Кровь на льду не стынет.

Новость о моей голубизне вскоре перестала быть новостью: о ней раструбили все СМИ, все газетёнки, досужие до гадких подробностей, ещё масла в огонь подлило моё признание о заражении СПИДом; короче, половину фанаток я растерял по-английски — ушли не прощаясь, зато вторая половина устроила аутодафе, разослав по всем сайтам проклятия и пожелания мне поражения во всех соревнованиях. Хорошо, что не устроили показательное сжигание ободков с кошачьими ушками, ранее любовно возимых на все мои выступления и одеваемых на трибунах в знак поддержки. Спортивные комментаторы изгалялись каждый на свой лад, строя предположения, когда я смоюсь в Японию, как в своё время сделал Никифоров. Одним словом, травля началась. Наши фигуристы демонстративно покидали лёд, если я выходил на разминку, сторонились, шкафчик в раздевалке опрыскали вонючей спиртовой смесью, да так, что воняло за километр. Я терпел, удалив все странички в соцсетях, полностью отгородившись от мира; даже телефон, выпрошенный у Лилии, выключил и бросил в ящик стола. Не хотел знать, чтобы не расстраиваться. У Беки дела обстояли ещё хуже: после растиражированного сватовства его вызвали в казахстанское посольство и здорово взгрели; вернулся он оттуда обозлённый вусмерть, сыпля направо и налево проклятиями на своём языке. Позже я узнал, что родина ему поставила условие: либо гейский брак с русским, либо гражданство. В тот день Бека отказался от степей, уютных тёплых юрт и рыжих мохноногих лошадок, мужественно принёс последнюю жертву на алтарь любви, и обратной дороги не было. Вечером я тихо спросил, как нам быть дальше. — Не знаю, — вдруг честно признался он, — хочу увезти тебя в Канаду, там у меня есть небольшая квартира. Вот только лёд там плохой, тебе не понравится. — Мне понравится везде, где будешь ты! — излишне запальчиво начал я; Бека грустно улыбнулся и больше ничего не сказал. Притянув меня за талию, соединил наши губы и долго не отпускал. С ним было хорошо, тепло и спокойно, и я бы хотел, чтобы так было всегда, но последствия отказа от таблеток не замедлили проявиться. Накануне короткой программы у меня увеличились лимфоузлы, появился знакомый кашель, ночами стали мучить боли в ногах. Димка как мог помогал мне справиться, часами самозабвенно массировал ступни, фальшиво подпевая музыке из компактного плеера. Первое время я не замечал его: массажист и массажист, один из многих, обслуга! Позже, узнавая «знакомых незнакомцев», стал пристальнее наблюдать: с чего бы Димка всегда в гуще событий? Во всех пьянках, драках; в перелётах сидит так, что ему слышны все разговоры. Неужели?.. Наблюдая его склонившийся светловолосый затылок, я строил предположения одно глупее другого. — После кубка мне надо пройти обследование, боюсь, ничего хорошего не услышу. Бека только слегка отстранил мои губы и серьёзно посмотрел в глаза. — Мы справимся. Ты не будешь один. — Спасибо, — закрыв глаза, я уютно поворочался в надёжных объятиях и широко зевнул. Прошептал: — Не хочу умирать, но если такое произойдёт, уйду счастливым — ты дал мне так много радости! На щеке казаха заходил чёрный шрам: видимо, он попытался сдержаться, кусая себе щёки изнутри. — Юра, я приму православие, если такое случится. Хочу быть с тобой в вечности, вместе. Пусть у нас будет один Бог. Он поймёт и разрешит встретиться. Чтобы нас не тревожили, я съехал с общежития и снял номер в гостинице неподалёку от катка. Бека приходил ближе к вечеру, непременно с полной сумкой всяких вкусностей, и, хотя у нас обоих был строгий режим питания, мы его безобразно нарушали. Близилось время короткой программы. Долгими вечерами, без света, засиживаясь в одном кресле почти за полночь, мы не занимались сексом, хотя могли бы; но Бека не хотел давить, говорил — после свадьбы, я, в принципе, тоже был не против — всё-таки лампу скрипящую на потолке никто не отменял. Спали в разных кроватях, и даже слышать сопение родного человека было невероятно круто; и я часто, тайно трогал себя под одеялом, представляя, как это сделает однажды Бека: оргазм не замедлял себя ждать. Утром казах будил меня поцелуями, щекотал подбородок, смеясь, тащил под душ. Я пытался впитать в себя каждое мгновение счастья, понимая: оно не продлится долго. И тот звонок, короткий, странный, поставил точку в нашем райском блаженстве. — Мне надо уехать. И отбой. Бека! Бека! Бека! Я лихорадочно жал на его номер. «Вызываемый абонент отключён или находится вне зоны действия сети». Бека! Бека! Бека! Бросив бесполезный телефон на казённую тумбочку, я упал лицом в холодную постель и пролежал так около часа. Сотни предположений теснились в голове: я припоминал мёртвого