Кровь на льду не стынет.

Время и работа на износ — именно они, как необходимое лекарство, были влиты в мои вены. На первой тренировке Яков спросил, какую бы композицию я хотел использовать, и ответ возник сам собой. — В память о Викторе Никифорове хочу взять разные отрывки из его выступлений, дополнить своими и смешать некий коктейль из сложнейших трюков. Яков удивлённо поднял брови, но промолчал, давая возможность высказаться до конца. — А произвольную вытянем на растяжке и гибкости: из-за болезни моё тело не повзрослело, и потому глупо не использовать сохранившийся потенциал. Хочу нечто юркое, стремительное — ну, например… образ малахитовой ящерки из уральских сказок. К тому же патриотично, не находишь? — Очень сложная программа, не сорвёшься? — Мне нужны невыполнимые цели, иначе снова начну дурить. И портить жизнь мужу. — Да, кстати, как твой казах? Слышал, он стал трёхкратным чемпионом мира в парном катании. Не хочешь пригласить его на соревнования в качестве поддержки? — Он не согласится. Действительно, в последнее время я вёл себя с Отабеком мерзко: ругался, выкидывал подарки; ночами, едва мазнув губами по щеке разгорячённого близостью супруга, отправлял спать в гостиную, на диван. Пользуясь всем, что он мог дать, вёл себя как последний свинтус — а всё почему? Я страшно ему завидовал: что ни турнир, то победа! Он на всех постерах, на всех спортивных каналах, он собирает тысячные армии болельщиков, у него берут многостраничные интервью! У него! Не у меня! Я — знаменитый Юрий Плисецкий, но моя особа никому не интересна! Не могу видеть, как Бека, гружённый наградами, с повисшими на шее поклонницами возвращается с очередного соревнования, поэтому не встречаю его в аэропорту. Жду дома, и он вбегает в квартиру, обязательно с охапками цветов, бросает их мне под ноги и, подхватив на руки, кружит точно на карусели. В такие моменты я хочу ударить его; может, потому излишне недовольно отталкиваю и ухожу в ванную мыть руки. Я словно боюсь испачкать, такого радостного, счастливого… такого чистого. Бека, повязавшись фартуком, готовит праздничное застолье, даже если несколько последних часов провёл в самолете без отдыха и сна; ночью целует и ласкает, шепчет на ухо милые прозвища — а я лежу как соляной столб и не реагирую. — С таким отношением ты его потеряешь, — время от времени вредничала Бабетта; а может, и не вредничала, а старалась достучаться до затуманенного завистью разума. Не знаю, не хотел и думать об этом. Мой новый хореограф, канадец по месту жительства и китаец по происхождению, был безжалостен. Мог часами самозабвенно гнуть мою спину в сухом зале, растягивать едва ли не до вывихов суставов: китаёз по-своему восхищался моим телом и совершенствовал его, не жалея сил. Вместе мы придумали несколько новых трюков, немного разнообразили прыжки; Яков, выполнявший львиную долю нагрузки, оставался доволен его работой и даже одобрительно крякал, когда я, выжатый как тряпка, полз на лёд. — Вот такой ты мне нравишься, — говорил он, следя, как легко я провожу многоступенчатые каскады. Всё вроде бы налаживалось — ну, кроме личной жизни. Так получилось, но однажды Бека не приготовил завтрак, встал пораньше и смылся, даже воду в чайнике не подогрел. Я весь день думал, как ему высказать своё недовольство — громко с претензиями или изобразить холодное презрение. Ждал разборок в обеденный перерыв, когда он обязательно заскочит, чтобы принести горячий домашний суп в контейнере, заботливо замотанном в старый шарф, и чёрствый чёрный хлеб с тонким ломтиком сыра. И не дождался: Отабека след простыл; я начал яростно набирать его номер — отключён! Сорвав тренировку, бросился домой — и там пустота! Сдуру стал ворошить его вещи, надеясь найти подсказку, припоминая, в чём он уезжает на гастроли, какие предметы берёт в дальнее путешествие. Вроде всё на месте, но Беки нет!!!!!!!!!!!! Час, другой, за окном давно повисли сумерки, а в гостиной тихо, как на кладбище. Я