Кровь на льду не стынет.

В массе летящих в самолёте казахов я выделялся не особо. Первые неудобства поджидали на земле: ну, хотя бы в выборе туалета. Забыв о маскирующем наряде, я, естественно, попёрся в мужской, и тут мне так заметили, что-де женский немного в стороне и не дело молодой девушке… короче, вылетел пулей, так и не облегчившись, и галопом поскакал по коридору, задрав юбки чуть ли не до пояса, показывая всем одетые под них штаны и старые кроссовки. У терминала таможенников меня ждал Генка; без досмотра, только подмигнув служащему, отвёл в сторону и расхохотался: — Ну Бек даёт, какую жену себе заграбастал! — Я не жена, и хватит на меня пялиться. Здесь есть магазин, чтобы купить нормальные вещи? Отсмеявшись, Генка указал мне на свёрток, висящий у него на плече. — Здесь всё, что надо, иди в туалет. Ха-ха-ха, в женский. Если бы не чадра, я бы испепелил злобным взглядом куратора: считай, этот алый плотный кусок шерсти спас Генкину рожу от ненавистного жара. Вырвав свёрток, метнулся к известным дверям и уже там, закрывшись в кабинке, с наслаждением содрал с себя всё казахское, смотал и бросил в урну. Немного успокоившись, умылся, пальцами расчесался, отбросив непослушную чёлку. Не желая оповещать органы о недавнем решении, снял золотое кольцо и, спрятав в дедушкин мешочек, убрал в карман. Готовясь к непростому разговору с Генкой, я придумал сотню доводов в защиту Беки, был готов соврать, что чуть ли не сам сбежал в Казахстан — и наткнулся на стену молчания. Отобрав у меня паспорт, Жоржик быстро зарегистрировал нас на токийский рейс, не дав опомниться, засунул в салон второго самолёта, усадил к иллюминатору, словно я снова мог сбежать, а сам устроился на крайнем сиденье, вытянув в просвет ноги. Вымотанный бессонными ночами в степи, я вырубился мгновенно, уронив голову на край кресла, под разговоры на русском и японском вскоре начал сладко посапывать, зная: Генка с поста не сойдёт и будет бдеть аки сторожевой пёс. Где-то к середине полёта, решив немного размять затёкшие ноги, я принялся медленно расхаживать по проходу взад-вперёд, особо не рассматривая пассажиров, и удивлённый то ли вздох, то ли вскрик остановил монотонное движение: — Кацудон? Да! Это был он — полинявший, с выпирающим животиком в тёмном обвислом свитере; рядом сидел его нынешний сожитель — дядька в очках, такой же пухлый и простоватый с виду. Я перевёл взгляд на их спутника: — Гашек Домбровски? Мальчишка, не смущённый тем, что кто-то знает его имя, резко обернулся и прямо посмотрел на меня. Вежливо так заметил: — Извините? — Гашек Домбровски, дважды чемпион юниорских? — Да, но кто вы? — Он Юрий Плисецкий, — встрял кацудон, голос показался мне глухим, даже испуганным. Склонив голову к плечу, я нагло с минутку рассматривал будущего удачливого соперника, лицемерно растянув улыбку до ушей. — Приятно познакомиться, едем на один лёд? Парень заметно стушевался: видимо, моё имя его сильно задело, и потому он не мог подобрать правильных слов. — А… ну да. Да… конечно. — Надеемся на токийское золото? Зря. Чувствуя, как нужна поддержка подопечному, свинорыл заворочался в кресле, недовольно поджимая губы, словно попробовал кислейший лимон. — Юрий, ты, я смотрю, окончательно выздоровел. И ведь знал, сука, как меня поддеть. Сволота японская. — Ага, в полном порядке. — Виктор будет рад, он сильно за тебя переживал. — А ты? Быстренько нашёл себе другого? Что так? Характерами с русским не сошлись? — Пожалуйста, не надо быть таким жестоким, ты ничего не знаешь. — И ты тоже не знал, когда влез между нами! На что ты надеялся, когда лёг под Витьку, как проститутка с Тверской? Нынешний супруг японца с настороженным интересом смотрел то на кацудона, то на меня, выражая своё возмущение в шумном дыхании и пожимании руки