Гашека, несчастного Вендичи, — неужели сегодня настала очередь Беки?! Вскочив, позвонил Генке. — Успокойся! Он успел уйти. — Куда? Кто ему угрожает?! — Сам пораскинь умишком! Твой казах подставился под удар, всем раструбил, что гомосек и хочет жениться на парне. Как думаешь, как отреагировали его казахские поклонники, его начальство? — Ну, не до такой же степени… — Дурак! Он раскрылся, спасая твою честь! Признав снимки, обвинил Вендичи в непозволительности вмешательства в вашу семейную жизнь. Он погубил итальянца, но и сам ухнул в пропасть. Будем ждать, когда он всплывёт где-то в нейтральной стране типа Японии. Миллионы иголок холода пронзили моё тело, мозг, напротив, находился в огне, плавясь от страшных предположений. — С Никифоровым произошло нечто то же самое? Я не знал! — Ты многое не знал и знать не должен, а потому говорю тебе: иди и выиграй нам кубок, а уж об Алтыне мы позаботимся. Катал короткую программу я, откровенно говоря, отвратительно; зрители видели это, и тренера тоже, и комментаторы, которые уже не называли меня «выдающимся спортсменом», «надеждой России», «ледяным тигром». — Оценки Юрия Плисецкого по итогам двух выступлений позволяют ему занять третье место на пьедестале почёта. Посмотрим, какая борьба развернётся в произвольной программе. После объявления итогов подошёл Крис Джакометти, — тот самый, с которым мы болтали в аэропорту, и тот, кто обратил моё внимание на Гашека, — протянул букет алых роз. — Сегодня я увидел гения. — Перестань, ничего особенного я не сделал! — Я видел твоё лицо: оно было мокро от слёз. И всё же ты смог выполнить все прыжки на высшем уровне. — Ну тогда спасибо, Крис. Ты не боишься, как другие? — Чего? — Заразиться. Теперь все знают, что я инфицирован. — Вот ты о чём! Не переживай, если тебе нужен будет друг, вспомни старину Джакометти. Смешно отсалютовав правой рукой, он затесался в толпу, оставив меня одного брести в раздевалку сборной России. Варевич, второй участник кубка, демонстративно отстранился, когда я прошёл мимо к своему шкафчику, прошипел вслед обидное прозвище. Врезать бы ему — но я находился не в том настроении, даже третье место не занимало как раньше: не то чтобы я совсем забил на золото, просто оно уже не имело всепоглощающего значения. Опёршись лбом о край шкафчика, закрыл глаза. «Бека, где ты сейчас? Почему мы так мало были вместе, и снова разлука? Надолго? А если навсегда? Как же тяжело!» Когда я оторвался от невесёлых раздумий, в раздевалке опустело; сев на скамейку, начал расшнуровывать коньки, не смотря по сторонам, глядя только себе под нос. Слова Генки о том, что Виктор был вынужден бежать, давали обширную пищу для размышлений, но в умственных заключениях я оказался не силён и потому терялся в догадках, какие мотивы сподвигли его бросить карьеру и сделаться второсортным тренером японского лузера. «Свинорыл» — всплыло подзабытое прозвище. Как давно это было, и моя боль, и разочарование, и, конечно, обида — что изменилось теперь? По сути — ничего, но теперь уже Бека бежит, спасая свою жизнь, бросая меня, как когда-то Виктор. Скрипнула дверь, в раздевалку заглянул Дёмин; увидев меня на скамейке, скорчил презрительную рожу и демонстративно хлопнул створкой. Идти в отель? В пустой, чужой номер, где больше нет нашей любви? Зачем? Кое-как сняв грим и переодевшись, я вышел под козырёк, надеясь поймать такси. «Плисецкий — гомосек!» — было написано на стене чёрным маркером. В стороне двое парней выбросили недокуренные сигареты и прямиком направились ко мне. Чувствуя, что добром эта встреча не кончится, я рванул к стоянке, намереваясь затеряться среди отъезжающих машин, на ходу доставая телефон и набирая номер Середы. Палец, как нарочно, попадал не на те цифры; внезапно я представил себе, как, наверное, спасался Гашек, умоляя о помощи. Благодаря тренированному телу и сильным ногам я значительно опередил своих преследователей, пользуясь полученной форой, спрятался между машин. Щёлкнул механизм снятия предохранителя с пистолета. Обливаясь холодным потом, я вжался в бок молочно-белого «Сузуки», желая раствориться в нём и исчезнуть из поля зрения. Сквозь широкое стекло исподтишка разглядывал парней: оба незнакомцы, южане, скорее всего, иностранцы. Наверное, друзья Вендичи, с которым я так и не поговорил — соперник спешно снялся с соревнования и улетел на родину. Меж тем парни медленно приближались; позади меня оставалась бетонная стена, и, по сути, все пути к отступлению казались отрезанными. Я молил небо, чтобы хоть кто-то зашёл на парковку: неужели после шести вечера никому не нужен его автомобиль? Да что же вы все пешком-то ходите! Негромко переговариваясь, парни