Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

ᴀ ночь ᴨо ᴋоʍнᴀᴛᴇ ᴛᴇниᴛᴄя и ᴛᴇниᴛᴄя

      Третий этаж. Он живёт в двухкомнатной квартире, доставшейся ему от бабушки с дедушкой. Фактически живёт один со штампом в паспорте о браке. Привёл жену, а ей на следующий день в срочную командировку на оценку найденных реликвий. Отличный медовый месяц. Быстрый секс на кухне — закрепили новый статус. Вечером муж готовит ужин, жена не ужинает — выкатывает из комнаты чемодан на колёсиках. Проводы, жаркий поцелуй перед отлётом, в сковороде холодное блюдо. Первый день его брачной жизни. Жена вернётся через три дня. Секс-секс-секс. Неутолимый. Он чувствует себя счастливым и любимым. Он любит. Идиллия, идеальный брак. Через пару месяцев логично задуматься о детях, но он задумывается позже. Осторожные попытки, намёки, разочарования, мало секса, мало жены дома. Впереди тринадцать лет брака. Без жены, без ребёнка. Из года в год пустые разговоры и охладевающая любовь. Он любил её, когда она уходила от него.       Второй этаж. Ты живёшь в двухкомнатной квартире, доставшейся твоему отцу от его бабушки и дедушки. До тринадцати лет ютишься в маленькой комнате, где болела прабабушка. Переезжаешь в родительскую, потому что взрослеешь. Физически мало изменяешься, внешне напоминаешь вечно грустного ребёнка. Тебе говорят: «Улыбнись. Почему такая грустная?» А ты не понимаешь, зачем улыбаться малознакомым людям и друзьям друзей. «Я что, шут?» Серьёзность — твоя опора, твой кислород. Тебе — пятнадцать, но ты плачешь по пустякам: из-за бытовой ссоры с матерью, из-за грубого слова учителя, из-за поучений родственников. «Ты — наша последняя надежда», — говорит по телефону нелюбимая бабушка-еврейка. «Надежда на что?» — спрашиваешь себя. Завершаешь звонок и сдерживаешь в кишках ползущую червями ненависть. О нет, ты не болела серьёзными болезнями в детстве. Я не хотела тебя задеть. На душе гадко. По капельке: названные друзья, тётки, бабки, родители, одноклассники, школьники, учителя, продавцы с рынка и люди, которых ты видишь первый и последний раз в жизни. Чайная ложка, с горкой, прозрачно, густо, плюнуть — чужое мнение вылепливает медный силуэт. Силуэт прилипает к костям вторым скелетом вместо мяса. Тебе не было плевать на поганые слова и брезгливые взгляды. Ты, как говорят, хавала и не сплёвывала, глотала через силу назло окружающим. Обвиняй их. Не они создали тебя настоящую взрослую, они посеяли назойливое чувство никчёмности и отчуждённости. Ты никогда не будешь нормальной. «Почему нельзя быть как все?» Белая ворона в чёрном костюме с потерянным по глупости зубом. С возрастом не преобразилась в павлина. Не хвастаешься модным платьем с глубоким декольте, не фотографируешься за рулём многомиллионной иномарки с тонированными стёклами, не транслируешь румтур пентхауса, не мажешь губы тоналкой, не целуешь любимого на камеру. Скрываешься, но хочешь, чтобы о тебе помнили и говорили. «Да зачем мне это?» — путешествия, рестораны европейской кухни, дамские сумочки за триста тысяч, кольца с драгоценными камнями. Заказываешь стальные украшения из пирсингмаркета, засматриваешься на мужскую обувь на полках магазинов, первым делом идёшь в отдел мужской одежды. Тебя не сопровождает красиво одетый компаньон. Брезгливо оглядываешь себя в зеркале, рубишь с унижением: «Уродка». Придерживаешься мнения: «Если бы я была красивой, не была бы одинокой». Перелистываешь критерии красоты — неинтересно, не относится к тебе. Плевать на стандарты. Стандарты вечно меняются. Убогие высечены на камне, надписи не стереть. Две короткие линии жизни на двух ладонях. Не задумываешься о недолговечности. В шестнадцать лет покупаешь свой первый пиджак.       