Кровь на льду не стынет.

Я сидел на подоконнике, одной рукою нажимая на ручку, другой удерживая рвущегося из-за пазухи кота. Я хотел и не хотел этой встречи, а скорее всего, очень боялся. Сказать, что потерял кольцо, что сошёлся с Вендичи просто так, что я совсем не шлюха… От всех этих предположений становилось очень больно в груди, и хотелось, чтобы поскорее всё кончилось. — Не подходи, я выпрыгну! — Спокойнее, Юра! — К чёрту спокойнее. Моей карьере конец! — Ты выбрал сам подобный расклад. — Сам? Может, я сам выбрал и изнасилование, и болезнь, и ваше грёбаное участие в моей жизни?! Чувствуя, как незаметно Отабек приближается, я завопил во всю мочь, почти на всё общежитие: — Ненавижу, ненавижу вас всех — лживые, продажные шкуры! Ну, давай, скажи, что я неблагодарный мудак, потому что не даю тебе! Расскажи, сколько ты потратил на меня денег в надежде завалить, но — вот облом — никак не получается! Не подходи! — Юра, как давно ты не принимал лекарство? — На хуй лекарство! В дверь стали заглядывать соседи по общаге, выясняя, с чего бы я веду себя как обожравшийся алкоголик, закатывая истерики на пустом месте. Отабек меж тем медленно, но упрямо сокращал расстояние. — Ты просто вымотался, тебе надо отдохнуть. — Я хочу кубок Ростелекома! Но не могу выйти на лёд! Они все смеются надо мною! — Заткни их, Юра! В резвом броске казах дотянулся и схватил мои дрожащие руки, дёрнул на себя. — Ааа! — только и успел завопить я, со всей дури утыкаясь в широкую грудь. Тёплая ладонь накрыла затылок, ещё сильнее прижимая и одновременно лаская голову. — Всё! Всё кончилось. И так мне хотелось, как раньше, разреветься, рассказать все свои обиды, так хотелось, чтобы кто-то поддержал. Я поднял глаза на Беку и увидел в его взгляде столько любви, доброго участия. — Ты хочешь меня, да? Признайся, с каких лет ты дрочишь на меня? Отабек ударил по щеке, легонько, — наверное, так бьют детей, чтобы глупцы осознали идиотизм своих поступков, — а мне показалось это последним ударом. Вывернувшись из объятий, я спустил Тигра на землю и приказал: — Лезь под кровать, ближайшее время тебе лучше пересидеть там. Затем, обернувшись к Беке, принялся рывками сдирать с себя одежду. Полетели на пол и куртка, и рубашка; прыгая на одной ноге, я стянул утеплённые джинсы; пользуясь тем, что казах застыл в каменном ступоре, даже трусы успел снять, оставаясь в одной длинной футболке. — Ну?! Давай! Исполни свою мечту! Я тебе уже раз отсосал, теперь осталось только трахнуться. Надеюсь, презервативы всегда с тобой? Надевай сразу два, чтобы не заразиться. Меня несло не по-детски. В конце концов, я в этот момент не думал о Беке — я видел только своё страдание. Давясь позывами привычной рвоты, залез на кровать и широко расставил ноги, до последнего не веря в то, что может произойти непоправимое.  — Ты такой же, как и все, просто хитрее. Ты добился от меня любви, что ж, празднуй победу! — Тебе надо к психиатру, Юра. — Ага, и смирительная рубашка мне будет к лицу! Лёгкие прикосновения, невесомые, ни к чему не обязывающие. Казах не торопился: нависая надо мною, он только и делал, что водил пальцами по лицу, не разрешая себе даже поцеловать мои губы. Боль потихоньку отступала. Повинуясь его ласкам, я закрыл глаза. Хотелось забить на всё — и поверить. *** «Верь мне, золотой, — шептал Виктор, — верь, ты единственный во всём свете, кто так важен и нужен именно мне». «Да, да, — шептал я в ответ, — я свято верю, Виктор, я знаю». За окном сумерки, мы в предместье Лондона, где проходит заключительный турнир. Волнения позади, соревнования закончились. Мы сидим вдвоём, в гостиничном номере, в окружении охапок увядших без воды цветов; на столик брошены два кубка: один за победу во взрослом Гран-при, второй — в юниорском. Мы выпили немного шампанского и празднуем вдали от всех: два чемпиона, два самых лучших