Кровь на льду не стынет.

Бека уехал, даже не попрощавшись; утром я узнал, что вся казахстанская сборная дружно отправилась к месту будущих выступлений, проигнорировав выделенные федерацией дни на реабилитацию после опасного перелёта. В сотый раз проверяя сообщения, ждал от него хотя бы краткой записки, типа «не сержусь, ну с кем не бывает, по-прежнему люблю», и прочую ободряющую дребедень. Нет! Если бы меня обругали и облевали, я, наверное, тоже бы обиделся, но не настолько же. Короче, к утру забив на любовный бред, в последний раз ткнул заветный значок и среди фанатского воя нашёл сообщение, слишком отличающееся от девкиных причитаний. «Как ты поживаешь, золотой?» И кто, интересно, мог такое накатать? Стало смешно и больно одновременно, точно с зажившей раны начали сдирать только-только образовавшуюся кожицу. Виктор, как всегда, выбрал наилучший момент, чтобы подкатить; а может, это просто судьба? Набрал, не думая о последствиях. — Вить, мне плохо. — Потерпи, золотой, скоро всё изменится. И снова пропасть, чёрная проклятая бездна вглядывается в меня. — Я, наверное, солью чемпионат, здоровье ни к чёрту. — А конкретно? С сердцем нелады? Видел твоего казаха, мрачный. Кстати, у него на пальце кольцо — вы поженились? — Не знаю. И знать не хочу. Я отключил телефон: надо было собираться на короткую программу, в которой буду выступать пятым. Какой позор! Впрочем, заслужил. Ребята из обслуги лицемерно улыбнулись, ожидая очередной идиотской выходки. Молча, не подав виду, взял коньки из тёплых рук дяди Серёжи. Сегодня я не намерен был капризничать, потому без помощи других переоделся в чёрный, порядком надоевший костюм. О Беке не думал, даже утренняя переписка с Виктором не занимала, хотелось только одного — кататься. Лилия спросила, не пора ли нанести грим, и, пока подкрашивала мне ресницы, я заметил следы высохших слёз на худых скулах. Интересно, она из-за Генки так переживает? — Хочу после Гран-При лечь на четвёртую химию. — Тебе решать. Понятно, тоже считает меня дерьмом. Сама предала Жоржика, а я, значит, херовый. Злобно оттолкнул её руку:  — Достаточно, и так красивый. — Юра, я… Что я могу для тебя сделать? — Ничего. Найдя в сумке последний пузырёк, заглотил таблетки, даже не запивая. Одни сочувствуют, другие ругают, и все не хотят понять, даже Бека, который только чудом не трахнул в раздевалке. Ну и чего застыл, Плисецкий? Иди, выкалывайся на потеху япошкам, зарабатывай стране золото. Бывает ли в жизни счастье? Бывает. Потрясающий контраст огня раскалённых софитов и стылое покрытие арены. И я посередине, один на один с самым верным и правдивым другом — льдом. Ставя на него ногу в красивом спортивном коньке, я лишь чувствую привычный мандраж и забываю всё, на страдания просто не остаётся времени. Подняв руки над головой и дождавшись первых аккордов, выпадаю из действительности: забыты Виктор и Жоржик и боль от разлуки с любимым; теперь я всего лишь ворон, птица, и полёт — моя стихия.  — Четверной флип вместо тройного! Замечательный выход из сложнейшей спирали! Юрий Плисецкий наращивает темп. И снова квад! Отлично! Стойте, кажется, я схожу с ума! Это нереально: русский прыгает шесть четверных подряд! Это слишком смело! Юрий, полегче! Голос комментатора, кажется, взорвёт сейчас трибуны, замерли все, точно заснули в сказке. Что я творю? Зачем? Рву связки, ломаю суставы, раз за разом взлетая над родной ледовой стихией. Кому и что хочу доказать? Только себе! А остальные пусть заткнутся! Три года я мысленно переживал каждую секунду каждого выступления, и вот оно, настало время — моё время! Музыка визжит и грохочет, стальные лезвия взрезают арену, оставляя в мёрзлом теле глубокие раны, шипы грызут лёд, и крики публики перекрывают басы безумного рока. Смотрите! Завидуйте! Это я, Плисецкий! И необычайное спокойствие нисходит на меня, словно смотрю на себя со стороны и словно кто иной, чужой, крутит и крутит лихие волчки, вздымает руки на прыжках, каждый раз повергая зал в ступор новым рискованным трюком, и вдруг, замерев, летит от бортика к противоположному, лихо балансируя на тонкой кромке конька, высоко, как никто другой, подняв ногу над запрокинутой назад головой.  — Невероятный по красоте и сложности бильман, Юрий даже не помогает себе руками! Нога свободно вздымается без всякой поддержки! Кто вы, Юрий? Вы волшебник? Сволочь, дрянь! Знал бы ты, каково мне даётся этот зигзаг! Как ломит длинные кисти, изящно сложенные, направленные вперёд; как дрожит, выдерживая чудовищную нагрузку, опорная нога! Плевать, никто не увидит моей боли! Смотрите, завидуйте, сдохните! — Мне холодно, — первое, что сказал я, сходя со льда, обращаясь в пустоту. Барановская оперативно накинула на плечи свою старую шаль, пропахшую сладким запахом духов. — Ты что, чёрт возьми, катал? — запричитал Туманов, поплотнее укутывая разгорячённое тело в повлажневшем от пота костюме, так же, как и «мамочка», едва отойдя от обалдевания выступлением. Подвёл к скамейке прессы, вымученно улыбаясь журналистам, усадил.  — Из регламента не выпал? — Нет, я засекал по секундомеру, ты едва-едва уложился! — Тогда хорошо. И я улыбнулся Туманову: ну просто так, просто потому, что он рядом сидит. Тренер взъерошил мне волосы, довольный усталой покладистостью. Со стороны мы смотрелись очень даже ничего, такое охренительное единение учителя и ученика; представляю, как Яков сейчас рвёт себе последние волосинки на лысине. — Почему не объявляют оценки? Сколько можно ждать? Табло вспыхивает, затем следует минута молчания, а затем… вопли восторга обрушивают восточную неторопливую публику, комментаторы как сумасшедшие орут в микрофоны, перекрывая шум трибун. — Сегодня, здесь, на арене Токийского центра фигурного катания, был установлен новый рекорд! Сегодня Юрий Плисецкий расколотил считавшийся незыблемым результат трёхлетней давности, заметьте, свой же! Русский ледовый монстр триумфально возвращается в мировой спорт! Мы любим тебя, Юрий! Принесли цветы, подарки: их было столько, что не хватало рук у всего российского персонала; а мне похер, мне всё равно. Я, вымотанный выступлением, тихо побрёл в море человеческого восторга и хотел только одного: чтобы оставили в покое. Дома, достав из минибара первую попавшуюся бутылку, не глядя, свернув крышечку, сделал несколько глотков. Пить в принципе не хотелось, а тем более напиваться, я лишь хотел отвлечься от всеобщего безумия и подумать. Занятно, раньше меня как-то не тянуло к ни к тому, ни к другому — в смысле, выпивке и раздумьям. Извинительное шампанское от легкомысленного Виктора не в счёт, тем более, более двух бокалов он мне не наливал. Теперь же я взрослый и могу себе позволить. Горько и противно, лень идти за стаканом, и потому я предпочёл надираться из горла, сидя жопой на коврике, опираясь спиной о кровать, без закуски, в одиночестве глотая обжигающую дрянь с яркой этикеткой. Потом пришёл Генка, рывком отнял у меня наполовину опорожненный пузырь, вылакал до конца; не отрываясь, сел рядом. — Чё? — Середа там… инструктирует твоих. — Когда мне ждать? — Завтра к вечеру. Генка с невыносимой грустью посмотрел на пустое дно бутылки, я всё понял и достал вторую. Водку занюхивали рукавами, передавая друг другу по очереди. — Ген, а твой глаз, он искусствам…савве…нннны…й-ый…? — Вообще-то меня Саня зовут, а глаз настоящий, с рождения, так сказать. — А… слышь… а… ты кто… по званию? — Подполковник. Был. Теперь разжалуют, да ладно: не вини себя, наши все так кончают, опять же старуха порадуется — отомстила чертовка. Водка дала в голову сильно, и оттого я вскоре прилёг на коврик, устраиваясь у Генки под боком. — Слышь… ты завтра не уезжай без меня… прощаться буду. Понимающая ухмылка исказила далеко не идеальные черты куратора. О чём он думал, я не хотел знать, хотелось просто лежать и рассматривать