Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Я не делю её с мужчинами. Не собственник, не завистник. Было глупо ревновать к другим. Бесчеловечно оргазмировать под мужчиной на глазах у меня. Деловые отношения. Я сервирую стол, она не пачкает белую скатерть содержимым контрацептива.       Я знаю всех мужчин, кроме первого. Её рождение пятьдесят один год назад предопределило моё место в мире. Не первый. Не следующий. Не лучший. Не худший. Через восемь минут после рождения она по-новому завела моё сердце пронзительным взглядом карих глаз. Мальчик Паскаль Ригер пропал без вести в два года, месье и мадам Ригер убиты. Мы живём в жестоком мире, где дворецкий ожидает мадам в кожаном кресле в стеклянном кабинете секретаря директора филиала, а благородная девица отдаётся на рабочем столе секретарю и по совместительству дизайнеру ювелирных украшений.       Игорь Витальевич Раéр младше мадам на десять лет. Неказистый малыш — как называла его мадам в начале нулевых — к сорока годам вырос во второго человека центрального филиала. Игорь Витальевич смоделировал весь интерьер особняка. Я критиковал многих мужчин мадам Бут, сравнивал с собой, с предыдущими и последующими. Будь я пакостным дворецким Ригером, сожрал бы каждого, кто дотронулся до мадам Бут. Она чувствует безопасность и релаксацию рядом с Игорем Витальевичем. Классический секс, уважение, нотки романтики, разговоры на отдалённые темы, общий бизнес. Один звонок — и он тут, один звонок — и он молниеносно выполняет её поручение. Понимание передаётся словами на бумагу через эскизы. Если бы у меня было право выбирать мадам Бут фаворита, я бы, не задумываясь, предпочёл служить Игорю Витальевичу. Образованный, обходительный, респектабельный. Никогда не ругается с сотрудниками, никогда не сквернословит, никогда не применяет грубую силу на работе и в постели. Холост. В свободное от мадам время приглашает женщин на свидания. Игорь Витальевич не свяжет свою жизнь с мадам Бут, не предложит выйти замуж, не предпримет попытки окольцевать.       — Ай, — одёргиваю руку, — больно. Не заигрывайся, — Топотун виновато смотрит жёлтыми глазами. — Ладно, прощаю, — глажу по холке, — но ты всё равно бандит.       Я не слышу наслаждения за дверью. «Раер, в кабинет срочно. Обсудим задолженность по доставке камней». Они обсудили, не дозвонились Алексею Гамлетовичу, мадам Бут пересела на стол, Игорь Витальевич воспользовался предложением. Вопрос о подготовке весенней коллекции остался открытым.       Ручка на двери кабинета директора центрального филиала опускается.       — Фу́сика беру на себя, — мадам Бут выходит первой. Я с Топотуном на руках поднимаюсь из кресла. — Арамазд — запасной вариант. Если в течение дня Фусик не подойдёт к телефону, — она оборачивается на Игоря Витальевича, — запрягай Арамазда по полной. Плачу сверху шестьдесят процентов.       — Арамазду? — он поправляет круглые очки в деревянной оправе.       Я надеваю на мадам норковую шубу, Топотун в кресле ждёт своей очереди.       — Раер, не тебе же, — она удручена, она в подвешенном состоянии из-за молчания Алексея Гамлетовича.       Игорь Витальевич чешет за ушком Топотуна:       — Смастерить тебе лежанку из фианитов? — в ответ протяжный «мя-я-я-у».       Секс осел в складки на хлопковых трусах. Лысина не помята, немецкий костюм не заляпан ненасытностью. Они осторожны. В компании не распускают слухи о связи директора с дизайнером, в компании не знают, чем промышляют на массиве берёзы начальница и подчинённый.       — Раер, проверь печи, — мадам освежает помаду перед зеркалом. Я надеваю на Топотуна дублёнку. — Мастерские будут работать без перебоев после оглашения вердикта Фусика.       — А ты звонила Арамазду? — Игорь Витальевич подкрадывается к ней тихо, как мышь к приманке.       — Брат видел брата последний раз перед Новым годом, — она кутается в шубу, тем самым отгораживаясь от дурного предчувствия. — Фусик не звонит ни Арамазду, ни Фими, ни мальчикам. Марго переживает за отца.       Я разогреваю «Оракул», мадам курит сигарету в мундштуке, нервно кружась вокруг Майбаха с телефоном у уха. Топотун ожидает хозяйку на задних сиденьях.       — Мау? — переживает, вертит головой.       — Сейчас она придёт, — успокаиваю его. — Дай ей секунду побыть одной.       «Чёрт, Лёш, что происходит?» — я читаю скрытые мысли с помощью мощного Телекинеза. Нервозность не блокирует чувства.       Она садится в мрачном настроении.       — Куда отправляемся, мадам? — плотнее натягиваю перчатки.       — Поднимать настроение.       Почтительность Игоря Витальевича стоит на три ступени ниже любви Алексея Гамлетовича. Мне сложно описать его чувства, но безжалостный мужчина не оставит на губах невесомый поцелуй, не повысит секретаря до директора центрального филиала, не поставит ведьму на бриллиантовые каблуки, не принесёт «Аспирин» и не угостит крепким чаем техника-дворецкого. В конце весны стукнет восемнадцать лет, как мадам Бут влюблена в Алексея Гамлетовича. У взаимной влюблённости нет шанса переродиться в любовь.       Женщины поднимают настроение сладким алкоголем, устрицами, брендовой одеждой и любострастными мужчинами. Мадам Бут с Топотуном за пазухой проходит под вывеской «Milan Fashions».       — Классические лабутены сорок второго размера.       Для женщин мужчина в костюме и на каблуках — высшая ступень сексуальности. Эстеты подминают стереотипы и отмахиваются от осуждающих взглядов бедных проходимцев. Мадам Бут не носит в сумочке носки-следы, я — приверженец мужской классики. Не стесняюсь ног, не жалуюсь на вздувшиеся вены и непривлекательные пальцы. Мои ноги созданы для туфель на каблуках. Я получил дижонское воспитание, в кодексе обязанностей дворецких не прописано разнашивать обувь благородных девиц.       Консультант с разрешения мадам Бут держит моё пальто. Я умею красиво ходить, я умею ходить аккуратно. Я умею быть благородной девицей без ведьминских способностей. Вельможа во фраке, зауженных брюках, жилетке и сорочке переносит внимание с изумрудного галстука на лакированные туфли с красной подошвой. Как советовал Алексей Гамлетович: «Больше волнения под левым каблуком, больше уверенности под правым каблуком. Секрет убийственной походки. И не падаете. Падают те, кто видит Вашу походку». Это было адресовано тридцатилетней мадам Бут, тогда Галины Петровны Батон. Павел Рутгер носил ботинки на толстой подошве и комбинезон техника. О времена, о нравы. Я седой, я на каблуках. Персонал «Milan Fashions» нашёл идеальную модель под лабутены. Я — лучшая реклама женской обуви. Продажи возрастут.       — Не натирают? Удобно? — интересуется мадам с банкетки.       В юности она смешно бегала на каблуках: колени согнуты, корпус вперёд, икры напряжены, кулаки сжаты, французские косы развеваются. Злая ведьма, ведьма в гневе. Побежала — потому что не умеет левитировать. С годами она выпрямилась, разжала кулаки и подчинила гнев. Для пятидесятилетней верховной Бут каблуки — особая метла, придающая уверенность и подчёркивающая андеграудный имидж. Дворецкий на каблуках не насмешка, не принижение. Помощник, друг, первая влюблённость, второе сердце и только потом прислуга. Самоотвержение напрягает ноги, чтобы мужественность на десятисантиметровых лабутенах в глазах женщин воспринималась признанным величием.       «Неудобные, как туфли для танго», — жалуюсь мысленно. — Высокая пятка, твёрдые задники, узкие мысы — приходится поджимать мизинцы.       Если неудобно мне, неудобно и мадам. У нас один размер, одинаковая длина пальцев, одинаковая толщина стопы.       — Не забывай, они не разношены, только из-под станка. Дорогие дамы, — обращается к консультантам, — упакуйте.       Она покупает себе, но кто же ходит в караоке в неразношенных туфлях? Простите, поправочка, не ходит. Кто же в караоке поёт и мучается мозолями? Да, так корректно.       Пронзительный взгляд:       «Будешь разнашивать», — почти как «будешь носить», когда она покупала мне одежду на Черкизовском рынке.       «Слушаюсь, мадам».       В салоне «Оракула» она в очередной раз набирает Алексея Гамлетовича. Топотун пьёт шампанское из бокала, отмечает покупку лабутенов.       — Фусик? — настороженно. — Не прошло и года! — взыскание под интонацией облегчения. — Ты что, спишь? Ты где? В Париже два часа дня, а ты спишь! Плохо себя чувствуешь? — она сжимает ножку бокала флейты, она через телефон чувствует, что ему плохо. — Выпил?.. А, устал. Лёш, перезвони, пожалуйста, как отойдёшь после сна. Через неделю презентация весенней коллекции, ты не прислал камни. Я могу обратиться к Арамазду… Хорошо, — смирение, — жду твою поставку.       Они не созваниваются по видеосвязи три месяца. Мадам Бут расстроилась, увидев Алексея Гамлетовича в декабре. Сильно постаревший, с фирменными «усиками Фусика», жутко исхудавший и высушенный, с гнилыми зубами. «Что у тебя с зубами?» — она приблизилась к экрану. «Что у меня с зубами в шестьдесят четыре года? — хриплая усмешка. Тогда я последний раз слышал его голос. Могущественный тембр опустился до мучительной сиплости. — Выпадают после чистки, гниют, обросли камнями. Перечислять дальше? У меня слабые дёсны, я не вынесу шунтов».       Много кофе без сахара и сигарет. Алексей Гамлетович вернулся к пагубной привычке. Он отклоняет видеозвонки, чтобы не отталкивать мадам Бут гнилыми зубами.       Она чувствует, что скрыто за предостережением и саркастическими усмешками. Обращение «Принцесса» обросло камнями, как клыки. Дракон не летает вокруг башни, не заигрывает с Принцессой через окошко. Он свернулся клубочком на крыше башни, чтобы не заражать тьмой ту, кто носит его туфли с бесцветными бриллиантами.       Мадам Бут отворачивается к окну. Затонированное стекло закрывает от прохожих горькие слёзы ведьмы. Что бы ни случилось в будущем, мадам Бут совершила самый отважный поступок — призналась во влюблённости женатому Алексею Гамлетовичу и не разрушила семью. Огромный подвиг для девочки-бунтарки и благородной девицы.       В Государственном медицинском университете подошла к концу третья пара. Занятия в Пансионах заканчивались раньше, в современной ведьминской Франции не учат девиц и дворецких.       — А… а… а…       Охранник не успевает поздороваться и задать вопросы незнакомцам в норковой шубе, пальто и дублёнке.       — Не нервничай, — мадам Бут взмахивает кистью, — мы никого не тронем.       Молодёжь надевает на белые халаты зимние куртки, меняет тонкие шапочки на зимние.       Из-за угла выбегает мужчина в очках набекрень и распахнутом халате:       — Эдик, — тихо. — Эдик, подожди! — громко. — Вместе пойдём! — пробегает мимо нас. — Ого, какой усатенький! — улыбается.       Эдик. В конце коридора мужчина в белом халате и круглых очках в железной оправе. Узнал, кровь похолодела, лицо побледнело.       — Эдуард Карлович! — счастливая мадам Бут стучит шпилькой. — Давно не виделись.       — Что вы здесь делаете? — строго. — С животными нельзя. Посторонним нельзя в университет.       Топотун у меня на руках гортанно мурчит: «Мо-о-о-о» и тянет лапу. Эдуард уворачивается и отходит на шаг.       — Об этом я и говорю. Ваш товарищ агрессивный.       Топотун удивлённо и обиженно протестует: «Мо-о-о-у-у-ур». Он сегодня вновь разговорчивый.       Мужчина в очках набекрень и распахнутом халате идёт по стеночке:       — Я понял. Ты занят. Потом поговорим, — Эдуард не обращает на него внимания. — Эдик, я курить.       — Да иди уже! — злобно бросает через плечо.       — Не рады видеть меня? — мадам Бут близко подходит.       — Вы приехали ко мне, — надменная физиономия. — По какому вопросу?       Я оставляю их побыть наедине, потому что Топотун подозрительно болтлив. Я рядом, я ещё не готов отдать ведьму фавориту.       — Сама судьба нас связала, Эдуард Карлович, но Вы называете это стечением случайных обстоятельств, — она наклоняет голову вбок, разглядывает блестящий галстук. — Вы консультируете, но по каким-то причинам не вскрыли тело моего соседа. Мне не удалось вытянуть из следователя информацию о проведённом вскрытии, однако Ян Андреевич поведал загадочные факты о внутренностях Богомолова. Намедни встречались, — приковывает взгляд, обходит препятствие в железной оправе, — общались за обеденным столом, искали улики в запечатанном доме. Признаюсь, я не поняла, что конкретно искал Ян Андреевич. Не подскажете? Я, вроде бы, ничего не забирала.       