Кровь на льду не стынет.

Несчастный Гашек валялся как сломанная кукла, с неестественно запрокинутым белым лицом. Я тяжело вздохнул: бедный парень, даже жизни не повидал. И вот что странно: человек в выходном дорогом костюме, в белой рубашке, валяется, как ненужная вещь, почти у самого входа в гостиницу, и никому нет до него дела. Я уже хотел крикнуть Беку, но в следующий момент услышал противное: — Мамма мия! Что тут у вас? Вендичи, лысый чёрт, откуда-то нарисовался, словно действительно выпрыгнул из преисподней. Я разогнулся и сделал шаг назад, понимая, о чём он сейчас думает. — Это не я! — А в чём, собственно, дело? — Гашека замочили! Смотри! Розарио бросил быстрый взгляд на лежащего человека. — Дьяволо! Надо бежать! Плисецкий? И, не сговариваясь, мы рванули на пару, как два оленя по тундре, не разбирая дороги, не видя указательных знаков. Едва ли не зашибив охранника на входе, ввалились в первое попавшееся ночное заведение, провонявшее дешёвым куревом. Не сговариваясь, забились в самый незаметный угол и только там, заняв грязный столик, перевели дух. — Плохо дело, — пробормотал Вендичи, — конец, если нас кто-то видел. — Мы же не виновны. А кстати, ты чего делал на задворках гостиницы в четвёртом часу утра? — Был на свидании, а ты? — Ну… в принципе, тоже. Поймав проходящего парнишку-официанта, Вендичи заказал пачку сигарет и двойной виски со льдом. — Моему другу водки — он русский! И пока итальяшка нервно курил, я рассматривал немногочисленных посетителей. На танцполе тусовались пьяные клерки в деловых костюмах, видимо, у кого-то из них был день рождения. Визжала женщина, которую откровенно лапал её спутник, хохотали набравшиеся утырки. Вздохнув, я перевёл взгляд на Вендичи. У того сигарета тряслась в пальцах. — А не находишь странным, что мы, два сильнейших фигуриста, вдруг столкнулись ночью носу к носу в переулке, да ещё и над мёртвым телом? Я, например, совсем не рассчитывал в эту ночь идти на свидание, а ты? — Я тоже. Мне просто не спалось, и я решил прогуляться. Ты хочешь сказать, всё это непроста? Теперь уже и до меня стало доходить. Схватив стакан мутной местной водки, опрокинул в рот, не закусывая. Розарио посмотрел на меня с уважением: — Русские после первой ни-ни? — Нет, просто вытошнит. У меня бывает, от волнения. Пригубив виски, итальянец осторожно пододвинулся ко мне вплотную. — Мы теперь повязаны, Плисецкий. Подумать только: ты и я — нам обоим выгодна смерть того бамбино. Музыка, слишком громкая, не давала сосредоточиться, а тем более, крепкое пойло кружило голову. Может, потому я не возражал тому, как Вендичи, обнимая меня, приближался на опасное расстояние. Я пытался думать о Гашеке, вспоминал, когда видел его в последний раз; чувствуя пальцы Розарио на талии, шумно вздыхал и тёр виски. — Мы создадим алиби друг другу. Скажем, что зависали всю ночь в заведениях. Твоя девушка не будет против? — Девушка? У меня парень! Смотри, кольцо. И похолодел: кольца не было! Пустой палец! Вендичи присвистнул. — О-ля-ля, похоже, становится всё интереснее. — Ерунда, оно под столом, — как последний дурак я принялся елозить коленками по заплёванному полу, усыпанному жвачками и окурками. — Оно должно быть здесь! Золотой, единственный в своём роде, самодельный золотой ободок, одетый мне любимым как символ верности! Да где же оно? — Мне надо вернуться к телу. Возможно, когда трогал Гашека, обронил. Пока его не нашли, я должен подобрать кольцо! — И не вздумай! Хочешь, чтобы