Кацуки. — Вы оба обманули меня! — выведенный из равновесия, едва ли не запричитал Юри, цепляясь за Гашека и владельца прачечных. И тут его прорвало: — Виктор никогда меня не любил, ему нужен был лишь кто-то с именем Юрий, чтобы он мог беспрепятственно орать при оргазме: «Юрочка, золотой мой мальчик!» Я ненавижу его! И тебя ненавижу! Почему ты не трахнулся с ним тогда, когда вы в первый раз приехали в Хасецу? Я бы пережил, успокоился и смог найти истинную любовь! Вы, проклятые русские, украли у меня пять лет счастливой жизни! Дело дрянь. Похоже, у кацудончика ещё не перегорело чувство к Витьке; я заметил, как он старался из всех сил скрыть истинные мотивы дурацкой перепалки. — Ладно-ладно, не гоношись, что было, то прошло. Мы все вели себя как придурки! Теперь надо думать о будущем, вот ты летишь в Токио, заметь — из Москвы, а что ты там делал? — Я не обязан отвечать на твои вопросы. Впрочем, секрета нет: мы были там с целью развития бизнеса. — Ну да, в России грязного белья много, не перестираешь. — Мой супруг — владелец химчисток! А Гашек — приёмный сын и, как ты заметил, лучший из юниоров, а скоро и во взрослом разряде возьмёт золото. — Ты его тренируешь? — Не совсем, но музыку и хореографию поставил. И как только разговор коснулся фигурного катания и новоявленного чуда японского спорта, Кацуки заметно успокоился: видимо, нащупал почву, чтобы, вернувшись к больной теме, поиздеваться надо мною. — Ему шестнадцать, как было бы и тебе, не получи ты травму. Кстати, а что произошло? Ты вдруг так резко исчез после Гран-при… — Не твоё дело, здесь нечего обсуждать. Встретимся на чемпионате. Вернулся я в ещё большем раздражении, чем был в начале пути, бухнулся в кресло и потребовал у Генки наушники, чтобы хоть как-то отвлечься. Куратор ухмыльнулся: — Сначала разговор, потом музыка. — Ещё один. У вас что сегодня, вечер приятных встреч? — Это моя последняя поездка. Потом тобой будет заниматься Середа, мужик крайне неприятный. — Прости. — И я вдруг почувствовал некую грусть от скорого расставания с Жоржиком: всё-таки он мне не чужой, как-то срослись душами за последний год. — Ты здесь не при чём, незачем винить себя. Это всё старуха, нашла способ отомстить. Небось и тебе уже напела, какой я подлец, что бросил её бедную. — А разве не так? — Гмм… — невнятно рыкнул Генка и уставился на спинку кресла перед нами, — я любым способом не должен был выпустить Барановскую в международное турне, делишки за ней водились. Опять же Яков уже тогда смотрел, как бы на пару с женой удрать из страны, — одним словом, это просто задание. — И ты его с блеском выполнил? Генка грустно усмехнулся. — Чёрт, как же хочется курить! По решению сверху я сломал обе их личности. Лилия вскоре забеременела от меня и во всём призналась Якову, хотела быть честной. Тот вызвал меня на дуэль — ну, знаешь, и в наши дни случаются подобные казусы. — Дуэль состоялась? — Я похож на идиота? Всего лишь немного толчёного стекла в пуанты, и пропитка мыска глицерином. Её падение запомнили все, кто пришёл в Большой на «Раймонду». Прощальное фуэте с окровавленными стопами было великолепно. Она протанцевала почти половину акта, я видел её слезы, её немой вопрос ко мне: «За что?» «Так надо, — хотелось кричать в ответ, — я такой же, как и ты — раб системы». И я ждал, я уже был готов прекратить этот балаган, когда она вдруг упала со сцены. Кость напополам. Уже в больнице — выкидыш на пятой неделе. Яков с бутафорским пистолетом, безумный, готовый убить. Давно это было, пора бы забыть, но порой я просыпаюсь в холодном поту — воспоминания, знаешь ли. — Поэтому Барановская закончила карьеру? — Для балерины перелом бедра смертелен, хотя баба она с характером. Не сдалась, переехала в Питер, начала всё сначала, вот только мужиков у неё больше