот прямо сейчас пойду и разберусь! И насрать, что будет потом, в тюрьму или, как Уруса, закопают под холмиком! И только я собрался с наглой решимостью отметелить старшего брата Беки, как увидел его собственной персоной рядом с любимым. Оба брата въехали в круг играющих, сидя на низкорослых рыжих жеребцах и, разойдясь по разные стороны, встали друг напротив друга, типа за разные команды играют. Зрители прекратили орать, расселись, подложив под жопы коврики, а я остался стоять, как на постаменте, на своём ящике — ну прям Ленин на Финляндском вокзале, ни дать ни взять. Чадра как флаг развевается. Дали сигнал, и тут такое началось, короче, безобразие это называется «козлодрание»: ну реально берут несчастного козла, значит, рубят ему голову прямо на арене, живодёры чёртовы. А потом давай его ещё тёпленького таскать то в одну сторону, то в другую. Нет, ну ладно бы правила хоть какие были, а то ведь совсем без понятий: друг другу в морду бьют, плётками по рукам хлещут, а всё из-за чего — каждому вонючего козла охота ухватить, точнее то, что от него осталось — тушу в крови. Я постоял немного, подумал и решил — ну и хрен с ним, с паспортом! Судя по остервенению, с которым казахи дрались за грязную шкуру, мне за выпендрёж могут вломить не хуже, и кто знает, может, следующим козлом буду именно я. Потому, задрав юбки, попытался экстренно сползти с ящика, и вот незадача — зацепился подолом, юбка возьми да порвись, в самом неподходящем месте. Значит, держусь я за юбку, чтобы окончательно не упала, а шум всё ближе и ближе, этим придуркам арены оказалось мало, и они зараз разметали первые ряды зрителей, кого-то потоптали, кого-то огрели плёткой и, короче, добрались до меня. Мне бы бежать, а я юбку отодрать не могу; ну, стою так и думаю: допрыгался, Плисецкий, волки тебя не загрызли, значит, лошади затопчут. Смотрю, а впереди всех Отабек скачет, и туша та у него под брюхом жеребца висит, блин! Не знаю, радоваться мне или отходную молитву читать! Застыл я на ящике, жду, ещё немного, и он меня сшибёт, а Бека так аккуратно нас обогнул и тушу, значит, кинул мне под ноги. Тут все начали орать, Отабека с коня стащили, принялись руки жать да по спине хлопать, а он морщится и через боль смеётся. Я подождал немного, а потом закричал с постамента: — Чего, дурак, лыбишься, я со страху чуть полные штаны кирпичей не наклал! Отдавай мой паспорт, живо! Бека замялся и начал что-то отвечать на казахском. Наверное, типа «не обращайте на него внимания, он сумасшедший», чем разозлил меня окончательно. Отодрав юбку, спрыгнул с ящика, упёр руки в боки и грозно так на него надвинулся: — Я у… е… з… ж… а… ю!!!!!!!!!! — Погоди! — при всех Бека нежно взял мои руки в свои и слегка пожал. — Нам больше никто не причинит зла, сегодня я выиграл. Козёл мой. — От козла слышу! Отдай документы, я еду в аэропорт, один! Вокруг все начали шуметь, пихать меня локтями, дескать, веди себя прилично, урод, а я разошёлся окончательно, едва ли не с кулаками на Беку полез. Смеясь, он вдруг схватил меня на руки и ну крутить, здесь я окончательно офонарел. Значит, за поцелуй голову с плеч, ну или тюремный секс, как предлагал Азамат, а за бесстыжее лапанье интимных мест — хиханьки и хаханьки? Ага, а извращенец-то здесь не я! — Мы победили, мы победили, — напевал Бека, продолжая меня кружить, и только голос старшего брата остановил эйфорию: — Идите в юрту, попрощайтесь, там всё готово. Чего готово и для чего готово, блин, в очередной раз сердце сделало смертельный кульбит. — Поздравляю, — только и сказал дед Тимур, потом вручил мне мешочек маленький, настойчиво сунул в руку и, обняв по-стариковски, громко выдохнул на ухо: — Береги Бека, он ради тебя всем рискнул и выиграл. Чего выиграл, когда и зачем, не сказал, только вывел нас к