Кровь на льду не стынет.

Март минул, словно и не бывало, за окном вовсю властвовал май, упругие ветки берёз разом выстрелили зелёными ракетами-листочками, клейкими, пахнущими сладко и горько одновременно. Я почесал за ухом, приподняв больничную косынку на лысой макушке, и повернулся на звук шагов. Мимо дефилировал мой лечащий врач — неплохой, кстати, дедан в круглых поттеровских очках. — Как настроение, Юрий? — Нормально. — Ты был сегодня на процедурах? — На всех. — Очень хорошо. Сел рядом в кожаное продавленное кресло, в его руке я заметил сложенную газету. — Есть новости? — Интервью Отабека Алтына, перепечатанное из западной прессы. Внутри всё заныло сладкой тягучей болью. Мой муж, мой самый любимый в мире человек! *** Тот, кто, сходя с ума от близости, нашёл в себе силы быть бережным, остановив мой безумный порыв горячими поцелуями, так тщательно готовил к соитию, что я буквально молил его быть решительнее. Его пальцы, обильно смазанные найденным в туалете кремом, играючи возбудили и так порядком взбудораженное ожиданием тело. Лаская меня спереди, он дважды заставил кончить в ладонь, и только после этого, сняв подушку с лица, серьёзно спросил: — Я хочу вставить, ты готов? — Бека, — едва дыша, простонал я, — хватит мучить! — Понимаешь, он немного большего размера, — и я допетрил, что старался донести до ускользающего сознания казах; и это его смущение, багровый румянец на скулах и неподдельный страх в глазах говорили без слов. — Не боись, я выдержу. — Прости, я дурак. — Нет, Бека, ты лучший. Мы оба дрожали, и, казалось, кровать ходила ходуном под нами. На счастье, музыка орала так, что соседи не могли слышать нашего прерывистого дыхания, стонов наслаждения и откровенной боли, когда, набравшись смелости, мы двинулись навстречу друг другу. — Торопыга, — бурчал Отабек, стараясь усмирить желание погрузиться в меня одним толчком. Кому он это говорил? Мне? Себе? Наверное, обоим. Его бедра, смуглые, твёрдые от постоянных тренировок, напряжённо подрагивали, с носа капали крошечные капельки пота. Он входил, входил так же, как любил меня: медленно, но упрямо, не размениваясь на сомнения, раздвигал стенки. Я улыбался искусанными в кровь губами, и это было единственное, на что оказался способен: тяжесть Отабека, его напор и жар, исходящий от тела, повергали меня в почти гипнотическое состояние. — Да, да, — кричало все моё существо, — я тот, кто тебе нужен! Я больше не одинок, у меня есть ты!!! — Люблю тебя, люблю безумно! — И я, Отабек, тоже, я тоже люблю. Вспоминая наши громкие, беспорядочные выкрики, я мечтательно смотрел на заброшенный старинный парк за стёклами клиники. Муж обещал меня забрать, так быстро, как только сможет. Он слов на ветер не бросает, а значит, мне остаётся довериться и ждать. *** Знакомый доктор развернул столичную многотиражку. — Юрий, — его голос вывел меня из задумчивости, — я ведь зачем пришёл. Вот здесь напечатано интервью с Отабеком Алтыном, в нём упоминается и ваше имя. Я схватил газету, не веря своим глазам, пробежал первые строчки, и сердце забилось чаще. Вопрос: «Отабек, это правда, что вы женились во второй раз и ваш избранник — мужчина?» Ответ: «Да, и это делает меня счастливым». Вопрос: «Вы гей?» Ответ: «Выходит, так. Но я бы не стал употреблять это слово в контексте интервью». Вопрос: «Ваш избранник — Юрий Плисецкий, чемпион Европы в мужском одиночном фигурном катании?» Ответ: «Мой муж — Юрий Плисецкий, мы официально зарегистрировали отношения, и сейчас я веду переговоры с российским посольством о предоставлении супругу права выехать ко мне в Канаду на постоянное место жительства». Вопрос: «Это правда, что Юрий Плисецкий тяжело болен?» Ответ: «Вопрос о его здоровье я обсуждать не намерен». Вопрос: «Это СПИД? Ваш муж инфицирован?» Ответ: «Я предупредил о подобных вопросах». Вопрос: «В дальнейшем вы продолжите выступать с бывшей женой Айгуль Алимовой, несмотря на изменившееся семейное положение?» Ответ: «Да, мы начали подготовку к будущему сезону, сейчас подбираем музыку и хореографию». Вопрос: «Ваш муж также будет участвовать в международных соревнованиях?» Ответ: «Это целиком его решение. В любом случае, я поддержу его». Короткое, бесстыжее интервью — но как хорошо держится Отабек! Скорей бы с ним увидеться! Достав телефон, я нажал единственный номер из контактов и расслышал далёкое: — Аллё, Юра? — Я только что прочёл твоё интервью, оно замечательное! На том конце земного шара громко зевнули. — А… ну ладно. — Нет, ну ты здорово умыл корреспондента. — Юр, у нас здесь два часа ночи, давай поговорим позже. — Ой, прости, спи давай! И это… я люблю тебя, не забывай. Бека задорно рассмеялся: — Забудешь тут, ты же мне говоришь об этом по сто раз на дню. — Тебе не нравится? — Дурачок, это делает меня самым счастливым на свете! Ну всё, до встречи, я иду спать. — Один?! — Юра!! — Ну извини, извини, просто ты такой охуенный любовник, что я… ладно, пустое… иди спать! Вырубив телефон, я ещё раз перечёл интервью, сложил газету и запихал себе за пазуху. *** Бека, я помню, как ты плавился от страсти, медленно двигая бёдрами, а взгляд без слов передавал все эмоции. — Можно? Можно ещё чуть-чуть? Ты как? Я немного продвинусь? Дыши, Юрочка, а если не можешь терпеть, то ори, царапай и кусай меня. Просто я на пределе. Мне казалось, финал никогда не настанет: член Отабека действительно был немалых размеров, тем более возбуждённый сверх меры, истекающий липкой смазкой. Временами мне казалось, что он пронзит меня насквозь, что внутри не останется места для собственных кишок, и я помру, вот так, позорно, под мужем. Бека чувствовал нечто похожее, оттого время от времени горько вздыхал и принимался целовать меня с удвоенной силой. И всё же мы двигались вперёд, мелкими шажочками, передыхая едва ли не каждую минуту. Наши тела, мысли, пот и кровь — всё смешивалось в некую субстанцию, пульсировало и искажалось в нескончаемой череде боли и наслаждения. — Бека, ты уже весь? — Не совсем, но скоро. Наверное, никто из сотен людей, трахавшихся на этой кровати, не был так нежен, так не заглядывал в глаза и не шептал миллионы ласковых слов, главным образом по-казахски. — Это… в первый раз… всегда сложно. — Да, Юрочка, но мы справимся. Бека замер, по спине и бёдрам прошёл нервный импульс. — Ты такой тесный и горячий, Юра, мне страшно! — Готов кончить, даже не начав? — Я боюсь умереть от счастья. — Тогда я умру тоже, пусть нас похоронят вместе. День за плотными занавесками просвечивал в комнату белёсым туманом; разгорячённые взаимным чувством, мы бесстыдно раскинулись на грязных простынях, желая только одного — разрядки. — Я хочу двигаться. — Так смелее. Мы улыбнулись друг другу, словно решились на ребячье озорство, и Бека медленно откинулся назад, мягко выскальзывая, а затем с протяжным стоном вернулся. Первый толчок, как и первый поцелуй, вышел у него смазанный, но повергший меня в состояние ступора и офигительной расслабленности. — Бека, давай! — Да, Юрочка! Нескончаемый танец, некий рок-н-ролл под безумную музыку сотрясал наши тела до последней косточки, каждая мышца пела от сладостного напряжения. Внезапно я понял, что не слышу скрипа проклятой лампы; я поднял глаза на потолок — ничего! Только замызганный, засиженный многими поколениями мух жёлтый светильник. Значит — кончено! Я свободен! И всё благодаря Беке, его любви! Финал был просто потрясающий: испытанные ранее одинокие оргазмы вообще не шли ни в какое сравнение с тем ослепляющим, рушившимся наружу восторгом, когда, подведя меня к краю, Бека, отбросив стеснение, несколько раз так сильно толкнулся, что мы едва ли не слетели с кровати на пол. — Да!!!!!!!! — заорал я, сжимая бёдрами талию Отабека, чувствуя, как он задыхается в жёстком капкане и как трещат его ребра, и его вой — точнее, странный звук сквозь стиснутые зубы — потряс меня. Остаток времени мы валялись и любовались друг другом. После оглушительного завершения Бека долго лежал на спине и смотрел в потолок. Я попросил его повернуться ко мне и спросил: — Что-то не так? — Мне показалось, что я действительно умер. Прости, испугал