не было. Двадцать лет, считай, прожила одна, без семьи и детей, никого не подпускала к себе, и вдруг — ты! Ты впрыгнул в её жизнь, как в уходящий вагон, ты дал ей если не счастье, то хотя бы возможность реализовать себя в любви, и за это я прощаю вам побег, ставший моей лебединой песней. Смотри, я, оказывается, умею прощать. Я ничего не хотел говорить, да и зачем? Расспрашивать Генку о том, чего он стыдится — свинство, пусть останутся недочитанными странички их странного романа. Вздохнув, я опустил голову на Генкино плечо: — Мне будет тебя не хватать. — Я научу тебя, как защищаться от Середы и ему подобных. Токио встретил снегом с дождём; в гостинице я нашёл всю нашу команду в полном составе. Так, словно ничего не случилось, поздоровался, и они ответили буднично: дескать, давай, Плисецкий, каникулы закончились, иди вкалывай. И словно меня не похищали, и я три недели не жил среди волков. Короче, Туманов принялся ставить мне показательную; Лилия — вот ведь скрытная баба — на Жоржика даже не взглянула, меня обняла за плечи и увела к себе, напоила чаем с душицей. Только ей я показал кольцо, чем вызвал слабую улыбку на бледных губах. — Всё-таки сделал выбор. — Сделал, Бека — моя судьба. Люблю его. На этом и порешили, и больше не возвращались. Я тренировался с утра до вечера, уставал зверски, часто видел на катке Гашека. Парень действительно был не промах и мог составить нам с Вендичи конкуренцию в недалёком будущем. Обрадованный моим знакомством с приёмным папочкой Кацуки, в моменты отдыха пацанёнок старался подъехать поближе, даже перекинуться парой слов. Дурачина — считал, будто бы я поддержу его, как старший товарищ; я же только исходил злостью на талантливого соперника. Скоро нарисовался и Розарио — неотразимый, очаровательный лицемер; перечмокал всех тренирующихся, мне кивнул издалека, дескать — с тебя достаточно. Стараясь не обращать внимания на этих двух, я, повторяясь, впахивал как вол, разве что лёд не плавился под лезвиями от многочасовых тренировок. Всегда первый, пока все спят, в пятом часу самолично шнуровал коньки; приняв от тренера наставления, начинал день с серии сложных вращений, спустя пару часов переходил к пируэтам и, когда появлялись первые соперники, уже успевал отработать большую часть программы. Я торопился — Вендичи буквально дышал мне в спину. Он привёз на чемпионат новые элементы и, пока его юристы договаривались с комиссией по допуску, с блядским вызовом поглядывал на меня. Опять же проклятый кацудоновский Гашек с улыбкой параноика выделывал кренделя так, что все ахали. Время летело незаметно, приближалось двадцать седьмое декабря, день начала квалификации. Посаженный на жёсткую диету с целью сбросить несколько килограммов, нажранных на бешбармаках и баурсаках, голодный и злой, к тому же измотанный многочасовыми тренировками, взвинченный успехами конкурентов, я лишь вечерами обретал более или менее шаткое психическое равновесие, когда получал от любимого смешливую СМС-ку, пожелание спокойного сна и уверенный настрой на победу. Бека обещался приехать прямо к началу соревнований: спортивные пары, к моему горю, тренировались не в Токио, и чтобы встретиться, мне бы пришлось целый день трястись в вагоне скоростного экспресса. Я не мог позволить себе подобной роскоши, оттого становился все несноснее и придирчивее, встревая в скандалы даже на пустом месте. Только Лилия понимала; временами мне казалось, она относится ко мне как к сыну, — а может, это и действительно так было, — и потому, когда я влетел к ней с визгом: «Бека завтра прилетает! Просил встретить его в аэропорту», не стала кудахтать, типа «какое счастье» и всё такое, а просто мило улыбнулась: — Я поговорю с Тумановым, он тебя отпустит. Но только на одну ночь. — Спасибо, спасибо, спасибо, — взахлёб