на тебя повесили убийство? — Там моё обручальное кольцо! Крича, я попытался отцепиться от враз протрезвевшего Розарио, молотя его кулаками по груди. И, несомненно, вырвался бы, если бы не подоспела помощь в лице… ну конечно, Середы. С блядской ухмылкой, ничего не спрашивая, он скрутил мне руки собственным галстуком и, раскланявшись с Вендичи, потащил на выход. Я орал и вырывался, бил его лбом в спину. Пытался сбежать из машины, но увы — вскоре наколотый успокоительным, привязанный к стулу в отеле, я мог только хрипеть на вышагивающего по комнате куратора. Середа ничего не спрашивал, долго говорил с кем-то по телефону и давал мне время от времени больные подзатыльники. Утром заявилась Наташа; быстро обсудив с отцом ситуацию, сказала, что дело — дрянь, полиция уже снимает отпечатки пальцев с потерянного кольца и, возможно, вскоре выдвинет обвинение. На меня эта омерзительная парочка не обращала внимания. Середа торопился, говорил, что надо отправить «чемпиона» спецрейсом в Россию, а уж оттуда полиции будет сложно выцарапать убийцу. Наташа, вот сука, настаивала на моей выдаче, в целях избежания международного скандала. Похоже, ни у кого из них даже не возникало сомнений, что убийца — не я. Либо они знали что-то, но скрывали. — Я хочу видеть Виктора! — Ему не до тебя! Ну конечно! Как я мог забыть! Гашек — кацудоновский выкормыш, и Виктор сейчас успокаивает япошку вместо того, чтобы стоять за мои права. Впрочем, как всегда! — Я не при чём! Зачем мне смерть этого парня? — Конкуренция, Юрий, она жестока. За золото вы, спортсмены, готовы на всё! — Неправда! Хотите, я прямо сейчас брошу фигурное катание? Я согласен на роль тренера, массажиста, мальчика на побегушках! Дайте я сделаю заявление! — Не истери, не ребёнок. Середа, поняв, что я готов наломать дров, смягчился, погладил по голове, по потным свалявшимся волосам и отечески вздохнул. — Мы сможем-с тебя защитить, но и ты обязан кое-что дать взамен. — Например? — В Москве ты женишься на Наташе. Тем самым мы закроем рты тем, кто кричит о голубизне Плисецкого, хотя это вполне справедливо, между прочим. Кроме того, она сможет присматривать за тобою в личное время. — Хотите тотального контроля? А если я не соглашусь? — Видишь ли, японское законодательство строго к убийцам. Ты получишь в лучшем случае пожизненное заключение-с. Чувствуя, что вот-вот безобразно разревусь, я шмыгнул носом и отвернулся к стене. Ну почему, когда мне плохо, никого рядом нет? Где Жоржик, где Барановская, Туманов, чёрт его раздери?!.. Почему они покинули меня? Бека — что станет с ним, когда узнает об обвинении? Или уже знает… так почему не спасает?! — Я хочу подумать! Мне надо остаться одному. И развяжите, наконец, я не собираюсь бежать! Отец с дочерью переглянулись и милостиво соизволили отвязать мои ноги от ножек стула. Предупредили, чтобы не глупил, и ушли. Я включил телевизор; быстро щелкая пультом, нашёл спортивный канал. Знал: нельзя доверять ни единому слову этих выродков, и, просмотрев новости, едва ли не заорал на всю гостиницу: — Неправда! «В убийстве японского фигуриста Гашека Домбровски подозревается спортсмен из Казахстана Алтын Отабек, в качестве доказательства полиция приводит его отпечатки пальцев на найденном под телом кольце. Казахстанская сторона пока не сделала официального заявления». Швырнув пульт в телевизор, я выскочил из номера. — Середа! Подонок! Ты подставил Беку! Ты знал, сволочь, ты всё знал! «У Юрия Плисецкого нервный