тебя? — Нисколечко. Напротив, я рад. *** Вечером, уже будучи выдворенным в клинику, я переживал каждое мгновение недавнего счастья. Пока все спали, я смотрел в тёмное окно и видел образ любимого человека, и верил. Врач между тем встал и отошёл к столу, начал писать истории болезни. Впереди был ещё один безрадостный день. Через час пойду на очистку крови, после неё я всегда чувствую прилив сил; поэтому, не слишком заморачиваясь, сполз с подоконника и направился к процедурной. Медсестра велела сесть и протянуть руку, вставила катетер, смешно двигая губами, словно разговаривая сама с собой. Эта баба, хоть и работает в перчатках, нашего брата не боится, даже скорее жалеет, ночами не чурается из-под лежащих судно выносить, когда нянечка храпит и видит десятый сон. — Я иду на поправку? Оторвавшись от настройки капельницы, женщина улыбнулась. — До свадьбы заживёт. — А я уже женат, и скоро поеду к мужу в Канаду. Он сейчас работает над этим. — Что ж, тогда желаю удачи. Отрегулировав подачу лекарства, медсестра собрала ненужный инструмент и закинула его в автоклав. Сев в отдалении, принялась перебирать бумажки, время от времени поглядывая на меня. «С чего бы она сегодня такая напряжённая?» — невольно пришло на ум; здесь я заметил, что раствор немного отличается от тех, которые мне ставили раньше: какой-то он не такой, мутный, чо ли. — Извините, а это точно моё лекарство? И внезапно, сразу, как только произнёс эти слова, голова закружилась, на языке появился металлический привкус. Мне стало тяжело дышать, сердце затрепыхалось пойманной птицей. «Суки! Они убивают меня!» Я дёрнулся всем телом, надеясь упасть с табурета, обрывая нити катетеров, и почувствовал, как меня крепко держат сзади под мышки, лишая возможности спастись. Это наша «добрая, всепонимающая» медсестра стиснула в недюжинных объятиях, запрокинула мне голову так, чтобы я не подумал шелохнуться, и замерла. Неужели никто не видит? Неужели всем насрать? Неужели все здесь заодно? Нет! Не хочу! Из последних сил отталкивал чужие руки, хрипел и кашлял; ещё немного — и сердце выскочит из груди, оно и так бьётся, презирая все нормы и правила. — Бека! И отпустило: сразу после того, как я проорал имя любимого, а может, и не проорал, а только подумал. Тяжело осев, женщина опрокинулась на спину, из простреленной головы потекла тонкая струйка крови. Жоржик стоял напротив, сжимая пистолет с навёрнутым на него глушителем, и смотрел на меня. На всё про всё понадобилось, наверное, от силы секунд пять; мне они показались годами. — За мной, — скомандовал куратор и, видя моё бессилие, взвалил на плечо, направляясь в окну. Внизу ждала машина, возле неё дежурили Димка и ещё один парень из обслуги, кажется, Костик; кивнув им, Жоржик выбросил меня и на прощание махнул рукой. В салоне авто найдя бледную Лилию, я порывисто прижался к ней и разрыдался. Машина с места дала по газам, нас понесло по ухабам сельской дороги, но не в сторону Москвы, а напротив, вглубь провинции. Я лежал на коленях Лилии, мокрый, зарёванный, хлюпающий носом, она гладила меня по голове и говорила: — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. На пригородной железнодорожной станции пересели в электричку и, проехав три остановки, вышли, почти сразу же поменяв состав. — Середа тебя ищет, с ним шутки плохи. — Кто он, этот Середа? Вы знаете? — Никто не знает, даже Жоржик. Пытался по своим каналам, но бесполезно. И уж точно не тот придурок. — А дядя Серёжа? — Арбитр, он может высказывать частное мнение, но решает Середа! — С Жоржиком покончено? — Да, он окончательно слился, и вряд ли ему разрешат остаться в живых.  — Но почему? И как?  — Не спрашивай, почему мы тебя спасаем, просто… мы так решили. Электричка вскоре наполнилась людьми, и мы замолчали, напряжённо поглядывая в окно. На перегоне небольшой станции нас ждал новый автомобиль, и Лилия сказала, чтобы замести следы, нам придётся ещё не раз поменять средства передвижения. Сказала, что схему придумал Жоржик и всё организовал. — Рыбий глаз, — вздохнул я, украдкой вспомнив, как называл его в первый год знакомства. Только на исходе третьего дня, изрядно помотавшись по автомагистралям, я, наконец, облегчённо вздохнул, очутившись в невзрачном, малюсеньком аэропорту Быково. Пройдя регистрацию на зарезервированный рейс, вдруг остановился и оглянулся. У терминала одиноко стояла Лилия и, поднося к губам платочек, нервно его кусала; из глаз текли самые настоящие слёзы. — Я вернусь, мама! — Лети, Юрочка, в Торонто тебя встретит Отабек. Ты заслужил своё счастье! Без багажа, снабжённый только деньгами и документами, среди которых была даже копия брачного свидетельства, я стоял у прозрачного окна и не мог двинуться, а Лилия махала и махала мне мокрым платком, не в силах сделать шаг назад. — Я обязательно выиграю Гран-при в следующем году! Я смотрел на её плечи, старомодное и в тоже время элегантное пальто, на растрепавшуюся причёску и мог бы смотреть вечно, но подошедший служащий напомнил о необходимости пройти на посадку — прямо по лётному полю, к небольшому серенькому самолёту. Бухнувшись в кресло, немного расслабился: всё-таки, пока я ещё на земле, могут случиться эксцессы, но как только поднимемся в воздух… — Привет, золотой! В жизни бывает всякое: бывают совпадения, в которые сложно поверить, бывают невероятные стечения обстоятельств, — но чтобы так?!! На сиденья рядом упал взъерошенный Виктор и устало мне улыбнулся. — Ты?.. Откуда?.. — Скорее уж куда! — Не понимаю, ты как здесь оказался? — Купил билет, как и ты, — улыбка Виктора показалась мне зловещей; я как мог отодвинулся в самую глубь кресла и уставился в серые, некогда обожаемые глаза. — Зачем? — Ну, должен же кто-то за тобой приглядывать, а то опять наделаешь глупостей. Осознание раскрывшейся тайны долбануло по мозгам. — Середа — это ты? — В самую точку, золотой. А потому не рыпайся: деваться всё равно некуда. Виктор заказал томатный сок обоим и, передав мне, велел выпить; я демонстративно отвёл его руку. — Зря, мы ведь раньше неплохо ладили. — Как ты мог завербоваться? Ты же был чемпион мира! — Был, и считаю это самым лучшим временем в моей жизни. Но видишь ли, золотой, держаться на вершине славы проблематично, если не имеешь поддержки. — Как это случилось? Когда? — Не всё ли равно? Знаешь, однажды на сборах я вернулся в наш номер и вдруг с порога увидел своё будущее. Это был ты! Ты спал: такой невинный, чистый, только несколько часов назад взяв самый престижный юниорский приз чемпионата мира. Я сидел в ногах твоей кровати и долго смотрел, как трепещут ресницы, любовался изяществом длинных запястий. И вдруг внутри меня всего переклинило, я вдруг понял: ты похоронишь мою карьеру. Уже скоро, через год, ты отберёшь у меня титул и растопчешь звание лучшего фигуриста. Тогда я взял подушку, медленно приблизился. Хотел, навалившись, придушить тебя, а ты вдруг открыл глаза и сонно прошептал: «Виктор, я люблю тебя». Я не смог — ни в тот раз, ни в следующий: моя борьба за титул стала бы позорным, бесполезным трепыханием. И тогда я сделал красивый жест. — Влюбился в Кацуки? — Влюбился? А ты ещё больший дурак, нежели он. Юри раскусил меня, и довольно скоро. Только и он не сумел до конца понять, решил, будто бы я сожалею о разрыве с тобой. Устраивал сцены ревности, грозился, уходил несколько раз, возвращался. Японец оказался падок на славу, и немалые призовые суммы за вторые места сыграли свою роль. — Ты подставил его, как раньше Кирюху? Ты знал о его болезни, знал, что он взбесится, увидев часы, как напоминание о проигрыше? Ты хотел убить меня чужими руками? — Неплохой план, правда? Виктор сидел, слегка опираясь локтём о подлокотник, задумчиво кривя губы, словно соображая, как со мною поступить, как уничтожить по-тихому. — Бека помешал? — Увы, казах догадывался. В последнее время я заметил за собой слежку, но всё обошлось, мы их убрали. Ты помог, на стоянке. — А Гашек? Чем тебе не угодил бедный парень? — Он был наживкой. Крис должен был заинтересовать тебя, мы хотели, чтобы вы сблизились, тем самым нервируя Кацуки и вынуждая