фигуриста. «Я в следующем сезоне перехожу во взрослую лигу. Почему, Виктор, почему я должен становиться тебе соперником?» «Спорт жесток, золотой, и жизнь тоже». Удобно устроившись на коленях любимого человека, я с одуряющим наслаждением вдыхаю запах его разгорячённого тела и чувствую его реакцию. «Прости, — говорит Виктор с милой улыбкой, — мне, кажется, надо в ванну». «Не надо. Будь рядом, так часто, как сможешь — ведь только с тобой я существую, дышу». «Это неправильно. Ты словно связываешь меня по рукам и ногам. Если любишь — отпусти». *** Под потолком медленно раскачивалась больничная белая лампа в круглом абажуре; я слышал её грёбаный скрип и, чтобы хоть как-то отвлечься, крепко зажмурил глаза. Отабек нависал неотвратимо, но и не торопился: напротив, как младенца, кутал в тонкое казённое одеяло, не переставая целовать губы, глаза, скулы. Я фыркал, ворочался, я хотел и не хотел его; и вдруг в какой-то момент поймал себя на мысли, что мне это нравится — быть надёжно спелёнатым без возможности сопротивления. Глубоко вздохнув, попросил Беку: — Хватит, я успокоился. В ответ он мягко надавил мне на грудь, буквально ложась сверху, придавливая всей массой, и глухо пробурчал на ухо: — Хочу тебя, очень — но не так. «Он извращенец?» — испугался я — и тотчас отмёл дебильную мысль. Чтобы Бека и всякое там — нет, он более чем традиционен, ну, насколько это возможно. Не заметив, сам потянулся за очередным поцелуем. Теплота губ казаха действовала умиротворяюще; и то, как он слабо покусывал мне нижнюю губу, и как проходился языком по нёбу и зубам, и как надрывно дышал и дрожал всем телом — по всем признакам у него был охуительный стояк. — Бека, дверь. — Да, конечно, — а встать не в силах; ещё плотнее он стискивает мою талию, наши тела так близко и кажутся слитыми в нерушимой связи. — Бека, прости. Я потерял кольцо, я не хотел. — Знаю, забудь. И мы падали в преисподнюю тайных, пока нереализованных желаний, каждый хотел большего, но боялся; мы, как трусливые дети, пытались пресытиться невинными объятиями, поцелуями, от которых уже болели губы и мутился рассудок. Я громко выстанывал имя казаха, он краснел, до багрового цвета, до хищного блеска в чёрных, бездонных глазах. — Отпусти Юрку! Всё произошло мгновенно, когда на пороге появился Виктор. Как безумный, ухватив Отабека, стащил его с меня и сильнейшим ударом в челюсть отбросил в угол комнаты. Раздался глухой удар, когда Бека врезался затылком в стену и на какое-то время потерял сознание. Разгорячённый, я ещё не понял, что произошло, но, вытащив руки из-под одеяла, принялся искать одежду. И пока гоношился, Виктор подхватил обессиленного казаха за грудки, приподнял и снова врезал, от души, так, как мог только он, так, как когда он бил Гончарова — злобно и беспощадно. — Нет! — заорал я непонятно кому, шаря по полу, и, найдя самую главную деталь — трусы и брюки, ринулся в самую середину начинающейся свалки. Казах, пропустив пару ударов, быстро пришёл в себя, теперь Витьку приходилось туго: Бека не пасовал перед волками, а уже тем более — перед рафинированным бывшим чемпионом, с рычанием бросался в атаку. — Отстань от него! — Юрка мой! — Никогда! Короче, не добежав до побоища пару шагов, я сообразил: лучше не вмешиваться. Бека, несмотря на разницу в возрасте, вполне в состоянии заломать Виктора, а для меня сейчас есть реальный шанс смыться — что я и сделал, убежав на улицу. А там — скорее по наитию, чем действительно соображая, что делаю — добрался до Ленинградского вокзала, купил билет на «Красную стрелу» и уже ночью мчался к Лилии. Странно, но хвоста за собой не заметил: неужели Середа и здесь прокололся — или напротив, зачем-то даёт мне свободу действий? Забив на все их тайны, хотел только одного — участия близкого человека, к которому я и вломился в пять утра, долбая пяткой старинную дубовую