разделились и начали осматривать стоянку, на моё счастье, довольно большую, под завязку забитую машинами. Время и шанс спастись убывали с каждой осмотренной машиной; и когда я почти смирился и хотел уже сам выскочить под пули, раздался долгожданный звук заезжающего автомобиля. Преследователи оперативно спрятали оружие и лениво отошли к стене, давая проехать. Не тут-то было: не снижая скорости, неизвестный водитель ринулся на одного из них и впечатал в стену парковки — тот даже не успел понять, как умер, упав на капот, свешивая руки и ноги по обеим его сторонам. Другой успел пару раз пальнуть по затонированным стёклам и сам оказался под ударом. Его сняли одним выстрелом, словно игрушку в тире. Я сидел в своём убежище и нос боялся высунуть; единственное, что заметил — как двое в надвинутых на глаза шапках молча погрузили тела в багажник и так же молча скрылись. До середины ночи я просидел на холодном бетонном полу, не в силах пошевелить рукой или ногой. Изредка приезжали другие машины, парковались; я слышал голоса людей и тупо сидел, переживая раз за разом недавние события. Лилия говорила про третьего куратора: дескать, как только у тебя появляется статус чемпиона мира, негласно за тобой следят трое. Одного я знаю, второго — догадываюсь, кто третий? Да и надо ли мне их вычислять? Вон как работают, любо-дорого посмотреть — и всё-таки напрягает. Немного успокоившись, я добрался до отеля, проверил счета и, спустившись к портье, сказал, что съезжаю. Зачем мне двухместный номер, если Беки нет? Поэтому остаток ночи провёл в общаге. Тигр был безмерно счастлив вернуться в наш привычный бедлам: в отеле, пропахшем чистотой и порядком, кот чувствовал себя не очень. Ободрав когтями старый косяк и налюбовавшись в окно на стену соседского дома, широко зевнул и подлез на взбаламученную кровать. Все дни, данные на отдых и на подготовку к произвольной, я провалялся дома, никуда не выходя, питаясь старыми запасами. Середа приходил меня прорабатывать, льстил и заискивал, говорил что-то о долге перед страной и всё такое. Похоже, время кнута закончилось, и куратор решил накормить меня пряниками. Телефон Беки молчал, в сети тоже полный игнор; я выискивал любые крупицы информации и, не находя, только ещё сильнее расстраивался. Никто, решительно никто не знал, что произошло с Алтыном; а потому, помучавшись двое суток, я обратился к Генке. — Умерь пыл. Завтра отработай «Петрушку» на все сто и завоюй первое место. — А если не смогу? — Ну, тогда не видать тебе Гран-при. Пошлют Сёмина, Варевича и ещё какую-нибудь шваль. Видишь ли, Юра, ты интересен нам только как чемпион, а перестав быть таковым, станешь отработанным материалом, живущим на пенсию. Ну… и пособие по инвалидности. — Такова моя награда? Генка не ответил — он и не должен был вообще вступать со мною в опасные, в первую очередь для него самого, дискуссии. К Лилии я к тому времени как-то охладел, хотя она по-прежнему пыталась залезть в душу. С моей стороны ответом ей было упрямое молчание. Единственный, кто поддерживал — Тигр: вечерами я тискал его, таскал на руках и всячески изливал жалобы на своё незавидное положение. Кот терпел, но временами не выдерживал, лез под кровать и мог там сидеть по полдня. Короче, произвольную я запорол, шлёпнувшись дважды на простейших элементах. Туманов даже не нашёл в себе сил меня отругать, лишь погладил по спине: — Бывает со всякими. Зато Середа «повеселился на все сто», припомнив мне ошибки, капризы и выпендрёжи; орал, пока Генка его не заткнул. Передав «тёпленького аутсайдера и неблагодарную тварь», как было озвучено минуту назад, взволнованной Лилии, велел увести меня подальше. Я понимал: сейчас кураторы начнут разборки между собой, и тут лучше мне не присутствовать. В подсобке дяди Серёжи выпил горячего чая из его термоса; чувствуя сильную усталость, прилёг. И может, мне это приснилось или было на самом деле, но Лилия почему-то просила точильщика коньков вмешаться, умоляла заступиться за меня и за Генку, убеждала простого человека из обслуги, что я смогу собраться и выиграть Гран-при. — Спит? — тихо спросил дядя Серёжа. — Иди проверь. Я крепко зажмурил глаза, притворяясь. Лилия не дура, понимая мой мухлёж, подтвердила. — Спит крепко, с твоего чая и не такие засыпали. Отсев подальше, да так, чтобы я не мог слышать, зашептались. Понятное дело, я только ещё лучше навострил уши: раз уж Лилия давала мне карт-бланш, глупо было им не воспользоваться. — Плисецкий нестабилен, заброс «паровоза» был ошибкой командования. Мы лишь напугали чемпиона, и он пошёл вразнос. — Так не следует ли остановить движущийся состав? — Это уже не имеет значения. Взгляни на анализы