радужные разводы под опущенными веками. Запахло сигаретным дымом: боясь меня потревожить, Генка осторожно вытащил мятую пачку из кармана брюк и глубоко затянулся. Утром его уже не было. За завтраком я обнаружил новенького «смотрящего». Прикольный дядька: рожа кирпичом, глазища бегают, не сразу поймёшь, на кого уставился. Барановская зарёванная, щуплая как мокрая курица, сообщила, что сегодня у меня свободный день и его надо провести с пользой, например, сходить в музей. Я хотел её послать, а потом раздумал и, проклиная собственную жалость, попёрся в недавно открытую Токийскую галерею современного искусства, ну, туда, где куски металлолома смотрятся как… ну… как куски металлолома, короче… Подзаправившись в дорогущем буфете пончиками с сахарной пудрой и кремом назло Туманову и его спортивной диете, решил облегчиться в местном сортире. Ничего у них там, чистенько, вот только зеркало! И какой дурак написал поперёк стекла крупно так: «НЕОН», губной помадой тёплого шоколадного оттенка, такой же, что красит губы Лилия? Оттенок, кстати, весьма редкий, и не будь я уверен, что балерина сидит наверху и цедит жиденький чай без сахара, со стопроцентной уверенностью решил бы, что это её рук дело! Неон?! И слово какое-то идиотское, и зачем здесь написано и для кого? И чего я заморачиваюсь?! Мне оно надо?! Вспомнив о необходимости встречи с Середой, в последний раз взглянул на таинственное слово и зачем-то стёр его рукавом. Мужик слишком злобно улыбался, выставляя напоказ кривые жёлтые зубы, прямо как у дикого зверя. А ещё двигался он рывками, то медленно, как бы подкрадываясь, то наоборот, чуть ли не прыжком сокращая расстояние. Чёрт его разберёт с такими повадками, особенно если моя обслуга его почти не знала и не могла сказать ничего определённого. Понаслышке, вроде как, а чтобы вживую… короче, познакомился я этим типом, состроил кислую гримасу, когда он похвалил выступление.  — Завтра у нас произвольная, и от неё будет зависеть, сохранят ли места некоторые из здесь присутствующих, — старался нагнать страху Середа и подленько сощурился. — Объяснитесь, если вас это не затруднит, — проблеял Туманов и испуганно заткнулся, потому что Середа развернулся к нему всем корпусом, резко «прыгнул», вмиг оказавшись за спиною. — Мой дорогой друг хочет определённости? Что ж, начнём-с с вас! С сегодняшнего дня вы не тренер Плисецкого, нашего будущего чемпиона будет тренировать другой. А вы — на выход! Тут все окончательно оторопели и боялись даже вздохнуть. Середа, сволочь, измывался над притихшими людьми, как грёбаный плантатор над рабами. — Кто-то ещё хочет спросить? — Да, — встала Барановская, — могу я узнать, кому поручено столь ответственное дело? Середа не торопился с ответом, жевал синеватые губы, испорченные курением, и смотрел на Туманова. Тот, при всей слабой натуре, удар принял достойно и не расклеился, только как-то сжался в углу. — Это Виктор Никифоров! Витя, заходи! Я едва усидел на стуле; не веря собственным глазам, проводил взглядом знакомую фигуру. А Виктор, словно и ничего не было, живо прошёл в центр комнаты, знакомым жестом откинул длинную чёлку со лба и очаровательно всем улыбнулся: — Приветствую! — В таком случае я отказываюсь от должности хореографа! — отчеканила Барановская, совершенно игнорируя мою умоляющую моську. Я думал, сейчас начнут поднимать один за другим и остальные, ну там: медики, Димка, Василий Палыч, хозяйственник Смирнов, токарь, дядя Серёжа; я ждал, что вся обслуга вдруг в едином порыве скажет своё веское слово — и просчитался. Голос балерины оказался единственным. Пряча глаза, люди мяли пальцы, оглядывались, всячески показывали если не согласие, то хотя бы полную покорность новому начальству. — Я не буду выступать без Туманова и Барановской, — я, в конце концов, не тряпка, и могу позволить… — Молчать, — рявкнул куратор, развернувшись, легонько врезал мне ладонью по