срыв, ему требуется срочное лечение на родине», — кричали хором все газетёнки. Конечно, надо было видеть, как меня волокли к самолёту, зажимая рот и выворачивая руки; как, взяв нас в кольцо, рядом бежали ребята с обслуги, не подпуская шустрых корреспондентов. Никто, решительно никто со мною не разговаривал. Только дядя Серёжа, несмотря на запрет Середы, время от времени поил горячим сладким чаем из своего термоса. Успокоительное уже не помогало: я сходил с ума, думая о Беке, о том, что он взял на себя мою несуществующую вину, что думает, будто я убийца, и страдает за меня! Я умолял дать мне позвонить любимому; понимая провальность просьбы, каждые десять минут унижался до откровенного нытья. Ничего! В Москве, будучи под домашним арестом, я искал любую возможность связаться с кем-то из наших, и в этом мне помогал всё тот же дядя Серёжа. Раньше я почти не обращал на него внимания. Обычный мужик, которых множество на наших заводах: руки натруженные, с опухшими суставами, ногти грязные, в заусенцах. Заведуя нашими коньками, он, казалось, более ничем не интересовался; устроившись в сторонке с личным точильным станком, только с ним и общался. Я не видел его на наших вечеринках или в совместных поездках за город. Всегда спокойный и очень, очень добрый; может, поэтому я и потянулся к нему, отдыхая от скандалов с Середой и его дочкой, сбегая в маленькую мастерскую. Дядя Серёжа тоже работал допоздна, мог по часу выверять заточку на одном только лезвии, меня привечал, поил чаем. Вкусный у него чаёк с травками, ароматный. И вот однажды, под такое позднее чаепитие, я рассказал ему всё, как рассказал бы дедушке: знал, поймёт, а может, и подсобит чем. Дядя Серёжа выслушал не перебивая. — Ты должен думать о кубке Ростелекома и Гран-при, — рассудительно заявил он, — а Отабек выкрутится. Нужные люди помогут. Дядя Серёжа надолго замолчал и ещё ниже склонился над очередным стальным лезвием. А потом приехал Виктор, из Токио — наверное, утешил кацудончика. Мне, короче, по барабану, я откатал тренировку и хотел сойти со льда, как вдруг «новый тренер» нарисовался, в старом костюме, в старых коньках, с мордой пасмурной. Подъехал ко мне, взял за руку. — Я не так хотел начать карьеру твоего тренера. Впрочем, забудь. Давай пройдём вторую часть «Петрушки», прямо с тройного сальхова. — Зачем? Я отлично справляюсь с вращением! — Недостаточно. Мягко взяв за запястья, он потянул меня на середину катка; ничего не оставалось делать, как медленно поехать рядом. Смерть Гашека многое изменила, весёлость Витька как рукой сняло; мне казалось, ему тоже в тягость наше общение. Откатав кое-как четыре часа сверх положенной нормы, мы не перебросились и десятком слов: я был слишком отстранён, Никифоров — замкнут. Какое уж тут взаимопонимание. Холодно распрощавшись, поехали в одно и то же общежитие на разных такси. Ночью мне снилось проклятое слово. — Неон, неон, — повторял я, пытаясь проникнуть в смысл. Почему оно так важно для меня? Кто ведёт со мною хитрую игру, смысла которой я, как ни стараюсь, не могу понять? И вдруг! Я даже сел на кровати, прижав руку к сердцу, пытаясь успокоиться. Это не слово! Это пара слов! «Не он»! Генка пытается сказать мне… что? Середа… не он? И опасаться мне стоит совсем иного человека? Но… кого? Почему Барановская бросилась бежать, как только лишилась поддержки Жоржика, кто так сильно испугал её? А может, она знает слишком много и спасает свою жизнь? Да что здесь творится?! Детектив