приговаривал я, перетрясая свой небольшой гардеробчик, пытаясь найти нечто подходящее для грандиозной встречи. А потом был набитый до отказа вестибюль аэропорта Нарита, тот самый, до которого шестьдесят километров пришлось пиликать по трассе в дорогущем местном такси. Генка, не спросясь, увязался за мною; зная его задачу, я особо не возражал — и так куратор знал слишком много, а может быть, и вообще всё. Я даже предложил ему место в такси, и всю дорогу мы не разговаривали. Просто не хотелось портить начинающийся день. Да… как я и сказал, Нарита был забит до отказа; мы, волнуясь, протиснулись к информационному щиту, на который смотрело, может быть, не меньше трёхсот человек. — Борт номер сто тридцать седьмой из Казахстана задерживается из-за неблагоприятных погодных условий, — изрёк на идеальном английском языке японский диспетчер и поблагодарил за внимание. Какое на фиг внимание! Бека! Ты где?! Что с тобой происходит?! Генка взял меня под локоть, вытаскивая из толпы: — Тайфун над Японским морем, многие рейсы задерживаются. Придётся подождать. Сходя с ума от беспокойства, я дал увести себя в маленькое кафе при аэропорте, выпил, наверное, с десяток чашек горького кофе и даже не почувствовал вкуса. Генка дважды бегал узнавать и каждый раз возвращался с плохими новостями. — Часть самолётов, те, которым удалось вырваться из шторма, будут посажены в Ханеда, казахстанского среди них нет. — А может, они просто не знают? А?! Давай сходим к диспетчеру! — Юра, нас известят! — Известят о чём? О том, что Бека разбился? — Не истери, ты сейчас не в силах что-то изменить! — Уйди! Убирайся в Токио! Ты меня раздражаешь! Не в силах выносить рассудительный тон Генки, я вскочил, чуть ли не опрокидывая кофейный столик, и пулей выскочил в обширный коридор, заполненный такими же психованными типами. Продираясь в толпе, пытаясь расслышать хоть что-нибудь о пропавших в урагане самолётах, замирая от страшных мыслей, я не чуял времени. Усталости не было: несколько часов на ногах, без малейшей надежды присесть, бесцельно шатаясь из одного конца аэропорта в другой, я точно слепой натыкался на спешащих людей, пинал их чемоданы, слыша проклятия, летящие в спину, и думал только об одном. А вдруг Бека погибнет?! Его самолёт рухнет в море, и только обломки обшивки будут плавать на поверхности. Вдруг спасатели поднимут с глубины истерзанные волнами тела пассажиров, чёрные, раздутые от влаги; вдруг будет опознание? Смогу ли я найти Беку?! Смогу ли переворошить несколько десятков полуразложившихся тел, чтобы найти единственного? Смогу ли узнать? И что потом? Из динамика донеслось: — В связи с ещё более ухудшающимися погодными условиями аэропорт Нарита закрывает все взлётно-посадочные полосы и просит извинения у пассажиров за доставленные неудобства. Люди расходятся, многие едут в гостиницу, чтобы переждать ночь, встречающие возвращаются в Токио. Я сажусь на пол, обхватив голову руками, и тупо смотрю в пол. Знаю: не уйду, пока не узнаю, и наплевать, что завтра квалификация. Какая глупость — переживать за дебильное японское золото! Мне оно нужно? Нет! Я просто хочу быть с Бекой, и для этого нам не нужны медали, звания, почёт и слава. В окна смотрят сумерки, метель ярится, почти такая же, как в России, стучит снеговыми ладонями в двойные стёкла, воет и стонет, оплакивая непонятно кого. Вскакиваю, бегу, врезаюсь в стойку регистрации. И смотрю до одурения в пустой коридор, по которому уже несколько часов назад должен был пройти мой самый любимый человек. Равнодушные белые стены словно насмехаются надо мною. — Рейсов сегодня не будет! Пустеют залы, самые стойкие понуро бредут к выходам, пора бы и мне. Взглянув на часы, отмечаю, что скоро полночь; найдя освободившийся диванчик, ложусь на бок, свернувшись