Топотун заворожён Эдуардом. Не говори, что он тебе нравится. К раздевалке направляется группа шумных студентов. Я узнаю девушку с косичкой, что приходила в особняк узнать о женском счастье, рядом юноша с блондинистыми волосами — видимо, её счастье. Громкая, не побоюсь этого слова, девица на каблуках хохочет под ручку с миниатюрной девушкой. Повороты головы, два больших карих глаза, раскрытый рот, на лице выражение: «Ух, ёб!» Ты приходила в особняк спросить об Эдуарде и разговаривала с мадам в «Оракуле». Для чего-то ты нужна мадам Бут.       — Не нарывайтесь, — угрожает Эдуард. Я инстинктивно делаю шаг в сторону, чтобы быть ближе к ним, чтобы в решающий момент оттолкнуть обидчика. — Если следствие не найдёт улики, я покажу на того, у кого получше поискать. Ведьминские штучки не прокатят, мадам… Как Вас там.       Разница в росте более десяти сантиметров из-за каблуков и длинных ног. Мужчина нападает снизу, едва касаясь подбородка закрученными усами. Женщина стойко выносит колко-холодный взгляд, забавляясь напором фаворита.       — Мужчина — волк одинокий, — доносится сбоку.       Я округляю глаза и шарахаюсь, делаю вид, что не замечаю влюблённых искр. Девушка в очках. Девушка в очках кричала мне у «Оракула» комплименты.       — Мадам Бут. Эдуард Карлович, — она гладит по халату. Эдуард пятится, отвергая тактильность. — Я не катаюсь на ведьминских штучках. Я хожу на лабутенах и выпиваю после работы бокал шардоне. Я не скрываюсь, — запугивает шёпотом: — Если Вы обвините меня в убийстве — поступите глупо. Я славлюсь неудачной порчей на понос, удачной порчей на двадцатичасовую эрекцию, — защёлкивает челюсти перед носом Эдуарда, — и плантацией человеческих органов на подоконнике в кабинете. Я не забираю, я даю, а когда я даю, мой совет — берите, потому что второй раз не предложу.       У Эдуарда течёт пот по правому виску. Попался. Попался на крючок во второй раз. Не меряйся скудным достоинством с ведьмой. Проиграешь и не возродишься.       — Мужчина, здравствуйте, — девушка в очках пугает неожиданным появлением.       — Здравствуйте, мадемуазель, — склоняю голову.       — Можно погладить котика?       — Лучше не стоит, — прячу Топотуна под пальто. — Он не в добром настроении.       — Как его зовут? — девушка пытается поймать желтоглазый взгляд, но кот увлечён Эдуардом.       — Топотун.       — А меня — Анастасия.       — Красивое имя, — вежливо улыбаюсь.       — А Вас? — пытливо заглядывает в глаза. Я знаю это созерцание: так смотрят все, кто приказывает мне готовить голым.       — Павел.       — Теперь это моё любимое имя, — краснеет. «Паскаль» тоже стало бы её любимым именем? — До свидания, Павел. Пока, Топотун, — убегает вприпрыжку. Фух, отвадил.       Эдуард пока не отвадил мадам Бут.       — Вы убили его белладонной и ландышем? — глаза навыкате. — За что?       Она заливисто смеётся, обнажая идеальные зубы и запрокидывая голову:       — Не на ту напали, Эдуард Карлович. Будь я убийцей, не искала бы встречи с Вами. Мой адрес сохранён в навигаторе, мой голос звенит в ушах, мой номер у Яна Андреевича. Созреете, — приближается к лицу, — поговорим. Не рубите с плеча. Вы не знаете всей истории. До свидания на суде. Я подчёркиваю: до свидания.       Эдуард молча отходит спиной ко второму выходу. Третий раз не убежишь от ведьмы.       «Наигрались?» — Топотун успокаивается, тихо мурчит и кусает лапу.       «Слегка куснула, как ущипнула за ус», — встаёт рядом.       «Едем домой разнашивать лабутены?»       Мадам сосредоточенно смотрит на девушку с косой и блондинистого юношу:       «Узнаёшь?»       «Она приходила в особняк, жаловалась на невинность в двадцать три года».       «А если приглядеться получше? Посмотри на них, Паскаль, — мадам скрещивает кисти под животом. — Увидь их».       Я смотрю и не вижу. Девушка и юноша. Он помогает надеть куртку, пряча под капюшон косичку.       «У него родинка на шее. Он заплетает ей французскую косу. Их цвет — бирюзовый».