забыл, что не ел с утра, забыл, что не снял тренировочный костюм; я то носился по квартире, поминутно отправляя мужу сообщения и периодически набирая номер, то, бросив телефон, валялся на диване, тиская Тигра, сходя с ума от беспокойства. Наконец раздался звук поворачивающегося ключа в замочной скважине. Отбросив кота, я подобрался, готовый наброситься и вылить на мужа все страдания последних часов. Он вошёл, по-деловому отряхнул пальто, поставил на полочку пакет с продуктами. Устало окликнул меня, спросил, почему так рано ушёл со стадиона. — Моё дело, — вместо того чтобы броситься и зацеловать своё любимое чудо, огрызнулся я, — не лезь в мою программу и жизнь. — Как пожелаешь, — в голосе Беки почувствовалась грусть; он точно жалел, что я рядом, а может, ему действительно надоело жить со мною. Раз за разом я прокручивал в голове немыслимые предположения и под конец, раздосадованный вымыслом, рванул дверь на кухню. Там Бека методично перекладывал продукты в холодильник, распределяя их строго по полочкам. — Дай! — закричал я, вырвав из его рук пачку сливочного масла — отличного масла, между прочим, из самых настоящих сливок. — За этим ты ходил целый день в магазин? Эту дрянь можно купить в забегаловке на углу! Не прикидывайся, что заботишься обо мне! Говори, где тебя носило?! Почему я остался без обеда?! — Мне нужно было срочно отъехать. — И поэтому ты не отвечал на звонки?! — Там нет сотовой связи. К тому же я попросил Якова накормить тебя в столовой. — Я не ем ихние помои, я хочу твой суп! — Прекрати, ты ведёшь себя как ребёнок. Если тебе нужен скандал, изволь, но только без меня. — Что ты сказал? — Я сказал, что хотел всё обдумать, принять решение. — И о чём? Холодок прошёлся по спине: от предположений меня бросило в жар. — Юра… Мы начинаем готовиться на чемпионат Европы, и для этого требуется полная самоотдача… Я смотрел, как двигаются его губы, как слетают с них слова, смысла которых не улавливал; я видел, как нервно он сжимал кулаки, как вздрагивали плечи. — Ты меня бросаешь? — Юра! Ты слышал, что я говорил? — Нет! Мне не нужны слова. Ты приехал, чтобы собрать вещи? Ты жалеешь, что расстался с первой женой? Ты хочешь вернуть её? Нет, не надо, не оправдывайся — всё ложь! Отлично! Тигр, Тигр, собирайся, мы уходим! Я ждал, что после подобной тирады Бека забудет обо всём, схватит меня, прижмёт к груди и поцелуями успокоит, но не тут-то было. Бека не двинулся с места. Я нарочно долго выуживал кота из-под кровати, запихивал его в переноску, с шумом опустошал холодильник и кидал в сумку, не разбираясь, шмотки. — Мне нужны деньги! Точно автомат муж протянул карточку: — Код ты знаешь. Ну хоть сейчас скажи мне остаться! Захлопни приоткрытую дверь! Ты же когда-то любил меня! — Юра! — Пошёл на хуй! В одной руке — сумка со жраньём, в другой — кот; я вывалился в начинающуюся ночь, злой, красный от напряга, и здесь, у самого подъезда, вдруг заорал, как смертельно раненный зверь, упал на колени, закрыл лицо руками. Вот и всё! Мимо меня шли незнакомые люди, переговаривались, спешили домой к своим семьям. Скоро чемпионат Европы, затем Гран-при, и снова Европа и снова Гран-при, Олимпиада: травмы, разрывы связок; кровь, ухающая в висках, когда выходишь на лёд; огонь, пожирающий мышцы на последних секундах выступления; запечатанные в целлофан мёртвые цветы; толпа малолеток, визжащая от восторга или проклинающая неудачу, — и это моя жизнь? И нет в ней более ничего? — Охладился? — Бека сошёл вниз с тёплым пальто и накинул мне на плечи. — А теперь пошли домой. И я вернулся, я очень хотел вернуться, я думал… я верил… я хотел… А сегодня Бека не пришёл ночевать. Он и до этого задерживался до поздней ночи, но сегодня он просто не пришёл, отключил телефон сразу после сообщения с пожеланием мне доброго сна. Я, наверное, полчаса мыл руки под краном. В последнее время от постоянного мытья ладони покрылись болячками, незаживающими крупными язвами, поэтому я был вынужден купить