крови, что видишь? Последовало долгое молчание: видимо, Лилия, зная, что я не сплю, боялась озвучить результат. Дядя Серёжа не был так тактичен и сказал напрямую: — Лейкоцитарная формула отвратительна. Он почти четыре месяца не принимает таблеток. — Почему вы не вмешивались? — Не имею на то полномочий. — Как и в деле со мною? Юрия тоже списали в расход, а ему и двадцати нет! — Лилия, — голос дяди Серёжи становился всё более и более зловещим, — нам мало проблем с Никифоровым? Его дело мы пустили на самотёк, и результат не заставил себя ждать — он опозорил страну. С Плисецким мы этого не допустим. Он и так испортил стране отношения с Казахстаном: те до сих пор не могут в себя прийти от того, что их национальный герой объявил себя пидором и сосватал русского мальчишку, к тому же больного СПИДом. Они обвиняют нас в развращении их спортивной гордости и требуют разрулить ситуацию. — Умоляю, не делайте этого! Я поговорю с ним, он откажется, поймёт, уйдёт из фигурного катания, разорвёт все связи с Алтыном! Я готова поручиться, что всё так и будет! — Нет, Лилия, не лги! Ты, именно ты, потакала им — впрочем, как и Жоржик — и потому отстранена от принятия решения. Теперь его участь решает Середа. Я сказал своё мнение, и, по моим убеждениям, Юрий должен умереть, предположительно, как Гончаров, от аллергической реакции на препарат. Слова дяди Серёжи становились всё тише и тише. Я очень хотел услышать окончание разговора, но снотворное, добавленное в чаёк, начинало действовать, и, увы, вскоре я провалился в глубокую пропасть сна. А уже на следующий день объявили фамилии тех, кто поедет на чемпионат мира: Сёмин, Попович, Макарацкий. Помня тайный разговор, я не стал орать, только громко вздохнул, когда услыхал свою фамилию в контексте «Плисецкому необходимо пройти лечебный курс, и немедленно». Дома, взяв кота за шкирку, выкинул за дверь. — Убирайся, ты неплохо жировал на моих харчах, теперь давай ищи себе другого хозяина. Тигр невозмутимо мяукнул и улёгся у двери, всем видом показывая, что уходить не намерен. Злясь, я пихнул его ногой: — Чего не понятно? С помойки пришёл — в неё и возвращайся! Нарочито сильно хлопнул створкой, отгораживаясь от единственного существа, которое хоть как-то любило меня. Подумав, написал письмо матери, дескать: не поминай лихом, живи в новой квартире в Москве, езди на «Хонде» и будь счастлива. Был бы жив деда, он одобрил бы, сказал, наконец-то от меня хоть какая-то польза. Второе послание — Отабеку: типа прости, что не оправдал твоих ожиданий, типа сдох, так и не занявшись с тобой сексом, типа — всё. Ну, а зачем больше — растравлять его своими соплями? Оставив оба послания на столе, окинул взглядом комнату, где прошли мои детские и юношеские годы: смятую кровать, захватанные жирными пальцами шторы, кресло, в котором любил спать. И ушёл. В холле общежития ко мне приблизился незнакомый парень и велел сесть в машину; зная, зачем, я не стал сопротивляться. Московский врач сухо доложил, что требуется две недели подготовки. Судя по вспухшим лимфоузлам и характерному кашлю у меня может вот-вот начаться отёк Квинке, смертельный для ВИЧ-инфицированных. Для прохождения курса требуется стерильный бокс и постоянное наблюдение. Не медля, Середа повёз меня в клинику на окраину города. По знакомой схеме я отдал всё, что имел из одежды, оставив себе только золотой крестик, переступил порог. Ну что? Здравствуйте, подзабытые за год запахи, стук колёс медицинской каталки; а может, и не было ничего, может, моё возвращение в спорт, выступления, Бека — это всё плод больного воображения, и я никогда не покидал стен клиники? Вдруг сейчас вон из-за того поворота выскочит Андре, залопочет по-французски, посадит меня в кресло, покатит на процедуры? Почему? Почему так жестока судьба? Дать надежду и отнять её, дать любовь и уничтожить, послать любимого человека и сломать ему жизнь. У меня даже нет кольца, я и его потерял. — Плисецкий Юрий Николаевич. — Он самый.  — Палата номер три. Отдыхайте, вечером сделаем вливание. Я боялся, что придётся лежать одному, и был приятно удивлён соседям. Сквозь силу улыбнувшись, сел на указанную кровать, сжав пальцы в замок. Безразмерная пижама с потрёпанными манжетами упала с плеча, обнажив бледную кожу. — Держись, — мысленно приказал я себе, — не раскисай! Сидевшие и лежащие на постелях мужики молча смотрели на меня, не начиная разговор первыми; я поздоровался, рассказал о себе, о болезни. Они восприняли спокойно, сказав, что до четвёртой химии ещё никто в палате не доживал и я в некоторой степени феномен. На том и порешили; уткнувшись в стерильную подушку, постарался заснуть и увидеть хороший сон, но мысли