клубочком. Подтянув колени почти к подбородку, пытаюсь забыться в тревожном полусне, невольно вслушиваясь в установившуюся непривычную тишину огромного терминала. Вспыхивает и тухнет освещение аварийных выходов, изредка пищат автоматы по продаже газировки, зал почти пуст. Ночь надвигается как неотвратимая беда, отчаяньем вползает в душу, и я хочу кричать, только бы перестать чувствовать это сосущее болью одиночество. — Бека, умоляю, выживи! Вернись ко мне, Бека! — беспрерывно шепчу я, глотая невольные слёзы; я готов на что угодно, только бы всё закончилось и мы снова были вместе. На шее висит золотой крестик — подарок любимого, я зажимаю его в руке и начинаю молиться. Никогда не молился, даже не знаю какие слова надо говорить, а тут вроде бы и без слов все понятно. Час ночи, два, третий. Крестик стиснут так, что белеют костяшки пальцев. Четыре, пять, скоро рассвет. В десять квалификация, и чёрт с ней! — Юра? И я понимаю, что выиграл. Передо мною на корточках сидит Бека и так осторожно трогает за плечо. — Привет, ты слегка задержался. — Нас немного помотало над морем, но в целом всё в порядке. Мы оба лжём, и оба знаем это. Зачем говорить о многочасовом сумасшедшем ожидании, о том, как я сходил с ума, как готов был послать куда подальше весь чемпионат. Бека понимает и не хочет рассказывать о том, как на одном моторе они вырвались из полосы тайфуна, как, сильно кренясь, самолёт едва ли смог доползти до посадочной полосы, как все сидящие в салоне на полном серьёзе прощались друг с другом и жизнью. А он не выпускал из рук второе кольцо, то самое, которое сейчас лежит на смуглой ладони. — Ты не передумал? Если так, то помоги мне. Глупый вопрос — разве я уже не ответил на него? Шмыгая носом от полноты чувств, осторожно натянул кольцо на палец казаха и сквозь слёзы улыбнулся. Вот такая у нас вышла неправильная торопливая помолвка, будто бы между делом, а ведь мы дали клятвы на всю жизнь. Потом я ехал на руках Беки к остановке такси, шипел и кусал его воротник, злился, что не могу целоваться у всех на виду. Мечтал — вот, возьму реванш на заднем сиденье машины; но, как только опустился, вдруг почувствовал такую усталость, что сразу сник и широко зевнул. — Поспи, — трепетно прошептал Бека. — Хотя бы час до выступления. Короче, полный плисец! Провалил я квалификацию, остался только пятым, не помогли ни Генкины порошки, ни присутствие казаха, ни усилия нашего массажиста Димки, разогревшего мне ноги. Кое-как закончив обязательные фигуры, я мрачно сошёл с ледовой арены, даже не взглянув на табло. В раздевалке у стены базарил по трубе Вендичи, выступавший по жребию первым и успевший переодеться. Заслышав шаги, обернулся: — Не узнаю тебя, Плисецкий. С чего бы такой вымученный вид? И на льду ты был, как дохлая муха. Надо было бы с ним полаяться, ну, хотя бы засветить пару раз в ухо или в рожу — чего, наверно, и добивался хитрый итальяшка; я же, вздохнув, устало сел на скамейку, сцепив руки в замок, простонал: — Устал. — Такое бывает, — Розарио тоже как-то странно сменил тон с игривого на понимающий и, сев рядом, положил руку мне на плечо. — Ты просто перетренировался, уймись. Дай себе расслабиться перед короткой программой. — Небось спишь и видишь токийское золото? — Не скрою, хочу его. Ты ведь, выиграв Европу, уже обеспечил себе место в Гран-При, теперь дай другим шанс. — Бери, могу слить тебе чемпионат. Розарио даже рот открыл, когда услышал от меня такое; сглотнув невидимый комок в горле, прошептал: — Серьёзно? — Ага, мне всего-то нужно остаться в четвёрке лидеров, место не важно. — Грацие, — изумлённо поблагодарил Вендичи на родном языке, — тогда шикарная вечеринка за мною. Смеясь, он невесомо скользнул рукой на талию и немного ниже; я даже припух от подобной наглости и хотел, как