какой-то! С той ночи я стал сдержаннее, стал поглядывать по сторонам, анализировать, подозревал всех: начиная с массажиста Димки и кончая бабкой-уборщицей, моющей раздевалку. Ни с кем старался не разговаривать. Наши душевные посиделки с дядей Серёжей тоже пришлось прекратить: не то чтобы я подозревал его, но кто знает? Меж тем надвигался кубок Ростелекома, третий по значимости после Европы и Чемпионата Четырёх континентов. Виктор честно отрабатывал положенные часы; пара слов, холодные поддержки и безразличное «молодец» — всё, что связывало некогда двух самых близких друзей, а может, и более. Бека вскоре был выпущен под залог, хотя следствие ещё велось; поговаривали, будто бы Гашек сам умер, от остановки сердца. Я жадно вслушивался во всё, что говорили, и чем больше узнавал, тем больше уверялся в необходимости расстаться с казахом. Нет, я не имел в виду возобновить отношения с Виктором: что было, то прошло, и к нему я чувствую только болезненную привязанность, которая с годами становится всё призрачнее и тоньше. Одиночество — единственное убежище от действительности, и потому я сбегал с коротких дружественных вечеринок, посвящённых днюхам, и бродил по Москве, пиная попадающийся на тротуаре мусор. В одно из таких бесцельных шатаний занесла меня нелёгкая на вокзал. На табло светилось название родного города. Поехать, чо ли? И чего я там найду? Разграбленный гараж? Кучи мусора? Подумал и купил билет. — Кис-кис-кис. На обгорелом остове некогда неплохого железного гаража сидел котёнок, драный, с облезлой мордой, и орал дурным голосом. Видать по всему, голодный: я его хлебом поманил, тот и пошёл, даже побежал, словно на нежнейшую вырезку. И жрал: я ещё никогда не видел, чтобы так кошки жрали, громко урча, закрывая лапами угощение. Котёнок буквально трясся от жадности. Присев на корточки, я дожидался, когда он накидается, но не тут-то было; два бутерброда, купленные в местной забегаловке, исчезли меньше чем за минуту, и зверь снова заорал. Я пошарил по карманам. — Ну извини, друган, кроме таблеток — ничего. Котёнок понимающе глянул, махнул грязным хвостом, дескать, ладно, чего с тебя взять, ты, как и я, «бродячий», живёшь на подачки. И полез в мусорную свалку. И так мне стало западло, и так внутри аж засосало; и тогда, не думая о дорогой куртке, я подлез следом. — Кис-кис-кис, слышь, котяра, пошли со мною, а? Я тебя кормить буду! Ну пошли, ладно? Короче, обратно мы ехали вдвоём. Кота я вёз под курткой. Несмотря на то, что он время от времени запускал мне когти в грудь, терпел, изредка поглаживая тёплый комочек. Не скажу, чтобы стало легче, но как-то отпустило, после того как я вымыл кошака собственным шампунем, вытер собственным полотенцем и накормил из собственной тарелки. И спать мы легли вместе; а перед тем как уснуть, долго гладил урчащего зверя, размышляя, как его назвать. Утром меня разбудили ударом лапы по носу и громким мяуканьем; нечленораздельно ругаясь, я пополз на кухню готовить для маленького тирана. — Ты яичницу будешь?  — Урр, — вот и весь ответ, — значит, будешь. После тренировки куплю тебе молока и мяса. Или рыбы. Ты чего больше любишь? — Урррр-уррр. — Ну понятно: короче, тащи всё, а там разберёмся. И вдруг рассмеялся — я так давно не смеялся! — Мне сегодня надо пораньше закончить. — Появились дела? Виктор медленно проехал вдоль бортика, отрабатывая сложную траекторию. — Надо и всё! — Сегодня Отабека освободили, он написал мне. — Врёшь! Не веря Витькиным россказням, вырвал телефон из рук и впился взглядом в короткую СМС-ку. «Спасибо, Виктор, теперь всё хорошо, скоро увидимся». — А обо мне? Обо мне он ничего не написал? Дурак, чего спрашиваешь? Сам же читал послание. — О тебе ничего. Ты же исчез из Японии на следующий день, не пошёл с нами отстаивать Бека, не рисковал репутацией и участием в Гран-при. Не ты стоял у входа в суд с плакатом, бегал за адвокатом. Ты просто слился, Юра. Тренировки важнее? Да? — Заткнись! Ты ничего не знаешь! От злости снял коньки прямо на льду; не желая продолжать занятие, закинул их за спину и в одних носках потопал по арене. У бортика отдал коньки дяде Серёже. — Похоже, тренировка закончена? — Ага, закончена. В супермаркете купил пару пакетов с кошачьим кормом, кусок рыбины, насмерть замороженной, и банку сметаны. Кассирша, жирная тётка, заорала на меня: дескать, карточка заблокирована, нечего выпендриваться, плати как все, наличкой. Ну, я выгреб из карманов всю мелочь, пересчитал, только-только хватило. Домой пёрся пешкодралом, через два квартала, неся скользкий рыбий хвост в вытянутой руке. — Значит так, дармоед, Середа заблокировал наши с тобою денежки, и если я завтра не выйду на лёд, будем питаться с помойки. Есть предложения? Кот недовольно посмотрел на меня и потащил рыбину в угол. — Слышь, дай хоть разморозиться. — Урр-мурр, — донеслось вскоре, и звук разрываемой рыбины. Ну тигр, настоящий тигр, решил я; так и назвал кота, а что? Имя как имя. Коротко и понятно. Нажравшись, оба валялись: я на кровати, Тигр на подушке; наверно, так отдыхают люди, натерпевшиеся от всяких мерзавцев и наконец обрётшие семью. А на следующий день кот, не дожидаясь моего пробуждения, разодрал пакет с кормом, немного съел, остальное приволок и положил около моей морды — дескать, и ты закуси, дружбан! Возвращаться в «Дворец Чемпионов» к Виктору не хотелось. В ванной я раскрыл банку с таблетками, высыпал их на ладонь. Целых три штуки осталось. Следующий курс никак не меньше тысячи долларов стоит, а у меня даже и рубля нет. — И что нам делать, Тигр? Дерьмовый у тебя хозяин, коту на пропитание заработать не может. Кот посмотрел, так, словно хотел сказать — да брось, бывали времена и похуже. И вот так, под бодрящий зелёный взгляд я вывалился из комнаты и побрёл на улицу. Значит, буду кататься, хорошо или плохо — неважно, но скорее всего, хорошо. Дни летели незаметно. Я просыпался, завтракал, кормил кота, шёл тренироваться, в обед шёл домой, кормил кота, шёл тренироваться, вечером шёл домой, кормил кота, чистил лоток. Я замкнулся в своём мирке и никого не хотел в него пускать. Таблетки кончились; вроде бы и незаметно, чтобы чего-то нарушилось. Может, профессор за казахские доллары Беке вообще пустышки продал? А что? Демашин мог, тот ещё мошенник. Виктор тоже немного отошёл, пытался со мною говорить, я не слушал, выполнял его распоряжения, но катался без огонька. Просто ездил по льду и всё. Вскоре пришли списки заявленных участников на кубок, Ростелекома который, и — ну надо же, какая неожиданность — его должен был выиграть именно я. Знакомые и незнакомые фамилии, в выступлении спортивных дуэтов — Отабек Алтын и Айгуль Алтын. — Ты пойдёшь болеть за них? — спросил Виктор. — Больно надо. Мне Тигра надо кормить, по часам. — Не слишком ли ты вжился в роль заботливого папочки? Учти, в общежитии держать кошек и собак запрещено. Узнают — погонят в три шеи. — Тигр умный, он под кровать прячется, когда слышит шаги за дверью. — Ты