Кровь на льду не стынет.

В Лондоне нас поселили в гостиницу при аэропорте, всех на один этаж, и запретили выходить из номеров. Понятно, что к моей персоне здесь было самое пристальное внимание, и потому я успел сделать только один звонок Беке, объясняя причину задержки. И он тотчас примчался! Несмотря на плотный график тренировок, уже на следующий день был как штык у дверей. Скучая в четырёх стенах, я тупо глазел в телек и ждал вызова на допрос, а тут — бац! Любимый на пороге. Беспокойный! Взволнованный! Не помню, как очутился на его руках, только почувствовал, что Бека как-то странно меня поддерживает — одной рукой. Оно и понятно: в другой — переноска для кошек, а из неё торчит знакомая морда, такая наглая, и ухмыляется! — Тигр! Ты откуда?! — Юрочка, мы ведь не могли его бросить, тем более, он неделю не отходил от твоей двери в общежитии. Вот я вернулся и забрал его в Канаду.  — Ну даёшь, Бека! Есть что-то, чего ты не можешь? — Не знаю, возможно! Да на фиг эти слова; я впился в его губы требовательным, крышесносящим поцелуем и почувствовал, как Бека мне не менее активно отвечает. — Пошли в постель, — едва продышавшись, забубнил на ухо, и казах хитро сощурился: — У тебя дача показаний через час, ты уверен? — Ага! Короче, на допросе я сидел весь красный точно варёный рак и едва мямлил официальную версию: типа пили сок, потом встал, вышел в туалет, вернулся — сосед мёртвый. Английский коронер был настойчив и крайне тактичен: выспросив о наших отношениях, лишних вопросов не задал, отпустив с миром. В коридоре я столкнулся с Яковом. Вот уж кого не хотел видеть ещё с чемпионата России. Еврей прошёл мимо, задев меня плечом так, словно я кучка говна, нервно отряхнулся. — Яков Михайлович? — крикнул я вслед, надеясь на «пару ласковых». Тот не ответил, только согнулся, пряча лицо. Я заметил грязные разводы у него на шее, словно тренер несколько часов простоял под проливным дождём. В тот же день появились представители посольства, члены федерации фигурного катания; от их мельтешения я спасался в номере, в объятиях дорогого Беки, но вскоре и этому блаженству настал конец. — Вот так сюрприз! Проходите, проходите скорее! Какие вы молодцы, что приехали! С трудом продрав глаза, я вынырнул из взбаламученных одеял и уставился на двух баб, казашку и негритянку. Те, не смущаясь, принялись нагло так разглядывать разбросанную по комнате одежду, всякие там предметы интимного характера. Заметив на столе пустые коробки из-под фастфуда, синхронно неодобрительно фыркнули. — Какого чёрта? — запротестовал я, к тому же будучи абсолютно голым, с алыми отметинами засосов по всему телу. Мне было западло, кутаясь в лёгкое одеяло, валяться на виду у этих нахалок, которые всё поняли, чему и довольно улыбнулись. Ага! Они же Беку боготворят, считают своим спасителем. Может, оно и так, да только казах мой, нечего на него заглядываться! — А вот и наш маленький злючка, — пропела черномазая, оглядывая мою помятую физиономию. — Пошла на хер! Я не был склонен к утреннему церемониалу и желал только одного — добежать до ванной. Казашка крикнула что-то по-ихнему, и Бека появился из кухни, держа в руках кастрюльку, в которой варил мне пустую кашу из овсянки. Радостный такой, суетился, точно смущённая домохозяйка. — Бека, скажи, пусть катятся куда подальше! — Юра! Это же наши девочки, смотри, они приехали поддержать нас! — Выгони! Мне в ванную надо! — Иди, а мы пока чай выпьем на кухне! Нет, ну у всего есть предел и даже у моего терпения. Оттого, соскочив с кровати, обернув вокруг талии одеяло, я подлетел к негритянке и громко заорал: — Пошла вон, потаскуха! Нам здесь ещё лесбиянок не хватало! Слегка покачнувшись, она хрипло вскрикнула и вдруг обняла меня обеими руками. — Юрочка! Мы всё равно тебя любим! Вы слышали?! Они меня любят, это у нас что? Дружная шведская семья?! Ну нет, я на такое не