перчатки и не снимать их даже днём. Я царапал шею, чесал ноги — не потому что чесались: я находил успокоение в том, что медленно раздирал себя. Китаец, заметив повреждения, сказал, что я слишком нервный, и предложил попить травки; опасаясь допинг-теста, я отказался, хотя, возможно, это бы помогло. Наша ночная жизнь разладилась совершенно: последние три месяца мы ни разу не трахнулись, я лез к мужу с поцелуями, обсиживал колени, он терпел, потом мягко отстранял. Я даже хотел трахнуться на стороне ему назло. И, между прочим, мог бы. Наш спортивный врач, взяв в очередной раз кровь на ВИЧ-инфекцию, обрадовал: дескать, вирус окончательно подавлен — не уничтожен, но полностью нежизнеспособен, то бишь впал в кому и вряд ли из неё выберется. Врач сказал, что я могу даже без защиты заниматься сексом и вообще практически здоров, чего не скажешь о дурной голове. — Проведённые курсы химиотерапии дали положительный результат. Вы счастливчик, Плисецкий: победить болезнь удаётся очень, очень немногим. Наверное, услышь я такое всего год назад, прыгал бы от восторга, закатил бы по случаю охренительную вечеринку; вот и доктор удивлённо фыркнул, следя за выражением моего лица. — Вы не рады? — Я с первого знал, знал, что всё так и будет. — Не может быть! Вы — один из тысячи, из миллиона, вытащили выигрышный лотерейный билет, урвали джек-пот и как-то по-будничному приняли это? Впервые вижу подобного типа. — Дурак, — ответил я доктору, — и не лечишься. Взяв с полки коньки, основательно затянул высокую шнуровку. Был вечер, и довольно поздний, даже скорее ночь. Я попросил сторожа не выключать один-единственный софит и позволить мне катать в одиночку новую программу. Вырываясь из темноты в ограниченный световой круг, не испытывал куража, как говаривал Виктор — меня покинуло «чувство льда». Механически отрабатывал раз за разом один и тот же элемент, в сотый раз, в тысячный, без времени и усталости прыгал сальхов, потом лутц и четверной аксель, мой некогда провальный аксель, который никогда не получался. Потом упал и долго лежал на спине, закрыв глаза, словно мёртвый. Свет прожектора слепил даже сквозь веки, холодный воздух, поднимаясь над разгорячённым движением телом, создавал некую колеблющуюся белёсую субстанцию, расходившуюся волнами в более тёплом воздухе сверху. Со стороны казалось, я лежу в саркофаге, таком нежном, обволакивающем, и, убаюканный холодом льда, становлюсь на него похожим. Китаец завизжал, найдя меня утром спящим на арене, разразился сугубо национальными ругательствами. А я вдруг засмеялся, и услышал знаменитые хрипы в лёгких. — Не ерепенься, китаёз, вчера врач сказал, что я практически здоров. Направляясь в душ, дважды сплюнул кровью на рукав и растёр, чтобы никто не видел по чёрному костюму. И откуда только силы взялись: практически после бессонной ночи намотал столько кругов по арене, что, казалось, не останови меня тренер, превратился бы в вечный двигатель. В обед сбегал покормить кота; в квартире было предсказуемо пусто и тихо. Подойдя к холодильнику, вынул один из полуфабрикатов, приготовленных мне заботливым Отабеком, который оставалось только разогреть и съесть, повертел в руке и выкинул в мусорный контейнер. Вместо еды достал со дна спортивного рюкзака заветный пакетик, данный мне ещё задолго до Канады, Генкой. Проглотил, запил водой. Вечером повторил, утром то же. Методично выкидывая по одному контейнеру, я словно мстил Отабеку днём — а ночью он мстил мне. Его место в кровати, ещё помнившее тепло тела, теперь было предательски пусто; раз за разом протягивая руку, вместо любимого человека находил только холод. Обнимая его во сне, утром первое, что видел — одинокую непотревоженную подушку, кипенно-белую; она словно насмехалась надо мною. В один из дней я просто собрал всё постельное бельё и выбросил в мусоропровод. Я выбросил мужнин крем для бритья, его зубную щётку; едва не плача, отправил за ними банное полотенце и домашний халат. Тигр, следя