о Тигре, несомненно болтающемся где-то по подворотням и орущем от голода, всё перечёркивали. О Беке старался не думать, не хотел лишней боли. Потом пришла медсестра, поставила капельницу, велела воздержаться от питья. Врачи боялись, что меня начнёт рвать с лошадиной дозы антибиотиков, но всё обошлось, и в три ночи я смог встать и даже дойти до туалета по стенке, держась за неё двумя руками. Сожалел ли я, что бросил таблетки? И да, и нет; сейчас, когда было много времени на раздумья, я стал по-иному приглядываться к событиям последнего года, находя скрытые мотивы близких мне людей, порой ужасаясь их циничности. Конечно, что греха таить: Генка и Лилия заодно, придумали для меня сказочку о якобы вражде, а на самом деле работают в паре. Туманов — вообще тёмная личность: и вроде бы неплохой тренер, но почему-то не стремится к славе, предпочитает готовить неудачников, хотя выкладывается по максимуму. Яков, рьяно хотевший меня вернуть, вдруг резко изменил решение и рванул в Израиль. Ну, только с Виктором всё понятно: тому нужны софиты, аплодисменты, восхваления и пресса. Он согласен любить только золотого мальчика, никак не меньше чемпиона мира. Со мною не получилось, как и с Кацуки, значит, найдёт следующего. — Ты чего сидишь в вестибюле? А ну марш в палату, — прервал мои раздумья дежурный медик. Заметив, что я едва передвигаю ноги, недовольно отвернулся. И всё же было в моей жизни и хорошее — Бека! Его сватовство! Жирный плов и жареные комочки теста, тающие во рту, которые так славно умел готовить дедушка Тимур. Азамат, с виду суровый, — я могу судить по рубцам на плечах и спине любимого, где прошлась плеть старшего брата, — но такой любящий, согласившийся даже калым собрать со всех родственников, чтобы Бека не ударил в грязь лицом, прикинувшись богатым баем. Их смешной праздник. Дедушке они бы понравились, он сказал бы: хорошие люди, и я бы в кои-то веки согласился. Утром страшно болела голова, скакало давление. Я лежал расслабленный, как шланг, и время от времени громко икал от голода — второй день в животе ни крошки. Утром и вечером брали кровь: чувак в защитном костюме с маской на лице, словно бациллы могли летать по воздуху, крайне осторожно отсасывал у меня из вены десять кубиков тёмной вязкой жидкости. Всё развлечение состояло в походе в сортир, шаркая стерильными шлёпками по натёртому кафельному полу. Именно там я наткнулся на курящего соседа по палате. — Дай затянуться, ну хоть разок. — Вредно же, — спокойно пояснил тот, передавая недокуренную сигарету. Я втянул едкий дым в лёгкие и, закашлявшись, отдал.  — Прости, я, кажется, испортил её. Тот философски-задумчиво осмотрел испачканный кровью мундштук и преспокойно докурил бычок. — У меня четвёртая стадия, она вообще не лечится. Чего уж бояться. А у тебя? — Говорят, вторая, и даже какое-то время было улучшение. Я почти год прожил как нормальный. — Везёт! Я сидел на подоконнике, глазел вниз, на тающий снег, такой же, как и в Брюсселе. — Умирать страшно? — Страшно жить, здесь. И всё-таки хорошо, что я не один, что могу вот так сидеть, нюхать сигаретный дым, затягиваться время от времени, что рядом такие же. Зашедший врач обругал нас, назвав плохим словом, сказал, что сортир не место для курения травки и гомосексуальных контактов: видимо, решил, что мы трахались. Ага, два доходяги, с синяками под глазами, с худыми исколотыми руками, точно наркоши. Вздохнув, мы побрели под отборный мат дежурного, каждый к своей палате. Телевизор, стоящий в вестибюле, работал только на правительственный канал. У одного из соседей было маленькое радио; вечерами он, надев наушники, слушал музыку и изредка подпевал; короче, набравшись наглости, я попросил его узнать об итогах мирового чемпионата по фигурному катанию. — Золото наше! — думая меня обрадовать, сообщил он на следующий день, — Макарацкий блестяще исполнил программу Юрия Плисецкого и занял первое место, его «Петрушка» покорил весь мир. — Мой «Петрушка», — тихо прошептал я, и это было последней каплей. — Я хочу пройти четвёртую химию! Немедленно! — Молодой человек, — врач отложил в сторону мою медицинскую карту и сверкнул стёклышками круглых очков, — здесь ваше желание не имеет совершенно никакого значения. Извольте пройти в палату и лечь в койку. Когда ваш организм будет готов… — К чему? К смерти? Думаете, я не знаю, что у вас приказ убить меня?! Так чего тянуть? Я согласен! Смотрите, не сопротивляюсь! — Выйдите вон, молодой человек, и если вам нужна помощь психолога… — На хуй психолога, я устал от вашего вранья! Не хотите замараться? Дайте нож, я сам вскрою себе вены! В тот день меня положили на вязки, ну, как в обезьяннике в бытность