научил? — Не-а, сам допетрил. И всё же Виктор находил бреши в моей обороне. Однажды притащил мороженое, эскимо на палочке, незаметно сунул. Я схомячил, давясь злыми слезами. Заметив моё бедственное положение в смысле финансов, дал в долг — немного, тысяч десять. Сказал: «Отдашь, как сможешь». В прежнее время я бы ни за что не взял, но кот голодный, и я снова унизился. Сам питался чем придётся, в основном, бесплатными обедами для спортсменов, пряча в карман хлеб на ужин. Раньше я тратил деньги не задумываясь, теперь же аккуратно считал сдачу и прикидывал, где взять повыгоднее. На день рождения купил себе самый дешёвый торт и огромную бутылку газировки; давился, но ел, один, без свечек и поздравлений. А уже второго марта начинались квалификационные прокаты. Середа ухмылялся звероподобной рожей, оглядывая меня как кобылу перед случкой, интересовался самочувствием, спрашивал, с чего бы я замкнулся и с его сукой-Наташенькой ни разу не погулял. — А платить натурой буду? — Ах, ты о блокировочке-с, так я давно снял ограничение. Ты, Юрочка, плохо себя вёл, но сейчас осознал и исправился. Мы рассчитываем никак не ниже второго места, смотри-с. Не уступи-с Вендичи. Кстати, о последнем. Заметив итальянца, я подошёл к нему первый: всё-таки случай в Японии показал макаронника с другой стороны и дал мне повод ему доверять. — А, Плисецкий, бон джорно! У тебя какой номер? — Восьмой. — У меня девятый. Надеюсь на этот раз обойти тебя. — Не льсти себе, Розарио, ты всегда второй. — В таком случае хочу тебе кое-что показать, знаешь ли, нарыл в интернете. Фотки довольно интересные. Я их репостнул всем нашим и разместил на фан-сайтах. Мир должен знать своих героев. «Опять какая-нибудь дребедень», — подумал я и лениво взял предложенный смартфон, чтобы посмотреть на очередного мудака. И тут рука задрожала, и в груди враз стало холодно и пусто: это были снимки моего с Бекой свидания. Негнущимся большим пальцем промахнул несколько изображений. Всё как на ладони, чёткое, отлично отредактированное изображение. Противно, стыдно и горько. Вот он я, на коленях перед казахом, тянусь к его расстёгнутой ширинке; здесь осторожно беру в рот, здесь помогаю себе рукой. Снятый со всех ракурсов, стою в откровенной позе, почти полностью насадившись ртом на немалых размеров член. — Эй, Плисецкий? Ты чего? Тебя объявили, иди! Середа подбежал к нам и выхватил аппарат из ослабевших рук. Я успел нажать отбой. — Погоди, откуда у тебя… — Смартфон не мой, Вендичи. Ничего не видя и не слыша, выкатился на арену; привычно встав в самый центр, выставил правую ногу вперёд, как опорную. Раздался сигнал к началу, а я так и остался стоять. Потом были второй и третий призывы; я застыл в центре и не мог двинуться с места, позорные снимки не отпускали сознание. Тогда, не обращая внимания на недоуменные подвижки в зале, на разговоры и ехидные предположения, медленно вернулся к бортику. — Я не могу, пожалуйста. Виктор непонимающе склонился ко мне: — Юр, ты чего? Не дури, ты будешь жалеть об этом всю жизнь. — Жизнь? Нет у меня жизни, открой дверцу. Я принялся обречённо дёргать на себя створку, едва ли не теряя сознание от стыда. И как только проход был свободен, выхватил из рук тренера чехлы для лезвий. — Юра, что случилось? Утром ты был другим. — Я и есть другой. Глухо застучали зачехлённые коньки по плотному синтетическому ковру коридора, я даже не пошёл, я побежал. Я летел в раздевалку, и мне казалось, все вокруг смеются и