Утром идёшь в колледж. Бросаешь дружелюбное «Здрасьте» безэмоциональным голосом спускающемуся с третьего этажа соседу, в сумке-портфеле, среди жёлтых и розовых блоков, скрываешь дробное волнение. В ответ бодрое «Привет. На учёбу?» Он не выспался, но из вежливости улыбается тебе. В девятиэтажке его называют «Эдиком», «Эдиком» ты называешь его в мыслях не при посторонних. Не воображаешь, не грязно стелешь, копируешь в голове пронизывающий тембр, делаешь точечные паузы во фразе, учишься дышать, как он. Отрицаешь влюблённость. Он женат, тебе — шестнадцать, вы живёте в одном доме. Думаешь: «Зря я пошла в педагогический, сейчас бы сидела в десятом классе и планировала поступить в медицинский к нему». Не любишь учиться, «хорошистка» — можешь лучше, неглупая, сообразительная, ответственная, отгоняешь сомнения о подготовке в медицинский.       Весёлая после кинотеатра возвращаешься домой. Он уставший после работы заходит в подъезд. «Ой-ой-ой», — не успеваешь. Он придерживает тяжёлую дверь: «Держу-держу». Ты подбегаешь, и он добавляет с улыбкой: «Привет», а ты в ответ благодарное «Спасибо» и растерянное «А-а, здрасьте». Поднимаешься на второй этаж по лестнице, он вызывает лифт. Ликуешь, что он не идёт вместе с тобой: «Я бы не вынесла его за спиной».       Гуляешь с собакой и случайно встречаешь его из магазина. Готовится — завтра приезжает жена из командировки. Ему очень нравится твой скотч-терьер. Он опускает на асфальт пакеты и гладит подошедшую собаку. Неуютно, ты мнёшься, незаметно одёргиваешь поводок и откашливаешься. Собака старая, с седой бородой и бровями, слепая и пахнет болезнью. Вы не моете её шампунем последние полгода, потому что не хотите мучить. Ты привыкла к стойкому запаху старости и прогрессирующей болезни, но твои друзья воротят носы и отворачиваются: «Фу, собакой воняет». Он не воротит нос и не отворачивается, продолжает гладить жёсткую шерсть. «Как она? — спрашивает он. — Ночью приезжали ветеринары. Я подумал, что к вам». Ты не задумываешься, почему ночью он смотрит в окно. «Плохо стало. Мы подумали, умирает».       Через год начинаешь умирать ты. Обыкновенное ОРВИ: небольшая температура, нет воспалённого горла и насморка. Ходишь на учёбу, плохо себя чувствуешь на занятиях, температура поднимается. Жалуешься матери. Больничный на три дня и слабые антибиотики. Тебя выписывают с небольшим огрехом. Посещаешь пары в колледже три дня и вновь записываешься к дежурному врачу. Самочувствие относительно нормальное, но голова пухнет от дискомфорта. На лестничной клетке Эдик советует проверить почки. Эдик не осматривает тебя, разговаривает с твоей матерью.       После оглашения диагноза копаешься в возможных причинах: два года назад упала на спину, когда гуляла утром с собакой — пропустила учебный день, потому что не могла разогнуться, в прошлом семестре, в раздевалке перед физкультурой, тебя ударили дверной ручкой в поясницу, за неделю похудела на десять килограммов после смерти дедушки. Причины не важны, твоё состояние ухудшается, твои жалобы не слышны. Как и предвещали врачи — ты не можешь подняться с кровати. Мать не помогает встать и смеётся над твоими слезами. «Последняя надежда» угасает. Ты теперь не «последняя надежда». Ночью громко кричишь от мучений и беспомощности: «Мне больно! Больно! Больно!» — тебя не слышат, ползаешь на четвереньках, не в силах встать на прямые ноги. Плачешь, часто дышишь. «Вызывай «скорую», — слёзно умоляешь проснувшуюся мать. Ненавидишь «скорые», будешь терпеть до последнего, но не поедешь в больницу ни при каких условиях. Ситуация экстренная. Ты не можешь терпеть боль. Не смотришь на его окна — свет выключен, перед глазами белая машина с красными полосами и люди в медицинской форме. Он не видит, как ты шагаешь прочь от смерти.       