ʍы ᴋᴀᴋ будᴛо бы быᴧи знᴀᴋоʍы,

но зᴀбыᴧи, ᴋудᴀ нᴀʍ ᴨиᴄᴀᴛь,

ᴋудᴀ ʙыᴄᴧᴀᴛь цʙᴇᴛы.

ᴛуᴛ нᴇ нужно боᴧьɯᴇ ɯуᴛиᴛь.

ᴨᴩизᴩᴀᴋи зᴀʙᴛᴩᴀ

ʙыходиᴛᴇ жиʙыʍи (ʙыходиᴛᴇ жиʙыʍи),

будᴇʍ ᴋуᴛиᴛь (будᴇʍ ᴋуᴛиᴛь).

      Он был старше меня на год, а теперь молод. Она была старше мадам Бут на год, а теперь молода. «Я знал, что вы будете в пижамах, мадамы! Поэтому мы тоже решили не переодеваться». В ту ночь мы были в клетчатых пижамах в танцевальном зале мадам Клотильд. «Ведьма, я хочу на концерт Фредди». Ведьма нацепила на себя усы, а на меня — девчачьи заколочки.       Он был худеньким, кареглазым шатеном с родинкой на шее. Дворецкий Сильвен Виаль учил нас завязывать галстуки и водить «Акулу». Мадам Анн Ле хвалила его за луковый суп и пышные булочки бриошь. Мой лучший друг в Дижонском Пансионе Благородных Девиц. Дворецкий сгорел у столба осенью 1988-о из-за любви к ведьме.       Она была высокой, голубоглазой девицей на каблуках, копией Мэрилин Монро. Невообразимо талантливая и безумно красивая. Мадам Фату ругала её за курение на крыше. Лучшая подруга мадам Бут в Дижонском Пансионе Благородных Девиц. Левитирующая ведьма. Мадам Фату плакала вместе со мной и мадам Анн Ле поздним вечером на кухне за бутылкой виски. Ведьма сгорела у столба осенью 1988-о из-за любви к дворецкому.       «Цветите, как белая фиалка, и не бросайте меня, когда левитируете». Белая фиалка обронила лепестки и осталась солёным воспоминанием в «закрытом» танцевальном зале на концерте Фредди Меркьюри.       «Его зовут Кирилл Маликов, и он — Франсуа Сегура», — мадам Бут берёт меня под локоть.       «Прощай, дружище», — его последние слова. Он закован в кандалы. Господин Габин ведёт его на казнь.       — Привет, дружище, — я радуюсь его перерождению со слезами на глазах.       «Её зовут Татьяна Верёвочкина, и она — Орор Лафитт».       «Прощай, ведьма, — её последние слова. Она закована в кандалы. Господин Габин ведёт её на казнь. Она знает, что не улетит, не бросит Франсуа.       — Привет, ведьма, — мадам Бут не сдерживается, машет с улыбкой лучшей подруге.       Их не сожгут за любовь в новой жизни. Они держатся за руки, никто не запретит им быть вместе. Белая фиалка переродилась.       Мадам Бут колдует в карман куртки бирюзовую резиночку для французской косы.