людям, столпившимся у юрты, что-то прокричал по-казахски; девка, непонятно откуда взявшаяся, опрокинула на меня тазик с конфетами, мужики мелочью посыпали дорогу, и Бека торжественно подвёл меня к красивому белому коню. Ну, теперь всё встало на свои места: дескать, прощание мы тебе организовали, а теперь уёбывай на все четыре стороны. И так мне стало обидно: ну ничего же я им плохого не сделал, вон, даже юрту от волков защищал. Дедову кобылу-старуху спас, а меня под зад коленом. Ну и хер с вами, ну и пошли вы все, и вообще русский я, и я еду домой. И пока растравлял душу, Бека уселся позади и, взяв повод, медленно повёз со стойбища. Последнее, что я услышал — это печальный звук домбры. — Не прижимайся ко мне, предатель! — Юра, всё хорошо, не надо бояться! — А я и не боюсь, очень надо! Просто не хочу ехать с тобой в одном седле. Слезай, а если не слезешь, то я пойду пешком. — Потерпи, немного осталось, скоро будет улус. Там отдохнём. Ну, в принципе, тащиться по холодной степи в двух халатах и рваной юбке тоже как-то неразумно, и потому, немного повыступав, я остался на прежнем месте, время от времени пихая Беку в живот. Спали в степи, Бека напутал что-то, и долгожданный улус так и не появился ни к вечеру, ни к ночи; короче, положив голову на плечо казаха, я нервно вздрагивал в такт шагов лошади и просыпался раз, наверное, сорок, пока ехали. К утру казах сказал, что коню надо отдохнуть, тогда мы, разведя костёр, устроились в степи по-походному, разогрели на углях лепёшки, плотно позавтракали. Клонило в сон; пользуясь тем, что я, хоть и немного, но отдохнул, Бека нагло устроил голову мне на колени и, зевнув, закрыл глаза. — Если увидишь волка, кинь в него горящей палкой, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. Ничего не оставалось делать, как подбрасывать немногочисленный хворост в костерок и любоваться на раскинувшегося у ног дорогого человека. Бека, наверное, специально не стал бриться, чтобы шрам было не заметно; смешно было видеть его заросшим и в то же время приятно. Чувствуя в груди сладкую радость от лицезрения спящего, осторожно погладил жёсткие волосы на затылке, тёплую щёку, наклонившись, ощутил дыхание. Я поцеловал Беку в щёку и замер от счастья. Я люблю? Люблю, а Никифоров пусть идёт огородами! Спустя два дня мы стояли в здании задрипанного местного аэропорта, поджидая свой рейс. Вспомнив про подарок дедушки Тимура, я хотел развязать мешочек, но Бека не дал. — Откроешь, когда будешь в воздухе. — С чего бы такие жестокие условия? Ты ведь знаешь, что там? — Знаю и потому… ой, слушай, объявляют твой рейс! — Наш рейс?! — Твой, Юрий. Ты летишь в Москву, оттуда транзитом в Токио, тебя встретят, я уже связался с Геннадием Паничкиным. — Ты… остаёшься в Казахстане? — Всё будет зависеть от твоего ответа. Дай мне знать, когда прилетишь и рассмотришь подарок, тогда я буду знать, как поступить. Удивлённый сумбурной речью казаха и немного расстроенный одиноким рейсом, я поплёлся к трапу; на ступеньках задержался и оглянулся. Бека стоял у стеклянного огромного окна и махал мне обеими руками. И так захотелось бросить всё, сбежать вниз, броситься к нему в родные объятия, зацеловать родные любимые губы, аж в животе заломило от желания. — Молодой человек, не задерживайтесь. Не могу оставить! Люблю! Бека, какой ответ ты от меня ждёшь? Торопясь, я развязал подаренный мешочек, опрокинул на ладонь. Вот оно — тяжёлое кольцо из самородного золота. Глупый, глупый казах, и трусливый к тому же! Разве так делают предложение руки и сердца? Хотя… я не привередливый. Кусая губы и одновременно пытаясь улыбнуться, надел подарок на безымянный палец правой руки и высоко, как победитель, поднял её над головой. Кольцо сверкнуло на солнце, бросая огненный солнечный зайчик на стоящего внизу человека.