за погромом, офигевал по-своему, по-кошачьи: гадил по углам, чего раньше отродясь не делал. Перед отъездом в Копенгаген я забежал за результатами анализов для тамошней комиссии, и весёлый доктор — тот самый, предсказавший мне долгую здоровую жизнь — вскрикнул: — Неужели это вы, Плисецкий? — А чего? — Вы же весь серый, больной! Я просто обязан вас завернуть! Я усмехнулся, резко перегнулся через стол и схватил докторишку за грудки. — А не боишься? Знаешь, что происходит с теми, кто встаёт у меня на дороге? Тот быстро среагировал и мягко разжал мне пальцы. — Вы безумны. Всеми правдами и неправдами, после громогласного ора Якова, дескать, Юрочку зажимают, я всё-таки отправился в Нидерланды в составе маленькой группки поддержки, естественно, в куртке с российской символикой. Чёрт с ней, с Канадой! Я не сделаю Витькиной ошибки, и не буду менять гражданство. Если Беке не важно, где жить, то мне не важно, за кого выступать. Я выступаю только за себя. — Первое место, Юрок! Ух ты, ёшки-матрёшки! Ну, молоток! Яков готов был станцевать придурошный еврейский краковяк, взмахивая локтями, точно утка-кряква. Укрытый двумя пледами, я презрительно смотрел на табло с самой высокой оценкой и кривил губы. Хотелось прокричать на весь зал: что? Думали, ледяной тигр России сдох? Как бы не так! Даже после смертельного ранения я вылизал себе раны, я выдавил весь яд из тела, я восстановился и готов взять своё. На телефон пришло поздравление от Беки; послал его далеко и надолго. С чувством полного удовлетворения вбил самые обидные слова и, наконец, расслабился. Да так, что съел купленные по дороге апельсины, в количестве десяти штук, закусив всё тем же знакомым порошком. Порошок притуплял чувство голода, пробуждал силы, о которых я даже не подозревал; расходуя его каждый день, иногда вспоминал предостережение Генки и обещал, что в последний раз. Насильно перед тренировкой запихивал в себя кашу, с отвращением жевал бутерброды с маслом; а вечером кайфовал в обществе серого порошка и не чувствовал себя несчастным. С китайцем я как-то не сошёлся: всё-таки он не Лилия с материнским нереализованным инстинктом, тем более, имя его постоянно перевирал, чем сильно обижал хореографа. Яков, привыкший к моим закидонам, не сильно расстраивался, скорее, плыл по течению. Накануне короткой программы я перекрасил волосы в пепельный цвет, а перед выступлением наложил ещё белый грим, придавая себе почти портретное сходство с Никифоровым. На плечиках рядом с зеркалом висел его старый костюм, тот самый — розовый мундир с золотыми шнурами и позументами. Разительно, никто бы не признал во мне прежнего Плисецкого. А когда вышел на лёд, как и требовал протокол, последним, то по трибунам пронёсся вздох даже не удивления, а скорее страха. Виктор — живой, обворожительно-прекрасный, соблазнительный. Я скопировал всё: его жесты, выражение лица, выстриг его длинную падающую на глаза чёлку. Когда-то он был моей мечтою, жестокой, недостижимой: так думали другие, а я — Плисецкий, и для меня нет невозможного! Смотрите: я не стал гоняться за призраками любви, я сам стал легендой. И лёгкий жест руки, воздушное касание губ кончиками пальцев, точно посылающее воздушный поцелуй, — каждое движение опьяняло, я искушал всякого осмелившегося посмотреть на меня, я желал их сердца, чтобы, бросив под ноги, растоптать. Комментатор захлёбывался от восторга, ему вторили национальные репортёры, во все концы мира летели дифирамбы, полные удивления отзывы — а я катался! Катался как Никифоров, и если такое возможно, то даже лучше него. Все прыжки были выполнены с максимальной амплитудой, оживший кумир царил на льду. «Монстр!» — кричали сердца зрителей. «Монстр!» — вторили им вопящие глотки журналистов. «Монстр», — шептали безнадёжно соперники. И я был монстром!!! — Оценки Виктора Никифорова… извините… Юрия Плисецкого за выступление — сто двадцать пять баллов, и это новый мировой рекорд! И вновь русский тигр бьёт собственный