показывают пальцами. Все обсуждают мой разврат. У шкафчика возился собрат по сборной, Сёмин, парень с удивительно округлым деревенским лицом, коренной москвич, между прочим. Услышав шум, обернулся: — О?! Ты уже? — Уже. Выйди, пожалуйста. — С какого перепугу? — Сейчас придёт Середа меня прорабатывать, тебе лучше быть снаружи. — Ты облажался? — Я облажался, теперь ты доволен? Иди! Немного повыпендривавшись, Сёмин смылся, не забыв хлопнуть меня по плечу, дескать, давай, до свидания; и едва за ним закрылась дверь, как на пороге появился куратор. Не говоря ни слова, сгрёб меня за шкирку, поднял в воздух. И пару раз встряхнул. — Всё? Дурь прошла? А теперь иди и катайся! Мы договорились о второй попытке! — Не пойду. — Плисецкий, тебе бы лучше делать что говорят, а то… — А то что? И, наверное, то, как это было сказано, здорово охладило мужика. Середа поставил меня на место и, глядя исподлобья, спросил: — Как давно ты не принимаешь лекарство? По моим подсчётам, три недели. Так? — А сколько я сру в сортире, ты тоже считаешь? — Не груби, тебе не поможет. Вот-с. Хотел отдать после… Он достал из кармана заветный пузырёк и ткнул им меня в живот. Я не протянул руки за спасительными таблетками. — Не нуждаюсь. — А как же кот? Что с ним будет, если умрёшь? — Жил как-то до меня, и после проживёт. Я был удивлён внешним спокойствием Середы, который не сделал попыток задержать «чемпиона» ни в раздевалке, ни в дверях. В коридоре ко мне бросились несколько журналюг с микрофонами и блокнотами, все как один кричали: — Юрий Плисецкий, в чём причина вашего отказа участвовать в квалификационных выступлениях? — Дело в старой травме? — Не выдержали психологической нагрузки? И так они были мне все омерзительны, так противен был визгливый хор девочек-фанаток, называвших себя моими ангелами, что я не выдержал и впервые не стал убегать; напротив, развернулся к вопящим от восторга поклонникам: — Хотите знать? Я болен СПИДом — это моя травма. Что тут началось! Все разом заголосили, начали жалеть; кто-то, напротив, довольно ухмыльнувшись, принялся названивать в редакцию. А мне вдруг стало так легко и свободно; раздвинув толпу, я побежал от них как мальчишка, с ходу перескакивая заграждающие турникеты, не обращая внимания на крики охраны. Я нёсся по Москве, как вор, как сбежавший преступник, не оборачиваясь, но и не боясь погони, к одной только мне нужной цели. — Тигр, живо вылезай из-под кровати, это я, Юрий! Кот опасливо прижал уши, находясь в убежище, но все-таки подался вперёд, и мне хватило пары секунд, чтобы ухватить кошака за загривок, вытягивая уже всего, быстро запихать под куртку. — Мы едем домой, Тигр. Я сказал им всё, что хотел! Теперь меня точно вышибут из фигурного катания. Да, ты прав, сначала надо опустошить холодильник. И пока я бегал на кухню, в дверь постучали. Думая, что это Середа, крикнул, чтобы тот убирался — а мне ответил Бека. Вот тогда-то я запаниковал капитально; сжимая кота под одеждой, принялся носиться по комнате, сшибая стулья и тумбочки. Единственный путь был отрезан: там, в коридоре, стоял человек, которого я боялся; и потому, не видя иного выхода, полез на подоконник. — Спокойно, Тигр, кошки ведь не боятся высоты и всегда приземляются на лапы, так что тебе ничего не угрожает. Кроме того, есть ещё восемь жизней и всё такое. Примериваясь, как получше выпрыгнуть из окна второго этажа, я не учёл характера казаха. Одним мощным ударом тот просто выбил хлипкий замок и шагнул ко мне.