подписывался! — Отпусти, — я молотил её кулаками по бокам, злясь ещё больше. От негритянки пахло потом и приторными бабскими духами. Бека, смеясь, пришёл на помощь: мягко забрав меня, шутливо загородил руками, словно мать ребёнка от всяческих невзгод. — Будет, Бабетта, будет. Он непривычный! Какое там! Тут и вторая девка подскочила, типа давай меня тискать, а я-то голый! Короче, сбежал от всех, заперся в ванной, к зеркалу подошёл и, посмотрев на себя, серьёзно спросил: — Получил, чего хотел? Учти, это навсегда! Не торопясь, включил воду, опустил руки в умывальник и стал тереть их, так, словно хотел содрать кожу. Последнее время я пристрастился к дурной привычке сто раз на дню мыть руки, и всё равно они казались грязными, просто отвратительно заляпанными. Бека спустя довольно длительное время постучал в дверь, спросил, всё ли со мною хорошо. Я коротко ответил, но с места не двинулся. Сидя на ободке ванны, не мог прекратить мыть руки — было что-то в жутком ритуале успокаивающее. Мне казалось, выдери я ладони щёткой, сожги перекисью, опусти в кислоту, и только тогда… впрочем, всё вздор! Я просто нервничаю! Завтракали все вместе, в номере, который девки успели прибрать до моего выхода, даже одежду сложили на стульчике. Бека тайно передал мне трусы и майку в узкий просвет туалетной двери. Позже выяснилось, что кроме дебильных восторгов девки привезли с собой два чемодана жранья, шмоток и всяческих прибамбасов для комфортной жизни. Избавив меня от необходимости есть казённой ложкой, торжественно вручили серебряную, заверив, что отныне она моя. Бека только плечами пожимал и улыбался, и это его немое согласие со всеми их причудами меня бесило невероятно. — Вы и ночевать здесь останетесь? — Не, мы сняли соседний номер. Кстати, балкон у нас один! Нет, ну вы слышали?! Нахалки, мерзавки, чтоб вас подняло и брякнуло! Как я теперь буду орать под Бекой, зная, что через стенку его бывшая трахается с бабой?! День оказался испорчен; маясь дурью от вида их милого общения, я забаррикадировался в кресле с Тигром на коленях и обиженно надулся. Негритянка слиняла в магаз, Бека с Айгуль о чём-то негромко переговаривались на своём языке, я чесал кота за ушами и слушал его урчание. Немного клонило в сон. Зря, конечно, я не выучил казахский: подслушал бы, о чём они толкуют, а то сиди как придурок. Вздохнул, в расстроенных чувствах пошёл на балкон. А там, как назло, холод собачий! Промозгло! Сыро! Проклятый лондонский туман! В кармане завибрировал телефон; удивляясь, я воззрился на незнакомый номер и, подумав, нажал на ответ. — Да? — Надо встретиться! Говорящий замолчал, и в трубке раздались короткие гудки. Замечательно! На цыпочках, крадучись, я проскользнул в узкую прихожую и, накинув тёплую куртку, выскочил на улицу. За углом прятался кацудон собственной персоной, в строгом чёрном костюме и с зонтиком: всё-таки на улице шёл мелкий дождичек. Сбросив капюшон, чтобы тот мог меня опознать, быстро приблизился. — Виктор умер, — сказал японец, как нечто само собой разумеющееся, и спросил: — Теперь твоя жажда мести удовлетворена? Закинув ногу на ногу и опёршись спиной о стену, скользкую, слизкую от вечной влажности, я обиженно надул губы. — А с чего ты взял, что его смерть — моих рук дело? Японец не торопился раскрываться, так же, как и я, хранил отличную маску; и всё же — он, как и я, когда-то любил Виктора, и это чувство толкало его на откровенные глупости. — Вы ненавидели друг друга… Не надо, — заметив мой жест отрицания, кацудон, казалось, был готов расколоться. — Два года Виктор избивал меня, всячески издевался только за одно — за имя! Он воображал, что делает это с тобой! Отсюда его садистские замашки, его неутолимое желание причинить боль. Он окончательно рехнулся от бессилия уничтожить тебя! Яков знал, или догадывался, но именно по его приказу тебя заперли в охраняемой