губам. — Ты никто, и будешь делать, как я скажу. — Ну так заставь! Давай, как с Тумановым, приведи аргументы?! Что, съел?! Нет у тебя рычагов! — Отчего же-с, желаешь почувствовать поводок, шелудивый кутёнок? Извольте-с: призовой фонд за первое место составит около десяти тысячи долларов, из них ты получишь на руки одну, что весьма щедро. Я просмотрел твои анализы, и они говорят о необходимости срочного лечения… — Хватит, я понял! — Ты не понял. Ты не понял, что, чтобы выжить, тебе нужна не одна, а десять тысяч долларов, и желательно как можно скорее. Учитывая, что предыдущие суммы ты растратил на ничтожные удовольствия! Не будет результата — не будет лечения — сдохнешь от СПИДа! Я задохнулся, слова застряли в горле. Мне хотелось убежать, спрятаться! Моя врачебная тайна вот так просто была сейчас раскрыта перед многими, а завтра об этом напишут все газеты! — Не ссы, Плисецкий, твой диагноз отсюда не выйдет, все давали подписку, — поняв, что хватил через край, Середа ослабил нажим и даже улыбнулся. — Теперь будешь выступать? — Ага, буду. А что я ещё мог сказать?! Сейчас, когда хотелось жить и по возможности как можно дольше, я готов был всё отдать за иллюзию будущего счастья. — И насчёт сердечных дел, — голос Середы немного смягчился, но я был уже на взводе и явное одобрение собственной слабости воспринял как ещё одно унижение. — С казахом покончено, слишком рискованно иметь с ним дело. Виктор обеспечит тебе необходимый ночной комфорт, мы с ним эту тему обговорили, а днём будешь изображать пламенную любовь с моей дочкой. Это и политически правильно. Последнее я не расслышал: имя Виктора и он сам, стоящий всего в паре метров и глядящий в мою сторону, окончательно свихнули мозги. — Теперь я могу уйти? Я сбежал, реально припустил рысью по гостиничному коридору, и только захлопнув за собой дверь, перевёл дух. Торопясь, набрал номер Беки и стал лихорадочно ждать окончания нескончаемых гудков. — Возьми трубку, Бека! Возьми! Наконец раздалось далёкое: — Алло? Юра? — Генку выгнали, Туманова тоже, Лилия сама ушла! — Что у тебя случилось? Ты объясни понятнее! — Виктор теперь мой тренер! Бека замолчал, и я понимал, что он мне не доверяет или не хочет доверять. Неужели спонтанный жест Вендичи так его задел? Есть ли предел ревности моего любимого человека, и почему он так переменился ко мне?! — Бека, прости, я… Кисть, туго затянутая в белый манжет со старинной запонкой, вырвала у меня телефон; с видом каменного гостя Середа поднёс трубку к уху и чётко проговорил: — Алтын, больше не звони на этот номер. Невзирая на мои отчаянные попытки отобрать аппарат, Середа, будучи вдвое выше и втрое толще, отбросил меня как котёнка и, уже не торопясь, пояснил: — Звонить теперь будешь с моего разрешения. Выходя, запер дверь за замок и ключа не оставил. Утром я был на взводе. Проведя бессонную ночь, сожрав пять таблеток вместо трёх, не мог дождаться начала соревнований. Наконец, ключ повернулся в замочной скважине, и на пороге нарисовалась довольно симпатичная девка. Спортивный костюм с расцветкой российского флага и золотой орёл на спине делали её если не приятной, то хотя бы терпимой. Я рявкнул: — Где Середа? — Папа? Он поехал во дворец, а я за тобой. Зацени, мы вместе неплохо смотримся. Нахалка фальшиво засмеялась и щёлкнула нас фронтальной камерой. — Отошла, дрянь, если других сопровождающих нет, значит, я поеду один! — Не поедешь! Забыл? Тысяча долларов, твой первый вклад в шанс выжить! Да и таблеточки кончаются, больше милый казахчонок на них не разорится! — Сука, дрянь! — Наташа! А ещё зови меня «зайчонок», как мой бывший! Так что? Едем? Понимая и принимая действительность, я только грозно зыркнул из-под ресниц, а про себя тяжело вздохнул. В раздевалке долго не мог заставить себя переодеться; дурацкие штаны и длинная русская рубаха мирно лежали в упаковке, упрятанные туда заботливыми руками Барановской. Интересно, кто теперь станет складывать мои наряды? Пришёл Виктор, и я кинулся к нему, как к единственному родному человеку, всхлипнув, повис на шее. — Всё хорошо, золотой мой, наша разлука закончилась, я выиграл.  — У кого? — нежась в крепких руках, прохрипел я, вдыхая любимый запах тела кумира. — У Жоржика, разумеется; тот сделал ставку на казаха и проиграл. Середа предложил мне сделку на замечательных условиях, и вот я здесь и могу заниматься тобою двадцать четыре часа в сутки. Голос Виктора показался мне неприятным, впервые я вдруг ощутил холод его объятий. Висящее на цепочке рядом с подаренным золотым крестиком кольцо больно впилось в грудь. Приходя в себя, я отстранился и по-новому взглянул на Виктора: — Ты этого хочешь? — Я люблю тебя, дурачина! Но о чувствах потом. Давай помогу переодеться. И прошу: будь внимателен во второй части. Сразу после параграфа уходи слегка влево, меняй ногу и вкатывайся в аксель как по горке ледяной, медленно разгоняясь… Виктор всё говорил, говорил, я машинально застёгивал крючки, завязывал фиксирующие тесёмки; казалось, всё как всегда, но… в раздевалке сейчас были два чужих человека: даже не тренер и ученик, даже не хорошие друзья, а… просто чужие. И даже лёд ничего не изменил: после недавнего триумфа зал ждал от меня сенсации, все были настроены на нечто выдающееся, а я перегорел. Как на тренировке отработал номер, получил средненькие оценки, на выходе сцепился с Вендичи — не из-за злобы, а просто так, по инерции. — Ты не держишь слово, Плисецкий, — прошипел итальяшка, — мои друзья недовольны. — Клал я на твоих дружбанов, поди утрись, золото моё. — Ты пожалеешь, Плисецкий! Жоржика больше нет, подумай об этом на досуге. И широко улыбнулся, подставляясь под вспышки кинокамер и фотокамер. На пару мы даже изобразили слащаво-дебильный дуэт, поздравляя друг друга с наградами, обменялись букетами для удовольствия прессы и, пожав руки, разошлись. Я очень хотел остаться один, я хотел увидеть единственного дорогого человека, я хотел крикнуть Отабеку: люблю, и Виктор мне не нужен! Оп-па, а вот и он. Помяни чёрта… Распахнув полы знакомого короткого пальтишки, Виктор подлетел и у всех на глазах поцеловал в щёку. — Неплохо, совсем неплохо, котёнок, но мог бы и постараться. Для страны. — А если точнее, для тебя и Середы? Вы теперь вместе? — Что за странный допрос? Впрочем, всё потом, идём, я тебя переодену. Предсказуемо вместо переодевания Виктор прижал меня к стенке и решительно полез обжиматься, и было что-то противное в его напоре: то, от чего раньше я сходил с ума и вертелся как угорь на сковородке, вдруг перестало быть таковым. Не размыкая губ, я смотрел в сторону и глубоко дышал носом, чувствуя Витькины холодные пальцы у себя под костюмом. — Ну хватит! — Золотой? Ты стал каким-то другим! — Все просто! Я люблю Беку, и ты меня интересуешь только как тренер! — Это невозможно, Юрочка, ты устал, перевозбудился, мы сейчас пойдём в гостиницу, отдохнём… Слова Виктора окончательно меня разозлили. Я остервенело принялся срывать с себя петрушечный прикид, каждый раз вступая в схватку с желающим помогать. Хлопнув дверью, скрылся в душевой и уже там застонал сквозь зубы, включая воду на полный напор. Обложили, как волка! И эта ещё девчонка. Сразу видно — прожжённая шлюха! Все они играют непонятные роли. А конец один — моя победа в Гран-При! Лишь Вендичи честен и… обижен. Надо бы позвонить, извиниться; на награждении он стоял как мертвец бледный, может, у него та же история? Вспомнив про телефон, я сильно приуныл, оттого вымылся кое-как и вышел с наполовину намыленной головой. Виктор не преминул воспользоваться правом тренера и вторично засунул меня под душ. Ночью снилось загадочное слово «НЕОН»; оно светилось, как вывеска ночного клуба, розовыми движущимися бликами, и почему-то медленно наползало на меня. Дрожа, весь в испарине, я подскочил на кровати и сел, тяжело