Тебе сломали крылья. Запираешь себя в клетке, накрываешь прутья плотной тканью. Не говоришь, не плачешь, не ругаешься. Заливаешь стены, пол и потолок чёрно-белой краской. Вот откуда это пошло. Не замыкаешься, закрываешь на ключ двери в разрушенном сознании, задвигаешь щеколды на окнах и завешиваешь шторы. Без солнечного света, только белое и чёрное. Отворачиваешься назло, как отворачивались от тебя три недели. Поздно. Они не слышат — ты не кричишь. Твердишь себе по ночам: «Поздно». После операции врачи так и сказали: «Поздно». Ты потеряла время, у тебя забрали драгоценное время. «ОРВИ, — сатирически смеёшься за столом, где перестала делать уроки, — принимайте антибиотики». Три вида антибиотиков посадили желудок и печень, а ты потеряла почки. Кто поставил правильный диагноз? Эдик. «А Эдик работает с трупами», — насмешливо опускаешь уголки рта.       Жизнь разделилась на «было» и «стало». Мир обернулся хронической войной. Ты ушла из общества, все ушли от тебя. Друзья не звонят, однокурсники не пишут. Ты не учишься и не интересуешься свежими новостями. А надо учиться, «последняя надежда». Как же без диплома? Куда тебя возьмут с тремя «тройками» в аттестате? Единственная поддержка — малосимпатичный парень, с которым ты познакомилась в интернете в четырнадцать лет. Вы не встречались, не спали, не целовались, но ты считала его своим парнем. Вы прекратили общение год назад, он написал тебе стихи и подарил первые цветы. Ты не хотела с ним серьёзных отношений, но сейчас рада, что он выслушивает и не перебивает тебя.       «Мне жаль», — сказал Эдик твоей матери, когда та выкидывала мусор. «Мне очень жаль», — сказал Эдик твоему отцу, когда тот гулял с собакой в последний раз. Ты не вышла из комнаты, когда ветеринар усыплял собаку. Сострадание внутри, не делись милосердием с другими. Не заслужили. Каждый получает по заслугам. Ты на лавочке в соседнем дворе отдыхаешь после мучительных процедур, внезапно ставших неотъемлемым атрибутом нового образа жизни. Эдик идёт вдоль площадки, останавливается, машет — вернулся после пар в университете. Ты оставляешь вежливые жесты без ответов. «Привет, — его голос тёплый, как весенний ветер, но ты поднимаешь воротник полевой куртки, потому что все люди теперь для тебя равнодушные. — Как ты?» «Нормально», — голос огрубел из-за длительной немногословности. Желать здоровья наивным «Здрасьте» даже Эдику прозвучит фальшиво. «Можно я присяду?» Ты киваешь и отводишь в сторону лицо. Его нахождение рядом капает по капле цветных красок на задний фон. Тебе хочется расплакаться у него на груди и закрыться от обречённости в плаще и сером костюме с галстуком, но ты запретила себе плакать. Эдик не взрослый мужчина, ты взрослая в семнадцать лет.       Возвращение в колледж, дистанционное обучение. Педагогический состав пошёл на уступки, старые учителя замолвили словечко. Тебе нравится новый предмет, коррекционная педагогика, и забавляет преподаватель — злая, противная тётка. Она говорит в пятницу вечером на видеоуроке: «Все мы больные. Никто не болен».       Пошёл слух, что Эдик разводится. Соседка с седьмого этажа видела, как он клеил на подъезд объявление о продаже квартиры. Эдик уточняет у твоего отца, когда у тебя день рождения. Абсурд, забыть 1-е сентября. Ты ненавидишь день своего рождения и никогда не празднуешь в шумной, алкогольной компании. Эдик помнил. Осторожный намёк на неожиданный подарок.       Ты раскрываешь длинную коробку в запертой комнате, монотонно перематываешь в голове фразу: «Мне понравилась рукоятка. Она тебе очень подходит». Пальцы непроизвольно прокручивают барабан и взводят курок. Ты умеешь стрелять, отец научил. Вытягиваешь руку в сторону, приставляешь к виску резиновый наконечник. Не считаешь вдохи. Застреливаешься. Проклинаешь Эдика: «Идиот подарил оружие без патронов».       А дальше он разводится с женой и продаёт двухкомнатную квартиру на третьем этаже. Вы расстаётесь на лавочке в соседнем дворе. Он загружает последние сумки в машину и на прощание обнимает тебя. «Спасибо за спасительное безмолвие», — ты не выражаешь сожаления о разводе, потому что не сожалеешь. Раньше надеялась, что он разведётся, а теперь всё равно. «Ты всегда можешь мне позвонить», — он протягивает заранее написанный номер на стикере.       