клинике и тем самым спасли! Ты не знаешь, Виктор ездил туда несколько раз, пытался подкупить персонал. После того как ты смог подняться, кинулся возвращать себе гражданство, думая, что вот теперь настало его время. Виктор понимал, что проиграл тебе в таланте, но не мог смириться. К счастью, ваш тренер Яков пресекал любые попытки навредить тебе. Он очень хотел стать твоим куратором, но в последний момент испугался и сбежал в Израиль. — И это всё? И ради этого бреда ты прилетел в Лондон? — Я хотел предостеречь. Известие о смерти Виктора застало меня в пути. — Тогда почему ты не рассказал мне об этом раньше? Я бы избежал множества ошибок! — Как Яков и боялся, Виктор обещал уничтожить всех, кто мне дорог. И доказал серьёзность намерений. Бедный Гашек умер за мои грехи. Со смертью Виктора моё проклятие закончилось, и я могу вздохнуть спокойно. В голосе кацудона послышалось неподдающееся контролю страдание. Похоже, он не врал — сложно изобразить подобное чувство; поэтому я слегка улыбнулся: — Кто бы ни был его убийца, он сыграл на руку нам обоим. Что ж, на том и расстанемся? — Я буду следить за твоими победами на следующем чемпионате. — До него ещё надо дожить! Прощай! Я поставил точку, почувствовав в тот момент отнюдь не торжество над растоптанным соперником и даже не удовлетворение, как бы сказал Генка, — я вообще ничего не почувствовал, только холод и сырость. Дурак свинорыл, думает, что я сделал это из мести! Видно, у японцев силён самурайский комплекс в крови. Впрочем… Найдя крайне удобный диван в вестибюле гостиницы, приземлился, засунув руки в карманы брюк, развалился как «на районе». Переться в номер не хотелось, зная наперёд, что там Бека с казашкой воркуют по-своему. Я злился? Да, злился! Я был на взводе и, заметив черножопую, махнул ей рукой. Дескать, рули сюда, разговор есть. — Бабетта, — сразу обозначила она, как к ней обращаться. Лично я бы предпочёл «сучка», но ладно. — Значит, так, Бабетта, — не размениваясь на реверансы, сказал, что думал. — Сегодня вы на пару с казахской шлюшкой свинтите отсюда. Мне похер, куда вы направитесь, но если я ещё раз увижу Беку с твоей девкой, я ей горло перегрызу. Негритянка несколько минут переваривала мои слова, затем не менее злобно ответила: — Ты можешь! Я слышала! Стало интересно. Слегка расслабившись, я оглядел её с ног до головы, подмечая упругие мышцы и довольно широкий бицепс. — И что именно? Кто говорил? Бека? Давай колись! — Бека — самый лучший и смелый человек на свете! Он говорит о тебе только хорошее! — Хватит врать! Я его муж, и знаю, на что он способен, а вот твою дрянь ещё не раскусил! Если замечу подкат с её стороны, не пожалею! — Не пугай, не страшно! Ты, Юрий, совсем не тот, за кого себя выдаёшь: твои истерики, сумасбродства — всё это ширма, за которой прячется совсем иной человек. Отабек пожертвовал собой ради нас — знай, я поступлю так же, если понадобится. «А они действительно любят друг друга? И Беку?!» — думал я, глядя ей вслед. Надо же, неужели любовь всё-таки существует? *** Ночь, боль от игл в исколотых венах, простыня собралась под спиной в комок… я ору от нестерпимой боли, я умоляю Бога о смерти! Мне всё равно, ад или рай, только бы прекратилось это существование, где нет места ничему человеческому. Демашин склонился надо мною. «Молодой человек, вы хотите жить?» «Нет! Убей меня!» «Умереть нетрудно. Осмелитесь ли выжить? И отомстить тем, кто вверг вас в страдание?» «Некому! Все, все умерли!» «Не все, молодой человек». «Имя! Я хочу узнать имя!» «Виктор Никифоров». «Невозможно!» «Андре узнал его, у них был разговор. Никифоров предлагал крупную взятку за твою смерть». Демашин многозначительно оглянулся на приборы жизнеобеспечения; зелёненький огонёк упорно бегал по разграфлённому полю, не желая останавливаться. Профессор специально оставил меня наедине с открывшейся правдой и не тянул