ещё бомжом, одно различие — бинты оказались чистые и стерильные. Вкатили успокоительное, в очередной раз взяли кровь. Короче, стал я тише воды ниже травы, эдакий паинька. И всем моим сокамерникам так понравилось новое положение симпатичного смертника, что реакция не заставила себя ждать. Ночью была попытка изнасилования, причем массового: как бы я ни хотел умереть — но не так же, захлебнувшись собственной рвотой! Потому пинался и орал, и был спасён дежурным персоналом. Дело замяли, меня перевели в другую палату. Позже я узнал, что такое здесь сплошь и рядом, но в основном по согласию: чего уж, живу среди гомиков, мог бы и сам догадаться. Защищая пятую точку, стал ходить и оглядываться. Больше поползновений не было; организм адаптировался к лекарству, и лечащий врач стал поговаривать о скорейшем назначении химиотерапии. В принципе, я старался не паниковать, принимая как неизбежность скорую смерть. Желание выговориться, пожаловаться или просто поплакаться сошло на нет, я просто ждал конца, каждый день отмечая как последний. Наконец дата была озвучена — четырнадцатое марта. Ковыряя ложкой жидкую манную кашу, я думал: интересно, ад или рай? Лично я бы поместил себя в Эдемский сад, типа ходил бы там голый и яблоки жрал с яблонь. И никакого тебе фигурного катания — радуйся, Плисецкий, отдыхай от грёбаного мира. В ночь перед химией принесли новое стерильное бельё, сказали, чтобы утром переоделся; соседи по палате проводили меня сочувствующими взглядами, словно на казнь. Хотя — так и есть. Всю ночь я не спал. Нет, я не писал длинных посланий, типа: никого не виню, живите, сволочи, и радуйтесь, и даже не растравлялся последней жалостью, — я просто встал и вышел из отделения. Вот бывает же такая лафа — дежурный забыл дверь запереть. Вышел и сел на лавочку: наплевать, что на дворе начало весны, что мокрая грязь пропитала тапочки, что кожа покрылась мелкими мурашками от ночного морозца. Я смотрел на небо, такое же прекрасное, как в Казахстане, как в Токио, как в Брюсселе, одно на всех нас, замечательных чуваков и откровенных мерзавцев. В столь возвышенных мыслях жалел только об одном: ну нафига Бека сломал мой памятник? Сейчас бы он очень пригодился. Хотя… никто не пообещал похоронить меня с дедом. Наверное, закопают здесь неподалёку. Не было холода и не было тепла, ничего не было — только я и небо, и разные глупые мыслишки. И пустой белый зал, сверкающий стерильностью кафель на стенах, скользкий пол. Один, в длинной до пят рубахе, надетой на голое тело. Санитар укрепил поудобнее спинку кресла, в котором мне предстояло пролежать несколько часов, спросил, как настроение. Я что-то буркнул в ответ, устраиваясь, утапливая затылок в мягкие держатели. Руки по сторонам, точно к кресту прибивают, ноги, согнутые в коленях, надёжно фиксируются зажимами. Анестезиолог сунул в рот пластиковую трубку, предварительно сбрызнутую вонючим раствором йода, приказал держать её зубами. Из флакона, укреплённого на кронштейне, закапала прозрачная жидкость. *** С алых тюльпанов падают лепестки: один, второй, третий, — падают, превращаясь в алые капли крови, растекаются по белой заснеженной земле. Ручейки бегут, сливаются в широкие русла и снова разветвляются на множество протоков. Цветы держит Бека, я вижу на его руках свою кровь и хочу крикнуть: «Брось букет!» Нет голоса, он не слышен, я хочу добежать, вырвать из его рук тюльпаны и навсегда растоптать их — и не могу двинуться. Я умираю? *** — Бека! Бека! — Состояние стабильно, ритм сердца слегка учащён, но в пределах нормы. Пациент скоро придёт в себя. Благодарю, коллеги, все свободны. А вы можете остаться. Первое, что осознаю, что доходит до понимания — это образ любимого: нижнюю половину лица скрывает одноразовая повязка, волосы собраны под медицинской смешной шапочкой. Видение настолько реально, что, забыв про трубки, опутавшие руки, я тянусь к нему и замечаю: в венах нет игл. Их уже убрали? — Ты звал меня много часов. Я пришёл. Боясь и одновременно желая более всего на свете прикоснуться к Беке, я преодолеваю страшную слабость и, наконец, трогаю его щёку — ту, со шрамом — кончиками пальцев. — Люблю тебя, — едва шевелясь, беззвучно шепчут мои сухие губы. Я хочу улыбнуться, мешает трубка, могу только смотреть. Бека сплетает пальцы с моими, подносит руку ко лбу и крепко прижимается к тыльной стороне ладони. Мне хочется так много сказать ему. Хочется слышать его голос, узнать, почему он молчит? Опускаются тяжёлые веки. Нет, я ещё не насытился образом любимого! Боясь снова потерять его, я слабо шевелю пальцами, пытаюсь сжать ладонь. — Я не уйду, — обещает Бека, — больше не будет расставаний. Весь день я витал