его на ложные обвинения. Кого бы он, по-твоему, изобличил в смерти приёмного сына, как не заклятого врага Юрия Плисецкого? Алтын спутал мне все карты, он вечно мешался под ногами. — Убив меня, ты отомстишь и ему? — Ага, вот примерно такая комбинация, — задумчиво ответил Виктор, устраиваясь в кресле поудобнее. Турбины работали на полную мощь, самолёт взял разгон и, толчком оторвавшись от бетонной полосы, пошёл на взлёт. Было слышно, как в закутке для стюардов звякают бутыли с минералкой, как вполголоса ругаются пассажиры в креслах сзади. — Могу я задать тебе ещё один вопрос? — Валяй. — Почему ты не вернулся на лёд? После того, как я уже не представлял угрозы? — Скажешь тоже — не представлял! Пока ты жив, пока колотится твоё проклятое сердечко — я ничто! Я всегда бывший! Обо мне уже не говорят, не пишут! Андре отказался помогать, профессор тоже! Я ждал три года, надеясь, что ты умрёшь от естественных причин, но ты, сволочь, выжил! Ты вылезаешь из любого дерьма обстоятельств каждый раз, как только я тебя туда засовываю. — Тебя посадят, может быть, даже казнят. — Я уже мертвец. Наш разговор не имел смысла: я действительно полный лохушник, раз влюбился в негодяя и думал, что он полюбит меня в ответ. Одного не учёл — мы вечные соперники! В принципе, на месте Виктора я, может, поступил бы так же; просто моя ненависть к более талантливому Гашеку не успела сформироваться и прервалась его смертью. Отвернувшись, я начал смотреть в окно на уплывающую под крылом Москву, всю в ярких огнях автомагистралей, точно гигантское кострище тлеет сотней алых поленьев. — Ты любил меня? Ну, хоть чуть-чуть, когда я был юниором? — Любил? Скорее… нет, не любил. — Понятно. Впереди долгий перелёт, через всю Европу, дозаправка в Лондоне и ночь над океаном. Доживу ли? — У меня есть выбор, какой смертью умереть? — Выбора нет, ты умираешь от ВИЧ-инфекции. Химии не дали результата, всё было напрасно. Поэтому можешь спокойно пить свой сок, он чист. В доказательство Виктор, взяв мой стакан, красуясь, сделал глоток. Я улыбнулся: через силу, но улыбнулся. Кто-то мне говорил, что Виктор параноик, что готов за золото пойти на самые мерзкие поступки; но чтобы громоздить трупы? — Тогда зачем ты здесь? Или снова не уверен в результате? Веришь, что сможешь вернуться в большой спорт? Смирись, Виктор, тебе уже не подняться. Ты — отработанный мусор и паразитируешь на молодых спортсменах, как плесень. Я хотел скандала; мне казалось, закричи сейчас Виктор — и всё изменится, исчезнет как по мановению волшебной палочки, безжалостный убийца и мой кумир обретёт первозданный образ. — Ты такой же, как я, Плисецкий. Проживи ты немного дольше, и тебе предложили бы сотрудничество в органах. Кто знает, может, из тебя вышла бы плесень гораздо больше и грязнее. — Мне надо в туалет! Посторонившись, Виктор пропустил меня. Под его внимательным взором я прошёл по салону в самый хвост, не обернувшись, надавил на дверцу сортира. «Середа будет тебя запугивать, держись. Помни о третьем кураторе, его личность пока не установлена. Он решает всё: арбитр, конечно, может влиять на его мнение, и Жоржик и Середа тоже, но в конечном итоге…» Я привалился спиной к двери туалета, тяжело дыша в душной трясущейся кабинке. — Третий! Слышишь ли, понимаешь? Спаси меня, третий! Пока шёл по салону, вглядывался в лица людей, рассчитывал увидеть знакомую рожу. Кто из них? Когда он вступит в игру? Где, где же он? Я умылся, тщательно протёр руки важной салфеткой с антибактериальной пропиткой и осторожно выглянул в салон. Виктор сидел в одиночестве, закинув голову назад и закрыв глаза. «Вот ведь гад, — подумал я, — делает вид, будто спит, а на самом деле за мною зыркает». Внутренне собравшись, не желая показывать этой сволочи беспокойство, медленно двинулся назад. Виктор не пошевелился, когда я невежливо пихнул его ногой, и даже после энергичного толкания в плечо не проснулся; и только тогда до меня дошло. Совершенно незнакомым голосом я произнёс: — Позовите стюардессу! Мой сосед мёртв. Браво, третий куратор!