результат! Это экстраординарно, в это невозможно поверить! Мы присутствуем при рождении самой яркой звезды фигурного катания! На следующий день появились хвалебные статьи во всех заинтересованных информационных листах; обо мне писали как о новой знаменитости, имя Плисецкого соседствовало с именем Никифорова, и мне — ну чего уж врать — было приятно. Довольно просматривая ворох прессы, наткнулся на то, чего бы не хотел видеть — фотографию с чемпионата спортивных пар. И здесь на полном развороте — лицо моего мужа, весёлое, озорное. И девка с ним, немного запыхавшаяся, но такая же раскрасневшаяся, довольная, гордо показывающая золотую медаль. Чёрт, чёрт, чёрт, я ревную! Ага, а вот и поганенькие сведения, просочившиеся, словно канализационные стоки. «По окончанию серии выступлений золотая пара удалилась в ночной клуб и там продолжила веселье в обществе известной фотомодели и начинающей певицы Авроры». Папарацци поймал кадр, когда они выходили из клуба: Бека заботливо лапал талию начинавшей бляди и сладко улыбался, наверное, представляя, как завалит её в ближайшей подворотне. «Что же это? Начало нового романа нашего ветреного казаха? И чем на это ответит Юрий Плисецкий, столь успешно завершивший короткую программу, имеющий серьёзную заявку на золото Европы? А, Юрий? Ты читаешь этот репортаж?» Яков сказал, что пришёл «паровоз», ну, тот самый; к собственному удивлению, я встретил недокуратора спокойно, отдал ему газеты и велел не подпускать к себе репортёров. — Я должен готовиться к произвольной, пожалуйста, оградите от всякой информации. «Паровоз» противно ухмыльнулся и кивнул; с того момента между нами установился если не мир, то хотя бы понимание. Днём я тренировался как одержимый, десять часов не сходил со льда, пил только воду и время от времени клал под язык таблетки. Потом спал в номере без сновидений, ел приготовленный Яковом омлет и играл с «паровозом» в шашки. Проигрывал. — Пора! В пять вечера начинался финал чемпионата Европы. Главный тренер страны Фельцман торжественно нацепил старый пиджак, как сам он считал, счастливый, и во главе нашей делегации напористо попёр на толпу фанатов. Хотя до выступления оставалось ещё два часа как минимум, мы приехали заранее; заняв российскую гостиную, приступили к гриму. На этот раз я наложил тёмный тон, кисточкой подвёл глаза, чёрной краской зрительно увеличивая их чуть ли не на пол-лица, оттенил веки изумрудно-зелёным. Под влиянием искусства перевоплощения исчезли черты человеческие, и из зеркала на меня глянул уже не парень и даже не Юрий Плисецкий, а дракон — столь разительным стало сходство с пресмыкающимся. Яков только подправил волосы, зачесав их назад, и уложил при помощи геля. Последним штрихом была корона в виде золотого ободка с острыми пиками-зубцами. — Ну и как вам малахитовый хозяин Урала? Похож я на змея? Яков буркнул нечто неразборчивое, «паровоз» вообще не среагировал, усевшись в глубоком кресле, делая вид, будто бы листает газету. — Хочу во второй половине после пятого квада попробовать сальто. На тренировках у меня получалось. — И запороть выступление. За такое снимут до половины очков. — И что? Я всё равно стану чемпионом, у меня задел шикарный. — Не рискуй, ёшки-матрёшки! Не рискуй! Подумай хорошенько, зачем портить так успешно начавшийся сезон? Работай на Гран-при. — Ладно, уговорил. Но в показательных… — В показательных хоть жопу голую выстави, — закричал из угла «паровоз», — всё сойдёт. Пипл и не такое схавает. Они ждали: все, кто пришёл на стадион, ждали моего появления. Знали, я готовлю нечто феерическое, и потому считали минуты. И как только раздался в микрофоне голос комментатора, называющего мою фамилию, трибуны взорвались аплодисментами. Змей-искуситель выполз на середину арены: гибкий, в обтягивающем костюме, точно вторая кожа, с нашитыми на нём сотнями изумрудных пайеток, имитирующих мелкую чешую ящерицы. И я не встал в эффектную позу и даже не присел и даже не поднял рук, я