где-то между жизнью и смертью, приходы были не горюй: красочные, сочные, любой торчок бы позавидовал. И только крепкое рукопожатие Беки успокаивало: что бы ни привиделось, я был не один, знал — он рядом. Потому, очнувшись глубокой ночью на мокрой от пота подушке, первым делом разжал намертво стиснутые пальцы, выпуская ладонь дремлющего на стуле казаха. Он тотчас встрепенулся, и радость отразилась во всех чертах. — Юра! — Бека! Нарушая режим стерильности, мы целовались как безумные; встречаясь языками, ласкали друг друга так, словно это была последняя радость в жизни. Я оставался очень слаб и не мог дать любимому всего, чего хотел, а он и не требовал, только отдавал: себя, своё тепло, свои тревоги и страх. Вокруг глаз его темнели круги от бессонных ночей, в уголках губ залегли глубокие морщинки. — Давай сыграем свадьбу, немедленно! Бека кивнул и полез мне под рубашку целовать выпирающие ключицы и грудь. Завтра мы станем супругами: всё равно по какому обряду, христианскому или мусульманскому, лишь бы навеки вместе. Слабо улыбаясь, я, прикрыв глаза, отдавался во власть его безумия; мне нравилось абсолютно всё — движения любимых губ, холодок зубов, его игривые покусывания и извиняющиеся прикосновения языка. Запах возбуждённого жениха будоражил кровь; я вдруг заметил, что невольно подаюсь навстречу, непослушными руками притягиваю к себе. Я хочу его! А именно так, по-настоящему, я хочу секса! Бека поднял взлохмаченную голову, в глазах прыгали шальные огоньки. — Юрочка, нам надо остановиться. — Не надо! — Тебе вредно, тебя может это убить! — Пусть! Ситуацию спас врач; выговорив Беке за поведение, велел отсесть подальше. Подняв рубашку и найдя то, что не должен был найти, а именно — алые отметки страстной любви, вида не подал, только внимательно выслушал тоны сердца. Красный как рак от смущения, Бека застыл за спиной врача, ревниво следя за его руками. — Стабилен, — наконец вынес вердикт доктор и повернулся к Беке, — можете забирать. Ничего не понимая, я послушно разрешил взять себя на руки, и, точно девку, Бека легко поднял меня и понёс быстрым шагом к двери. — Куда, — прошептал я на ухо. — Как ты и хотел — на свадьбу! Положив голову на плечо любимого, я был готов ехать на его руках в любую точку мира, только бы он никогда не разжимал объятий. В машине меня поместили на заднее сиденье; укрыв шерстяным одеялом с головой, велели затаиться. Наконец, стало доходить происходящее: безусловно, Бека сильно рисковал, вот так вывезти за пределы клиники человека без соответствующего разрешения, но, чёрт возьми — как романтично. В Москву мы влетели на самой большой скорости, которую могла развить неприметная серая колымага. Растолкав многочисленные пробки, а временами и по встречке, Бека как вихрь нёсся к заветной цели — посольству Канады. Здесь нас уже ждали, прямо во двор вынесли бумаги, и секретарь показал, где поставить подписи. Ручка дважды выскальзывала из пальцев; злясь на собственную никчёмность, я настойчиво старался поставить различимую подпись и, когда это удалось, облегчённо вздохнул. — Бека, получилось. — Да, моё сердце, теперь мы супруги, и по международному праву я могу требовать твоей выдачи и переезда на нейтральную территорию. Прости, сейчас я возвращу тебя обратно в клинику, но ты верь, как только закончатся бюрократические заморочки… — Ты приедешь за мною? Бека, торопясь, одел мне кольцо, но палец, слабый и тонкий, не удержал его, и кольцо со звоном покатилось по полу машины. «Плохая примета», — заметил я про себя, чувствуя сильную усталость. Безудержная радость от побега исчезла, и, рассматривая пролетающие за окном берёзки, я мысленно прощался с Бекой. Мы оба понимали, что пройдёт год, а может, и больше времени, прежде чем я встану на ноги, и о фигурном катании можно забыть навсегда. Значит, снова одиночество, тупое безнадёжное отчаянье. — Бека, ты того… ну, если хочешь, можешь прямо в машине. — О чём ты, Юр? — Ну… о трахе. Типа… я разрешаю. Только давай мне рот заткнём, а то обрыгаю здесь всё. — Юра! Всё будет хорошо, потерпи, мы теперь супруги и уже одно целое. — Я завтра облысею, у меня отнимутся ноги и челюсть упадёт. Ты специально уезжаешь, чтобы не видеть? И правильно делаешь. Я подожду, — а сам подумал: «Хрен тебе, сдохну». И продолжил: — Давай трахнемся сейчас, а? — Ты так сильно хочешь этого? — Даже не передать. — Ладно, завернём в отель, у нас есть время до вечернего обхода. Я подкупил персонал, они будут молчать. Вид полузаброшенного строения на трассе не внушал уважения, но мне было наплевать. Машину мы замаскировали в кустах на заднем дворе, густота листвы и острые ветки надёжно скрывали серые бока. Сидящий на