дыша. Подлеченные в Казахстане лёгкие слегка болели, и в целом с моим организмом что-то происходило: периоды депрессии чередовались со спонтанными вспышками активности, я хотел и не хотел становиться чемпионом, я хотел и не хотел Виктора, я разрывался от противоречивых желаний. Надо было с этим кончать. Наспех одевшись и взглянув на часы, показывающие три часа после полуночи, прокрался мимо спящего на посту охранника, миновал портье и выскочил из пустого вестибюля на улицу, попав сразу под холодный ветер в пронизывающий сыростью токийский туман. Дышать почему-то сразу стало легче, несмотря на отвратительный смог японской столицы. Остановившись у стены гостиницы, поднял голову, чтобы рассмотреть редкие звёзды. — Юра? В пяти шагах от меня стоял Отабек. В расстёгнутой куртке, без шапки. Волосы торчали клоками в разные стороны: такое впечатление, словно он вот только что вскочил с кровати. — Бека?! Мне хватило одного прыжка, одного безбашенного движения, чтобы запрыгнуть на любимого, обхватить его руками и ногами, положить голову на плечо. Я вцепился в Беку всеми конечностями, сходя с ума от радости, зашептал на ухо: — Унеси. Всё равно куда! Хочу быть с тобой! И закрыл глаза. Мне действительно стало абсолютно фиолетово, что будет дальше, только бы не размыкать живого кольца рук. Забыто всё: сомнения, финансовые проблемы, пошатнувшееся здоровье. Всё неважно, если Бека рядом. — Сердце моё, прости! Неужели Бека попросил у меня прощения? Зачем? Разве не я выношу ему мозг, и причём постоянно? Мы быстрым шагом скрылись от возможных камер слежения, уйдя на задворки гостиницы, и уже там я первый набросился на губы любимого, пользуясь тем, что руки его были заняты поддержанием опять-таки меня. — Люблю, — только и мог мычать я нечленораздельно, растекаясь пульсирующей лужицей от шумного дыхания Отабека; в голову, как незваные гости, внаглую лезли невероятные, пошлые и стыдные вещи. — Бека, ты не подумай чего, но мы ведь парочка, правда? Задыхаясь от страсти, казах быстро кивнул, и я продолжил: — Я хочу попробовать, прямо здесь. Другого раза у меня может и не быть, пожалуйста, не смейся, я ведь в первый раз, и только с тобой! Кажется, до него не доходило то, о чём я пытался сказать: Бека находился в некой прострации и мог только яростно отвечать на мои поцелуи. Тогда, не прекращая ласк, я осторожно встал на землю и смущённо принялся расстёгивать ширинку его брюк. Знал: в другой раз не решусь, и уж если сейчас вошла в меня такая затея, её надо исполнить, чтобы не было потом обидно. Пальцы коснулись возбуждённой плоти любимого. Ого, а Бека уже готов и, кажется, даже очень готов. Что ж, Плисецкий, ты всё это затеял, тебе и расхлёбывать. — Бека, я докажу свои чувства. Я опустился на колени и уткнулся лбом в напряжённый живот казаха. Я боялся: боялся, что Бека, поняв, отпихнёт меня, бросит рожей в грязь, обругает развратным ублюдком; я был готов увидеть и услышать собственное унижение, я готов был остаться один на один с ним в токийской ночи и прорыдать у мусорных баков гостиницы до утра. — Юра, давай, — прозвучало знакомое, и я понял и, как во сне, прикоснулся губами к головке члена. Страх пропал, напротив, стало как-то спокойно, словно всё, что бы я ни сделал, будет правильно и, несмотря на волнение, получу наивысшие оценки. Провёл губами до основания. Остановился, вопросительно подняв глаза. Бека смотрел на меня, и его взгляд был сродни волчьему — такой голодный, требовательный. Он опустил руку мне на затылок и слегка подтолкнул, направляя. Глубоко вдохнул и взял в рот, медленно насаживаясь. Приятное тепло потекло по жилам, то, чего я боялся, вдруг перестало существовать: напротив, несколько раз пройдясь губами вдоль ствола, ощутил некую эйфорию, которая заставила быть активнее, и тогда, плюнув на приличия, я стал требовательно посасывать кончик. Аккуратно обрезанный, как у всех мусульман, член Беки, хотя