лёг! Лёг ничком на лёд, опустив лицо полностью на ледовую корку. Раскинул руки наподобие креста и застыл. С первыми тактами музыки дрогнули пальцы, точно карябая стылую поверхность, от них волнообразными движениями просыпались запястья, предплечья, плечи. Не меняя положения, тело как бы само задвигалось в такт ритмичной мелодии; и вдруг «змей» скрутился в кольцо, доставая кончиками коньков гладкий затылок, касаясь стальными лезвиями золотого ободка на голове. Стадион ахнул: никто ещё не выполнял подобного трюка! Оттолкнувшись рукой ото льда, я закрутился в стремительном вращении, быстро переменил положение ног и вышел из спирали, уже низко сидя на корточках. Удар, громкий высокий крик, рвущее барабанные перепонки соло трубы — и первый шаг, мстительный, коварный. Точно юркая ящерка, я забегал по арене, производя немыслимые кульбиты. Зелёной молнией, зигзагами, резко бросаясь в стороны и одновременно изгибаясь в талии, провёл серию замечательных квадов; даже не покачнувшись на длинных каскадах, ворвался во вторую часть композиции, более медленную и тягучую. И теперь я не спешил, показывал себя во всей красе: я хвалился собой, гипнотизировал зрителей изящным взмахом тонкой кисти в чёрной обтягивающей перчатке. Наверное, действительно именно так выглядел знаменитый змей; жаль, не додумался взять яблоко, оно бы сейчас классно вписалось в композицию. Размышляя о совершенствовании, не заметил, как выполнил обязательную дорожку шагов, пару пируэтов с двойными восьмёрками, знаменитый бильман Плисецкого без поддержки и три разных вращения — два по часовой стрелке, один против, каждый раз меняя положение тела. Зрители кричали от восторга, видя, как легко я поднял ногу к уху, не снижая скорости вихревого потока, как затем прогнулся назад в спине, удерживая равновесие немыслимым образом. Я не врал: сложнее программы ещё не было; болезнь остановила моё развитие, и, имея все преимущества щуплого подростка, тем не менее я нарастил силовой потенциал. Больше минуты катал всевозможные параграфы, на одной ноге, держа вторую точно под углом сорок пять градусов. Разве это не показатель? Разве моё мастерство — не совершенно, трудоспособность — не огромна, а желание — не чудовищно?! И оглушительная концовка — бешеный дробный бег на шипах лезвий, прыжок! Переворот в воздухе и приземление на полусогнутые ноги для страховки. Да! Я сделал его, я смог, скрутил сальто в воздухе! Смотрите, суки! А теперь попробуйте повторить! Никто и никогда не встанет вровень с Плисецким, хотя бы благодаря вот такому прыжку! Сорвав с головы корону, швырнул её об лёд; склеенные волосы растрепались, рассыпались по плечам, и рука властно погрозила небу, словно спрашивая: разве я не великолепен? В тот день свершилось то, о чём я всегда мечтал: я превзошёл результат Кацуки, с его задумчиво-педрильным «Юри на льду»; в тот день я вдребезги разбил все представления о фигурном катании и заставил поверить в божество. Яков был на взводе, судя по багровой физиономии, его распирало от гордости; потрясая бутылкой с водой, он носился вдоль бортика, одновременно приплясывая и выкрикивая громкие проклятия — так тренер выражал крайнюю обеспокоенную радость. Я не стал подбирать цветы и подарки, крупным дождём пролившиеся на каток; даже отшвырнул иные, чтобы не мешали проезду. Молча прошёл на скамейку прессы, наперёд зная оценки. С мрачной рожей рядом плюхнулся «паровоз»: глазищи навыкате, кровью налитые, поганый рот скривился, прежде чем он успел выплюнуть первую порцию нравоучений. — Вот увидишь, у тебя снимут очки за самоуправство. И что за блажь прыгать сальто, о котором никто не просил? Отобрав бутылку у тренера, я сделал всего один глоток, стараясь успокоить бешено стучащее сердце, тоскливо посмотрел по сторонам. — А знаешь, мне насрать, что поставят, я пошёл. Не дожидаясь оценок, проявив крайнюю степень неуважения к судьям, поднялся, желая только одного — смыться отсюда побыстрее; и тут