дверь. — Юрочка? Ты как здесь очутился? — Прилетел в голубом вертолёте! — Понятно, быстро проходи. В почти родной квартире всё как всегда, все вещи на месте, в старинном буфете за полупрозрачным стеклом пылятся фарфоровые балерины — гордость Барановской. Не разуваясь, я заперся в гостиную и встал аккурат напротив хрупких красавиц. — Ты должна рассказать мне всё! — А что именно тебе хочется узнать? — Где Генка? Я схватил одну из статуэток и высоко поднял над полом, грозя в любую минуту разжать пальцы. Понимаю: шантаж глупый и по-детски наивный, но ничего иного придумать не мог. — Это севрская пастушка! Она стоит не менее двухсот долларов! Заметив моё намерение, Барановская быстро перескочила на нужную тему. — Саня в Италии. — Зачем? — Юра, это не шутки. Бац!!! Разлетелась на мелкие осколки драгоценная безделушка. — Жоржик защищает тебя, глупец! Оставь фарфор, пока не переколотил. Я скажу, но предупреждаю — не всё, только разрешённое. — Кем? Середой? — Да, он звонил за несколько минут до твоего прихода. — Гляди-ка, и здесь подсуетился! Откуда у лошадиной морды столько прыти? Ладно, чего уж, выкладывай, — обойдя хрустящие под ботинками осколки, я облюбовал диван с узорчатой шалью на спинке для откровенного разговора. — Ну и? Я весь внимание. Лилия присела на краешек, нервно ломая тонкие пальцы, глухо пояснила: — Мы расставили ловушку Вендичи, и он в неё попался. Середа велел нам уйти с громким скандалом, да так, чтобы итальянцу передали — ты остался беззащитен; а зная его нетерпение, ждали, что он предпримет. С Гашеком не вышло, бедняга скончался раньше намеченного времени. Он умер от внезапного инфаркта; доказать, что ты причастен к его смерти, было невозможным. Тогда он применил запасной ход — снял на телефон вашу встречу. — Сволочь, дрянь! Убью! — Ни в коем случае! Ты должен оставаться чист. За тебя всю работу выполнит Жоржик. Ясно как день. Я немного расслабился и откинулся на мягкую спинку дивана, смотря не на собеседницу, а в угол. — Его убьют свои. Тихо. Как только Вендичи вернётся на родину. — За снимки? — За них, Юрочка, за твои снимки. Жоржик спец по омерте — законам мафии, а Вендичи нарушил одно из основных правил — обнародовал то, что происходит между будущими супругами. Саня будет требовать его казни. — Серьёзно? Я не знал. — Ты и не должен знать. Это обязанность кураторов, которых у тебя — не удивляйся — три. Ты никогда их не вычислишь; впрочем, это и не к чему. Я говорила Сане: не надо оставлять то послание на зеркале, оно смутит Юру; но, видно, с годами он стал если не добрее, то хотя бы жалостливее, что ли. Хотел успокоить, чтобы ты не боялся того клоуна, который сейчас разыгрывает Середу. — И всё равно, несправедливо. Ну подумаешь, я отсосал разок: так ведь у Беки, у моего жениха! И вообще свадьба у нас скоро, и кубок Ростелекома горит! Вот что — я возвращаюсь в Москву. Если не поздно, пройду квалификацию, намою рожу Вендичи; только об одном прошу — отзовите Генку! Серьёзно улыбаясь, Лилия привлекла меня к себе и погладила по спутанным волосам на макушке. — Как только все закончится, я вновь займусь твоим воспитанием, а пока не груби Середе и не мешай Жоржику. Они знают, что делают, мы для них — только пешки на шахматной доске. Больше я ничего не могу тебе сказать, только одно: доверяй им. Иди и выиграй кубок. Она даже проводила меня с Московского. На прощание сунула купленных на вокзале пирожков; я всю дорогу уплетал их и смотрел в окно, а ещё думал о словах балерины. Середа — не Середа, и не один, а три? Жоржик, оказывается, спец по мафиозным разборкам? И всё-таки жалко Вендичи: хоть и тварь последняя, но зачем так? Перед отъездом купил телефон: дрянь, конечно, кнопочная, но на дорогой денег у Лилии клянчить показалось стыдно. Набрал номер Беки, тот долго не отвечал, наконец, раздалось долгожданное: — Я вас слушаю. — Бека, это