и был довольно внушительных размеров, мне очень нравился: нравилось находить на нём жилки, полные горячей крови, и шаловливо обводить их языком, нравился запах выступившей смазки и даже хлюпающий звук. Отвратительный, по своей сути, тот заводил меня почище аплодисментов зала. Я не заметил, как Бека начал подвывать в унисон моим движениям, закрывая себе рот ладонью, вцепившись в неё зубами, чтобы не заорать на всю подворотню. Казах принялся ритмично двигать бёдрами, глубоко засовывая мне в горло влажный член. С непривычки я сильно давился, пару раз пытался отстраниться. Бека не разрешал, он вёл меня по лестнице наслаждения, поднимаясь всё выше и выше; мои волосы, зажатые в его кулаке, трещали от напряжения, мне казалось, он даже умудрился вырвать несколько прядей, но боль нравилась, как нравилось видеть любимого таким необузданным, таким горячим и желанным. И он только мой! Никому не позволю узнать Беку с этой стороны! С каждым движением приходило понимание. Я нехило подстраивался под быстрые рваные движения бёдер, словно понимал желания любимого. Пусть и он поймёт, как дорог мне, пусть запомнит навсегда мои губы, пусть одинокими вечерами думает только о наших встречах, надрачивая себе в пустой постели. Бека вдруг дёрнулся, прогнулся в спине, прокричал что-то на родном языке и резко взял на себя. Так сильно насадил, что показалось, его член целиком вошёл в горло. Густая солоноватая сперма выплеснулась, и я задохнулся, пытаясь проглотить, закашлялся. Упав на четвереньки, сплюнул остатки. — Бека, — прошептал, потому что враз осип и не мог даже сказать по-нормальному имя любимого. А он подхватил меня, прижал к лицу и впился губами, даря самый продолжительный, самый сладкий поцелуй в мире. Его сперма смешалась с нашей слюной, и мы стали единым целым, одним существом. Бека сильно-сильно прижал меня к груди: — Юра! И к чему слова, всё и так понятно. А потом мы сидели, не боясь быть пойманными, я склонил голову ему на плечо и довольно сопел простуженным носом. — Я калым почти собрал, — тихо и задумчиво произнёс Бека, — хочу тебя выкупить. — Не получится, у меня теперь другой куратор. — Я предложу большой калым, они согласятся. Мои братья и вся родня помогут, если что. — Даже Азамат? — Азамат мне как отец: отстегал камчой, а потом пожалел, денег дал. Женись, говорит, раз уж ты такой у нас нетрадиционный. Я тихо рассмеялся: как всё просто у казахов. Бека рассмеялся следом и нежно провёл большим пальцем по нижней губе, лучисто улыбаясь чёрными глазами. — Я напишу президенту, попрошу его вступиться за нас. А если нет, приму российское гражданство. — У нас, как и у вас, не жалуют подобные отношения. — Знаю. И что-нибудь придумаю. Ночь, моя волшебная ночь заканчивалась, как у Золушки, часы вот-вот должны были прозвонить двенадцать, и бальное платье уже отсвечивало линялой тряпкой. — Бека, что бы ни случилось, помни, я люблю тебя! Что бы ты ни услышал, что бы ни показали по телевиденью, я верен тебе! Сняв с шеи цепочку, я решительно освободил кольцо из тайного убежища. Заметив мою смелость, казах мягко вынул из ладони золотой ободок и самолично одел мне палец. — Мой Юра. На стойбище я выиграл тебя в кокпаре, выиграл, чтобы все поняли: мои намеренья серьёзны и чисты. И все приняли их. Потому нам дали белого коня и проводили с честью. Перед всем казахским родом ты, Юрий, мой жених, и летом мы обязательно сыграем свадьбу. Айгуль, кстати, вышивает тебе традиционную жилетку невесты, полгода трудиться будет, чтобы красивее наряда во всем Казахстане было не найти. — Передай ей мою благодарность. Надо было расставаться, с тяжёлым сердцем я встал, и Бека быстро поднялся следом. Шмыгая носом, я прижался в последний раз к его плечу и быстро пошёл прочь. За поворотом, прямо почти у самого выезда, на земле лежал человек. Наклонившись, я осторожно перевернул его и узнал Гашека. Несчастный мальчишка был мёртв.