за язык, требуя немедленного ответа. Я умирал на раскалённой изнуряющей болью подушке, я только и мог, что вспоминать. Его губы, его глаза, его слова, подбадривающие меня после очередного падения, его нежное первое «люблю»… всё фальшь?! «Виктор! — кричали все клеточки моего больного тела, — почему ты так жесток со мною?!» Из глаз текли спасительные слёзы. «Ты плачешь, — встрепенулся Демашин, — это хорошо. Значит, мыслишь в правильном направлении». Говорят, слёзы — это кровь души. В ту ночь я потерял много крови. У Андре даже не хватило салфеток; отчаявшись, он вытирал солёные потоки старой простынёй, умоляя меня успокоиться. И я успокоился. Как только первые лучи сероватого солнца проникли в стены клиники, они осветили опустошённого горем человека в смешной полудетской шапочке на лысой голове. Усталый Андре спал в кресле, смешно закинув голову назад; острый кадык, точно кость в горле, резко выделялся на белом больничном фоне. Я не хотел его будить, не хотел говорить о принятом решении, и в дальнейшем запрятал глубоко в сердце единственное желание — желание, которое недавно осуществилось. *** И что дальше? Как мне жить с этим? Могу ли быть счастливым с человеком, который меня не предаст, не станет соперником на льду? А если и с Бекой произойдёт подобная метаморфоза? Переживу ли? А надо ли мне новое страдание? Закрыв лицо руками, я низко наклонился вперёд. Хотелось исчезнуть и забыть события последних лет. Скоро, очень скоро мы улетим в Канаду, я откажусь от российского гражданства в пользу новой родины, расстанусь с таинственными кураторами, с их заморочками. Я, наконец, смогу жить свободно. Или нет? Или последний судья и палач ещё впереди? На следующий день состоялись похороны. Виктора банально сожгли в местном крематории; я стоял у самого края гроба, в траурном костюме, под руку с мужем, крепко сжимая его локоть. Слёз не было — я их выплакал все в Брюсселе, осталась только пустота в сердце, которую, увы, никто не заполнит. Стандартный серый ящик без излишеств, десяток алых гвоздик на крышке. В принципе, неплохо, даже благородно, вот только мне — насрать! Дёрнув Беку за рукав, прошипел: — Пошли отсюда! — Не торопись, надо завершить церемонию. — Не заслужил, к тому же ему всё равно! — Юра, нам не всё равно! Он был великим фигуристом! — Он был последней мразью! Пусть горит вечно! Вырвал руку и выбежал из зала. Мне не хватало воздуха; задыхаясь, я разорвал воротничок, не додумавшись расстегнуть пуговицы. Опёршись рукой на стену, едва удержался на ногах. Виктор сказал, что я скоро умру, — врал, сука! Я буду жить! Я ещё очень долго буду жить! Я всех переживу, потому что… …ты такой же, как я, а может, и ещё грязнее… И это единственная правда! Спустя неделю нас отпустили. Яда в стаканчике обнаружено не было, патологоанатом выдал заключение, типа смерть произошла в силу естественных причин, с меня скоренько сняли все обвинения; и в последнюю ночь в Лондоне мы, по случаю чудесного избавления, закатились в местный паб немного посидеть. Наигрывала какая-то местная музыка, в кружке пенился игристый янтарный напиток, бабы алтыновские слиняли целоваться на каком-то там знаменитом мосту. Одним словом, атмосфера располагала к расслабухе. Отабек нервно озирался, с тревогой отмечая очередной стаканчик с водкой, который я опрокидывал одним махом в глотку. — Юра, кажется, тебе хватит. — Заткнись! Закажи мне ещё, хочу надраться вусмерть! — Что тебя гнетёт? Чего ты не можешь себе простить? — Сделай мне заказ! Кончилось всё банально: в туалете, мордой в обосранном унитазе, куда я вырыгал содержимое желудка под пристальным взором строгого Беки и его рукой, держащей волосы на затылке. Слабак! Он думал, я не найду выпивку в номере? Дождавшись, пока дыхание спящего мужа станет ровным, опустошил минибар, и мне этого показалось мало; тогда, сняв с полочки в туалете ополаскиватель