я, я в поезде. — Куда направляется поезд? — В Москву. — Откуда? — Из Питера, чёрт возьми, прекращай задавать дурацкие вопросы! — Был у Лилии? — Нет, к Екатерине Второй ходил, цветы на могилку положить! Хватит! Как там Виктор? — В больнице, перелом грудины. — А ты? — Под подпиской о невыезде. Так когда встречать? — Завтра утром, я сам доберусь. Тигра покормил? — Он у тебя всегда такой голодный? За два дня съел недельный запас корма. Выяснив все насущные вопросы, я отключил телефон, а вскоре и сам отключился в старом продавленном кресле с рваными кожаными подлокотниками. Квалификацию прошёл: один, в пустом зале, без музыки. Зло, упрямо откатал нужные элементы; получив хорошие оценки, одиноко побрёл в раздевалку, думая о своём будущем поведении. В тот же день навестил Виктора, бледного, лежащего в общей палате на кровати у двери. Мы не говорили о причине драки, только обменялись мнениями; я сказал, что хочу бороться за кубок, Виктор одобрил. Всё как-то вяло, слабо, без интереса. И вдруг: — Ты разлюбил меня, золотой? — с грустью словно выдавил из души Виктор и посмотрел на меня как потерянный котёнок, бессильно-испуганно. — Прости, теперь я с Бекой. И это серьёзно. В сердце отозвалась застарелая боль; не любовь, а жалость двигала мною, когда я взял руку Виктора и стал нежно перебирать его пальцы, опустив глаза. Виктор тоже молчал. Не сопротивлялся. — Значит, вас можно поздравить? Скоро свадьба? — Да. Бека зациклился на калыме, хочет сделать всё по правилам, а мне всё равно. — Я должен радоваться за тебя, золотой, но не могу. Мне плохо, Юра, я совершил страшную ошибку. Понимая, что ещё немного — и я не выдержу, резко отбросил белую кисть на одеяло и вскочил: — Пора идти. Выздоравливай, будешь у меня свидетелем на свадьбе. — Если позовёшь. И показалось, будто я вернулся в первый год болезни: тогда Виктор стоял, отвернувшись, желая мне только боли; неужели я делаю то же самое? Зачем? — Виктор! Забыв обо всём, ринулся в его объятия, прижимаясь к твёрдым от гипса бинтам, вдыхая подзабытую вонь антисептика и йода. Упав щекой ему на плечо, едва ли не завыл от раздирающего чувства безысходности. — Не расстраивайся обо мне, золотой, ты достоин счастья. Иди к Отабеку, он любит тебя и сделает счастливым. — Я хотел быть счастливым с тобой! Почему, кто виноват?! — Никто, просто не судьба. Из больницы я вышел потерянным, почти больным. Ничего не видя, медленно спустился по ступенькам к ожидающему внизу казаху. Он не стал спрашивать, допытываться, о чём мы говорили, только спросил: — Теперь всё? — Всё. Не ревнуй. Бека помрачнел, не поверил словам, но вскоре отбросил подозрительность, потому что впереди у нас намечался выкуп, и для свершения его в Москву была срочно вызвана моя мать. Не знаю, как Середа её разыскал, лично я бы ещё век не видел эту замотанную бабу с рано постаревшим лицом и линялыми прядями после неудачной химической завивки. Не найдя для неё и пары слов, я безразлично отметил новые морщины и, злясь на весь мир, Середу и конкретно на традиции казахов, сел рядом на подушки, брошенные на пол. По случаю куратор купил мне выходной светло-бежевый костюм с галстуком цвета кофе с молоком, но решив, что и так изрядно потратился, забыл про обувь. Когда сваты зашли в комнату, то первое, что им бросилось в глаза — драные кроссовки, нахально виднеющиеся из-под новеньких, со стрелками, щегольских штанин. На смотрины собрались все, кто мог ходить и глазеть, волнующаяся толпа наших ребят устроила своеобразный коридор для восточного жениха; продуманно подмигивая друг другу глазками, на ухо сообщали потрясную новость: — Плисецкого сватают! — Ну да, того самого. Чемпиона?! — Истерика? — Чемпиона, но и истерика тоже. Короче, я едва ли мог дождаться начала церемонии, бесило всё: молчащая испуганная мать; Середа с бутоньеркой из красной гвоздики, как