Но ты не звонишь, потому что не знаешь, с чего начать диалог. Разумеется, не со «Здрасьте». Ты помнишь, что у него день рождения 16-о августа, но отключаешь телефон, чтобы не соблазниться. Его номер высвечивается на экране телефона 1-о сентября в 20:20. «С началом учебного года, — говорит он как можно радостнее. — Ты уже учитель?» «Первый курс университета, Эдуард Карлович. Мне на учёбу в октябре, я на дистанционном. Спасибо за поздравление, — ты понимаешь, что таким образом он поздравил тебя с двадцатиоднолетием. — С прошедшим Вас». «Эдик, Эд, на крайний случай Эдуард. Теперь моя очередь обращаться к тебе по имени отчеству». «Пожалуйста, не надо. Хватает на практике». «Как дела, Мати?» — он всегда называл тебя «Мати». «Не жалуюсь. Как живётся на новом месте… Эд?»       С того звонка, вот уже семь лет, он переживает о твоём здоровье и ждёт с нетерпением, когда ты появишься в институте. Вас не посещают мысли о любви. Ты покупаешь секс, потому что можешь себе позволить. Он берёт секс, чтобы отвлечься — брал, у жены и давней любовницы не взял. Ты перепутала любовь с одержимостью. Безумец накрывает твою кисть на рукоятке револьвера, Эдуард ни разу не дотронулся до трости — даже когда покупал. Оружие — это опора и поддержка. Эдуард — твоя опора и поддержка. Хромая собака — числитель, а ты — знаменатель дроби. Помножь себя на недостаток, чтобы соответствовать вашему слиянию.       На шахматной доске ради тебя он оденется в чёрно-белое: чёрные брюки и белый пиджак. На шахматной доске ради него ты не поменяешь чёрный костюм на белый. В твоём гардеробе нет белого нижнего белья. Честь застёгивает верхнюю пуговицу помрачения. Безупречность завязывает шнурки вокруг шеи Эреба.       Чёрный слон на с1 готов к развитию на фланге. Ты долго ждала своего выступления на публике и терпеливо сидела в «домике». Пешка b освободила поле. Прошу, на позицию. Твоё внезапное появление в конце затяжного миттельшпиля поразило белого коня с выбритыми висками. Не зря слоны и кони конкурируют на доске. К слову о чернопольном «пассивном офицере»: он ждёт, пешка g уступила поле, а всё тот же конь с выбритыми висками предложил продолжить участие в партии. Как тесен мир и как много чёрных «офицеров» вокруг белого коня. Вам достаточно сделать шаг по диагонали и занять предоставленные позиции — и вы фианкеттированы. Перед вами центральные поля и большие возможности. Пространства с лихвой. Вперёд, продемонстрируй силы и способности. Тебя заждались.       Не говори о ненависти, не гневайся в пустоту. Дави на центр. Выплесни желчное остервенение: любезно, извилисто, с лёгким послевкусием горечи. Положи начало атаки чёрных. Время идёт на дни. Твоё время идёт на дни. Я знаю точную дату, ты живёшь в неведении от вторника до четверга, от четверга до субботы, от субботы до вторника. Записываешь в ежедневник день и месяц во время телефонного звонка. Затыкаешь уши музыкой, чтобы не слышать четыре часа очистки крови. Твоя уязвимость — твоё превосходство. Прокручиваешь пустой барабан и больше не предпринимаешь попыток покончить с собой. Бесстрашная перед смертью и нерешительная в жизни. Колючую улыбку застёгиваешь иронией на сломанной молнии, неприкрытое высмеивание наклеиваешь злорадством на билборде на границе карикатуры и остроты. Пособничество в преступлениях одёргивает рукава пиджака и подводит минутную стрелку спешащих наручных часов. Я уже говорила: ты умеешь врать, ты умело скрываешь правду. Людей обезнадёживает трагическая достоверность. Тебя удовлетворяет нескрываемая враждебность.       Не засовывай глубоко своё перманентно-влиятельное мнение и не уважай абсолютно каждого человека в жизни.       Когда Есенин стал мейнстримом, ты перечитывала потёртый сборник стихотворений Маяковского.

ᴋᴀᴋ ʙᴀʍ нᴇ ᴄᴋучно ʙ обᴧᴀчный ᴋиᴄᴇᴧь

ᴇжᴇднᴇʙно обʍᴀᴋиʙᴀᴛь ᴩᴀздобᴩᴇʙɯиᴇ ᴦᴧᴀзᴀ?