для зубов, выжрал даже его и под конец запил всё дорогущим одеколоном казаха. Утром мою опухшую рожу не пропустили на таможне, и нам пришлось отложить рейс ещё на день. Отабек не ругался, как всегда винил в случившемся только себя, и от этого его стоического бескорыстия меня тошнило почище чем от ополаскивателя. Короче, в Канаду мы попали только на следующий день. Я старательно выписывал пьяные кренделя, пытаясь попадать в такт шагам мужа и хотя бы икать не слишком громко. Завидев супермаркет, потащил его прямо в разъезжающиеся двери — типа надо отметить! Что было потом, помню плохо; очнулся в маленькой квартирке, с холодным компрессом на голове, под толстым старым пледом. Неподалёку звучал голос Беки, он говорил с кем-то незнакомым. — Как проходит запой? — Это ужасно, доктор. Юрий ничего не хочет слышать, он постоянно просит спиртное. — И вы идёте у него на поводу? — Иначе он впадает в опасную агрессию. Я боюсь за его душевное здоровье. — А что говорят родственники? — Мать только плачет и просит её не тревожить. — Мы можем положить его на реабилитацию. Если ваш супруг представляет опасность, не лучше ли его поместить в соответствующее заведение? Тут я обрёл способность связать пару слов и заорал на невидимого коновала: — А трахаться он с кем будет? Он же чморит меня каждую ночь! Бека едва в обморок не грохнулся. У нас не было секса со времён Лондона, но я не мог упустить возможности шокировать нового долбоёба, так мило разговаривающего с казахом. — Извините, вам нужны рекомендации иного специалиста. Замок щёлкнул, и я провалился в спасительное хмельное небытие. Пусть знает казах: я не позволю ему мне изменять, и соперником своим на льду ему быть не позволю, и вообще… — Ну хватит! С криком и руганью Бека потащил меня в ванную; там, открыв только холодную воду, начал резко макать, точно желая утопить. Я вопил, брыкался. Изловчился и врезал ему в пах, и… и тогда… он меня ударил! Бека! Меня! Ударил! Врезал! Засветил! Вдарил по щам! Падая, я ударился затылком о край ванны, и сразу горячая кровь потекла между пальцев. — Юрочка! Я отшатнулся. — Не подходи, убийца! Ты мой куратор! Да? Ты убил Виктора, зная, как сильно я люблю его? — Юра, ты совсем свихнулся? Я был в Канаде! — Откуда мне знать! Ну, признайся, это был ты? — Нет! Я не убийца! Меж тем обильное кровопускание немного разрядило обстановку. Я позволил Беке осмотреть рану и немного подлечить. Отабек почти на руках отнёс меня в постель, уложил и сам упал рядом лицом в подушки. Я расслышал глухие хрипы, точно рвущиеся из груди рыдания. — Бека? Прости, я… — Не надо извиняться, я сам виноват. Хочешь пить — пей, хочешь дебоширить — давай, не стесняйся… только объясни, зачем ты это делаешь? — Мне очень плохо, Бека! Я боюсь! — Чего, Юра? Кто тебе угрожает? — Я не могу избавиться от третьего куратора! — О боже, Юра, ты окончательно свихнулся! Его не существует! Давай переедем в Штаты, если тебе здесь быть невыносимо. Там есть хорошие доктора… — Я не сумасшедший! Больше на эту тему мы не говорили. Бека лихо катался с казашкой, был успешен. Они даже выступали в каком-то шоу на континенте. На время их гастролей со мною жила Бабетта: муж просил, боясь, как бы я не натворил чего за время его отлучек. Чего я только не наговорил черномазой — уж больно хотелось задеть её за живое. Фантазировал на тему служебного романа, наших супругов — всё выдержала, мерзавка, только пальцем у виска крутила и говорила, какое я чмо. В общем, жили мы неплохо. Незаметно наступили туры отборочных, и вскоре я получил из России посылку со своими старыми коньками, типа намёк — харэ придуриваться. Дядя Серёжа сообщал, что страна на меня надеется, и типа им похер, что я живу в Канаде, главное — чтобы выступал за родину. Потом пришла телеграмма от Якова; и уже на следующий день мы, как в добрые старые времена, встретились на катке.