на похоронах; его Наташенька, толстозадая дура, несостоявшаяся моя невеста; Димка-массажист, каким-то боком залезший в компанию приближённых. — А ну разойдись, посторонних прошу на выход! — услышал я знакомый голос, и от сердца сразу отлегло. Генка собственной персоной впёрся, с ходу бросаясь на меня и тиская от души: — Юрка-молоток! А чего такой смурной? Улыбайся, голубенький! — Ген, разговор есть… — Потом, потом, сейчас главное тебя сплавить. Как мамаша, не подведёт? — Странная она какая-то, вроде как и не моя. — Понятно, Середа поработал. Ладно, ты, главное, делай вид, что все в ажуре. Ого, казахи идут! Легко вспорхнув мне за спину, Генка покровительственно устроил обе ладони на плечи и разлился голливудской улыбкой: — Здравствуйте, гости дорогие, так сказать, у нас товар — у вас купец! Впереди шёл Азамат, тащил на плечах барана — ну натурально барана, живого, связанного по ногам. За ним — два мужика, вроде как подсобить, если что; а уж замыкал шествие Бека, в ярком национальном халате и безрукавке с вышивкой. Сапоги с загнутыми носами, точно из сказки, поскрипывали при каждом шаге. Вся процессия важно расселась напротив, поджав под себя ноги, кроме Азамата, конечно — тому с овцой явно не до комфорта было. Он сгрузил животное в коридоре и потому немного замешкался. Генка сиял как голый зад при луне. Меж тем один из чуваков вытащил белый платочек, постелил перед собой; я смотрел во все глаза, гадая, что будет дальше. — Хотим у вас овцу свести, уж больно она понравилась нашему баранчику. И тут я начал ржать: ну реально, точно меня начали щекотать под рёбра, захлёбываясь истеричным смехом, забыв о важности происходящего. Жоржик шепнул мне на ухо: — Прекрати. — Ты слышал, меня назвали овцой! — Такой обычай, о женихе и невесте не говорят прямо, боятся сглазить. Радуйся, что овца, а не верблюд! Продолжайте, гости дорогие. Те переглянулись, Азамат крепко сжал ладонь свата и глазами попросил не отвлекаться. — Дадим за овечку и деньгами, и домами, и стадами. Нет, ну комедия да и только! Бека серьёзный, губу закусил и смотрит исподлобья. Вынимает из-за пазухи халата пачки долларов и так, значит, аккуратно кладёт на платок! Не хилые, знаешь ли, пачки, каждая не меньше тысячи бумажек. Я на Генку — а он только плечами пожимает: дескать, заткнись и помалкивай. — Сто тысяч долларов даёт жених за молоко матери невесты, а в придачу дом каменный в стольном городе Москве. Арбу иностранную, самодвижущуюся. Я оглянулся на мать: та сидит как истукан и, наверное, думает, что ей это всё снится. Бека кидает ключи от новенькой «Хонды», вторая связка — ключи от квартиры, и это всё им?!!! Тем, кто наклал на меня семь куч и никогда не интересовался, жив я или давно сдох?! Несправедливо! — А Генке, Генке чего? — Триста баранов-годовичков, все как один жирные, курдючные. — Лилии? — Сорок мотков шёлка натурального. — Якову? — Пастбище у предгорья со сладкой травой. Короче, веселились все. Я, понятно, вскоре обалдел от таких подарков: я бы и за десятую часть продался с потрохами, а тут такое богатство — и уплывает неизвестно куда! — Ген, а чего с баранами делать будешь? — Пасти у Якова. На лугу. — Слушай, скажи, чтобы Бека, того, не разорялся. Остальное нам самим понадобится. И только я это произнёс, как вдруг мать встаёт такая и как зомби говорит: — Калым принят. Середа её за белы руки и на кухню. И овцу ту, что в углу, бедная, лежала, тоже поволок. По обычаю теперь время плов готовить из этого несчастного животного. Ну, тут все повскакали, давай Беку поздравлять. А он идёт ко мне и на морду мне тряпку красную цепляет. Дескать, теперь ты, Юрка, мой, я за тебя всех баранов отдал. — Приданое показывай! Чем мой род дарить будешь? Ну, думаю, влип — сгоревший гараж вряд ли прокатит! И только я приготовился разоряться, типа я такой бедный и денег ваще нет, как смотрю: Генка мои медали из коробки достаёт! Реально мои! Проданные когда-то! Чувствую, в глазах защипало, чувствую, реветь начинаю. — Золотом откупаемся! Примет род Алтын невесту не простую, с малолетства осыпанную золотом сверх меры. — Эй, эй, куда! Мимо поплыли медали; ну не сука ли, Жоржик только показал и Азамату за пазуху сунул! Тот, понятное дело, в моё золото враз вцепился, так жадно, значит, принялся наглаживать его под тёплым халатом, тихо переговариваясь о дате свадьбы. Я бегом к Беке: — Уже всё, тряпку снимать можно? Он улыбается и так осторожно отводит её в сторону и целует, уххх, даже мурашки по спине пробежали, как здорово. — Потерпи ещё немного, плов съедим и по домам. Теперь уже мы вдвоём садимся на ковёр, держимся за руку, Азамат нас благословляет по-казахски, помазывая головы бараньим жиром. Дают выпить по чашке кумыса; все, значит, умиляются, ахают, какие мы жирно-замечательные; и в этот момент с кухни доносится предсмертный крик барана! Реально!!! Совсем охренели эти казахи: зарезали несчастную животину, не отходя от плиты, вмиг разделали, притащили казан чугунный и давай свой плов варить. Меня начало мутить от вони, жира, скисшего молока и каких-то пряных специй. Я склонил голову на плечо Беки, почему-то думая об оставленной матери. Может, сейчас самое время поговорить с ней? Размеры комнаты не предполагали общения с глазу на глаз, потому я попросил её выйти в коридор и некоторое время не мог связать двух слов. Потом выдал: — Деда помер. — Я знаю. Видела памятник, большой. — Бека поставил, он заботливый. — Как же так получилось, Юрочка? Ты и этот парень? Неужели девушку найти не мог? Чувствую: пропасть между нами всё глубже и шире разрастается. — А тебя не напрягают полученные за просто так деньги? Машина? Квартира? Ты хотя бы знаешь, что я чемпион Европы и мира? И у меня свои представления о жизни? Не ваши мещанские, мелочные? — Я разошлась с мужем, вот девочек ращу одна. Они умненькие, одна в музыкальной школе учится. Словно на разных языках говорим — ну чужие, совсем чужие! — Ладно, короче, о свадьбе тебя известят. Думаю, мы будем играть её в Канаде, где разрешены подобные брачные церемонии, а пока, будь добра, не растранжирь Бекины деньги. Он их, между прочим, всю жизнь собирал, ещё и родственники помогали! Значит, поговорили. Ну, вижу, мать вообще никакая. Запуганная. Боится слова лишнего сказать. Чего, думаю, я её напрягаю? Обнял. И вздохнул: — Чего уж, пользуйся. Говорят, у вас долги неоплаченные, вот вам уж не знаю за какие заслуги и снизошло богатство. А она меня прижала к груди, в макушку, значит, поцеловала и шепчет: — Юрочка, прости непутёвую. Смотри-ка, совесть проснулась! Вот бы дед порадовался! — Судя по запаху, казахи плов заканчивают кашеварить. Пошли поедим, чо ли? Так и закончилось моё сватовство. Половину барана Бека домой потащил, своих докармливать, а казан нам оставил, мы из него даровое угощение ещё четыре дня доедали. Мать я проводил до вокзала, деньги ей на карточку положил, чтобы не ограбили. Документы на квартиру и машину, посовещавшись, доверили Генке; тот заверил, что мы получим их по первому требованию. И когда, наконец, к раннему утру моя комната освободилась, я смог спросить: — Жоржик, то, что мне сказала Лилия — правда? — Смотря что. — Типа ты негласно прикрываешь меня, устраняешь моих соперников. — Есть такое. Вот только Гашек — не моих рук дело. — А чьих? Вендичи? — И не его. Середы. — Не смеши. Чтобы этот лошок смог закрутить заговор? Да скорее Бека девку черномазую трахнет! Генка принялся насвистывать несложный мотивчик, видимо, сильно нервничая, потому что сказал мне много лишнего. — Ген, а правда, что Середа не он? — Хватит! Довольно на сегодня, мы все вымотались. Тем более тебе завтра, точнее, уже сегодня на тренировку. Пока Виктор болеет, возьмёшь Туманова. Думаю, тот будет рад.