ресепшене мужик не стал задавать лишних вопросов, бросив ключ на полированную стойку. Думаю, он повидал и не таких извращенцев, к тому же вид полумёртвого парня на руках второго парня напрочь отметал все предположения, чем они хотели заняться. — Моему другу стало внезапно плохо, мы останемся до вечера. Хотим отдохнуть. — Угу, — невнятно буркнул мужик, — только без мокрухи. Мне неприятности не нужны. — Как и нам, — тихо, но твёрдо поддакнул Бека и заплатил вдвое от назначенной цены. Мужик сделал вид, что ни фига не заметил, и сгрёб купюры. Я понимал: это будет мой первый и последний секс с любимым; что эта продавленная кровать, на которой, наверное, трахались с сотню проституток и дальнобойщиков, станет единственным брачным ложем. — Бека, ты не останавливайся, всё, что ни сделаешь, мне понравится. — Юра, нельзя же так! Ты истощён, у тебя нервный срыв. — Неправда, я великолепно себя чувствую, и хочу свою первую брачную ночь. С трудом ворочая языком, ужасаясь от мысли, что вот-вот полезут волосы, я принялся тормошить куртку Отабека, не въезжая, как её расстегнуть. Немного подумав, он всё-таки помог, быстро сбросив ненужную одежду на пол старенького номера. — Ты красивый. Очень. — Юрочка, прошу, остановись! Прикажи мне уйти! — Нет, Бека, мы слишком долго к этому шли. Я плакал? Кажется, нет; ну, или немного, с улыбкой следя, как Отабек стаскивает джинсы и забирается на кровать. Мне проще, мне и особо делать ничего не надо; согласно взаимному решению, я откинулся на спину, по-бабьи раздвинул бёдра, согнув ноги в коленях. — Так? Бека ничего не ответил, только как-то страшно засопел, навалился сверху, уперев ладони в подушку, и впился жадным ртом в губы. Я отвечал — наверное, слабо, не так, как хотелось обезумевшему казаху. Его поцелуи были сродни волчьим укусам — резкие, рваные; в перерывах он стонал и выкрикивал слова на своём языке. Шея, плечи, руки, и снова, возвратившись к груди, он повёл нескончаемый спор с моим телом за право обладания наслаждением. То, как он играл с крошечными сосками, слегка сжимая их, оттягивая и тотчас отпуская, кинуло меня в непередаваемую чехарду острых ощущений. Мой Бека, со мною, здесь! Разум мутился, я забыл обо всём, отвратительные картины давнего изнасилования уже не имели власти, и я хотел только одного — проникновения. Скрип, скрип, скрип. — Уйди! — закричал я, и Бека резко отпрянул. — Юра? Юра, тебе плохо? Проклятая лампа, её скрип, привычная тошнота. Боясь скорее за любимого, чем за себя, я кивнул: — Нормалёк, давай дальше. А сам зажал рот обеими руками, сдерживая рвотные позывы. Лишь бы Бека не заметил, лишь бы не принял на свой счёт! Иначе он ещё десять лет не решится. Подушка! Пропахшая табачищем и вся в противных жёлтых пятнах; выдрав её из-под головы, нахлобучил на лицо — пусть Бека занимается тем, что пониже, а я справлюсь здесь. Старясь глубоко и ритмично дышать, вздрагивал и мелко дрожал, когда твёрдые губы прошлись по внутренней стороне левого бедра, когда Бека, осторожно приподняв ногу, прикоснулся к заветному месту. Воспоминания прошлого заставили скрутиться едва ли не в кольцо; оторвав спину от кровати, я завопил в подушку от ужаса, зажался, подавляя звук, отчаянно желая окончания сладкой пытки. — Юра?! Юра? Голос Отабека показался мне криком из преисподней. — Юра, не бойся! Я остановлюсь, только скажи. — Никогда тебе этого не прощу. Лаская меня спереди, любимый попытался языком увлажнить вход; было неуютно, и мокро, и противно. Я не заметил, как начал грызть подушку, буквально разрывая её зубами. Удерживая мой слегка приподнятый зад, казах очень осторожно ввёл один палец. — Надень презерватив! — кричало всё моё существо, но рот был забит пухом и перьями, в горле першило от мелких соринок. Боли как таковой не было, или я просто притерпелся? Не знаю, я не мог анализировать собственные ощущения, хотелось только одного: сильно лягнуть Беку, да так, чтобы он с кровати скатился и не поднялся. Над головой скрипело по меньшей мере с десяток ламп в круглых абажурах, я визжал, плакал и стонал одновременно, я был на грани безумия. — Юра! Ты уверен? — Трахни меня уже! — заорал я внезапно появившимся голосом и сам двинулся вперёд, навстречу горячему члену Отабека. Не он — я торопил события; может быть, любимый сделал бы это более нежно, безболезненно, — я же не хотел жалости. Кровь, боль, зашкаливающая за все известные значения — всё нипочём: я набросился на него, направляя и заставляя сделать первый толчок. За стеной заорала музыка сродни нам: бешеная, пульсирующая, — и точно аура охватила нас. — Я вернусь на лёд! Я сделаю показательное выступление! Так и назову: «Добро пожаловать в безумие»!