в начале, всё-таки засветить наглецу, как вдруг судьба сделала всё за меня. Схватив за шкибон, Бека в мгновение ока выволок несчастного итальяшку и уже в коридоре надавал ему таких тумаков, что все решили, будто бы они заклятые враги. В принципе, приятно, что мой парень такой ревнивый, но что делать с пятым местом? Слыша, как за дверью разнимают грандиозную потасовку, я даже не пошёл смотреть: Бека сам со всем разберётся, мне же сейчас надо что-то придумать, как сократить разрыв — ну, хотя бы до четвёртого места. — Ты переодеваться будешь? Свежий синяк на скуле сказал мне, что Розарио не сдался без боя. Я усмехнулся и, притянув к себе казаха, нежно поцеловал в наливающуюся темнотой отметину. — Конечно, а ты посторожи дверь, не хочу, чтобы другие видели. — Ты не любишь меня, — вдруг горько заметил Бека, — во всяком случае, не так сильно, как я. — Ты про Вендичи? Перестань, это был дружеский жест. — С каких пор вы стали друзьями? — А с каких пор я стал твоей собственностью? Ты запорол мою квалификацию, я не отдохнул и потому продулся вчистую! Интересно было наблюдать, как я облажался? Ну ведь понимал, что чушь порю, а остановиться не мог, принялся как потерпевший орать на любимого, как последняя стерва, как баба психованная; желая сделать ещё больнее, вообще сбрендил и ляпнул: — Виктор меня бы лучше поддержал! И замер, поняв, что перешёл границу. Схватив за грудки, как Вендичи, Бека резко приподнял меня над полом, со всей дури впечатал спиною в дверцу шкафчика для одежды. По раздевалке даже гул пошёл от удара. Его лицо приобрело тёмно-багровый оттенок; шрам, оставленный лезвием конька, чёрным зигзагом аж запрыгал на щеке. — Нет никакого Виктора! И никогда не будет! Ты — мой! Губы твёрдые, сухие, карающие завладели моим ртом; я ещё пытался трепыхаться, пинаться хотя бы, но достиг обратного эффекта, потому что у Беки встал, и это было уже очень серьёзно. Сминая меня, казах навис, загораживая собою всё пространство; перекрывая кислород, сжал рёбра до скрипа. Неужели это мой добрый и терпеливый возлюбленный, неужели я довёл его до состояния монстра, и он, как зверь, сейчас готов меня сожрать? Панические мысли, одна дебильней другой, запрыгали точно блохи в голове; принимая натиск, я сжался и в какой-то момент, подняв голову, увидел над собой качающуюся лампу в казённом круглом абажуре, полностью повторяющую обликом ту, в ночном клубе, когда Кирюха меня трахал на кожаном диване. Перед глазами встала отвратительная морда Гончарова, его ходящий кадык и бородавка с тремя чёрными волосинками. Неужели всё повторяется?! Спазм мгновенный в горле, и, не успев оттолкнуть Беку, я начал изливать на него содержимое желудка, пачкая куртку и брюки. В отвратительной массе появилась кровь, и только тогда Бека отступил, подхватив под руки, поволок в туалет. И держал голову, чтобы я мог полностью прорыгаться. — Юра, тебе легче? — Чёрта с два! Забыл, чем я болен? Могу заразить, между прочим! Чё? Не страшно? Ну я тебе на досуге расскажу про химию, вливания трижды в день, про то, как ты ссышь через катетер… — Юра! Замолчи! Всё кончилось, ты почти здоров. Забудь! У нас есть два дня, которые мы можем провести вместе, я получил выходные в счёт реабилитации. Давай смотаемся, уедем от всех, снимем номер в какой-нибудь гостинице и проведём время как любовники. — Мы не любовники! У тебя соревнования на носу, у меня короткая. Хватит, Бека, я понял: мне проще любить тебя на расстоянии. Я был раздражён, я был испуган, я, в конце концов, был смущён внезапной рвотой; я смотрел на казаха, измазанного в моей блевотине, и злился до умопомрачения. Потому что понимал: я никогда не смогу заняться сексом ни с ним, ни кем-либо ещё, вечная лампа с круглым абажуром медленно раскачивается на сером больничном потолке.