грянуло. — Ааааа! — покатилось нарастающим звуковым валом по трибунам в ответ на бесстрастный голос спортивного комментатора. — Оценка Юрия Плисецкого за произвольную программу — двести двадцать восемь баллов, и в сумме двух дней он набирает максимальное количество баллов и занимает первое место! — А я что говорил, — буднично бросил в сторону пыхтящего Якова, — ладно, пошли, перекантуемся до награждения. Как и прежде, я не испытал и сотой доли счастья, на которое рассчитывал. Стоя на пьедестале, был по росту ниже всех, несмотря на самую высокую ступеньку. Два других медалиста оказались и старше, и значительно крупнее, оттого выглядел я как воробей, залетевший в голубиную стаю, такой же ерепенистый и наглый. После гимна не стал приглашать соперников для совместного фото и синхронно с ними махать букетами. Придерживая золотую медаль, бочком сполз с пьедестала и вернулся к себе, оговорив заранее, чтобы никого не пускали: по примеру Генки я никогда не делился своими чувствами с посторонними. — Тебя ждёт один человек, — таинственно улыбаясь, сообщил Яков, — я велел пустить его в твою раздевалку. Можете не спешить, самолично покараулю у дверей. — Ну, понятно, — вздохнул я, то ли облегчённо, то ли недовольно, а может, просто так, по привычке. В гриме, в роскошном изумрудном костюме, имея на плечах только спортивную куртку поверх сверкающих пайеток, открыл дверь и медленно вошёл. Отабек стоял у окна, упёршись ладонями в подоконник, лаская меня взглядом. Затошнило. Раньше именно так на меня смотрел Никифоров, а потом хотел придушить. — Это ты? Приехал всё-таки. — Я не мог пропустить день твоего триумфа. — Чего? А, триумфа… ну да, в принципе, можно было получить оценки и повыше. — Юра? Ты устал? Давай помогу раздеться. — Не прикасайся! Не подходи! Я сам. — Что с тобой происходит, любимый, почему ты отдаляешься от меня? — Не я шлындаю непонятно где, зависаю с фотомоделями, обнимая их ручонками за талию! — Ах, ты об этом! Да ничего не было! Мы просто посидели, выпили немного и повеселились. — Теперь это так называется, «повеселились»?! У русских есть другое слово, более подходящее — «блядство»! Поздравляю, муженёк, ты полностью в нём, по самые уши! Не желая и дальше ругаться (а зная свою натуру, я мог наговорить и не таких слов, а похлеще), расшнуровал коньки, швырнул в угол и попёрся в душ, предварительно закрыв дверь на хлипкий крючок. Громко включил воду и ждал, когда казах сорвёт дверь с петель, шагнёт, схватит меня, голого, беззащитного, прижмёт к стене и покроет поцелуями. Я даже намыливаться не стал, чтобы не выглядеть глупо, а он не пришёл, и даже больше: когда я, плюнув на эротические мечты, выбрался в раздевалку, та была пуста. Он опять ушёл, вот так, молча, ничего не сказав; да что же это такое?! Да сколько это может продолжаться?! Бежать к его девке, унижаться до расспросов о личной жизни Беки? Попросить черномазую следить за ним? Заплатить ей, в конце концов, и снова унизиться? Что мне делать? Я ведь люблю, все ещё люблю Отабека! На столе валялся забытый телефон; а может, Бека специально его оставил? Нажав высветившуюся на экране смс, прочёл: «Юра, прости, я не могу быть с тобой, поэтому нам надо расстаться». Осторожно опустил телефон на стол, отошёл, как от бомбы, готовой взорваться; зачем-то открыл шкафчик с одеждой, взглянул во враз запотевшее зеркало на дверке. Ну и вид: вся рожа в подтёках чёрного грима, глаза красные, на губах следы укусов — безобразнее фейса я давно не встречал. Не желая рассматривать себя, оглянулся назад, заметил в углу валяющиеся коньки. Острозаточенная кромка холодно поблёскивала в искусственном свете лампы. К чёрту рассуждения. Мне надо только немного времени и… воды. Третий куратор грустно смотрел на меня из зеркала: наверное, так смотрит мать на умирающего ребёнка, не в силах спасти. Я не заметил в его зелёных глазах жалости — только горькое понимание; и потому, когда провёл остриём по запястью, не ощутил ни боли, ни страха.