Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Он заговорил. Детали преступления? Мотивы? «Модус операнди»? С адвокатом молчит, со следователем улыбается, с Яном плачет. Я не понимаю.       В комнате для допросов скованный наручниками Владислав Богомолов смотрит перед собой не моргая в одну точку и говорит нечеловеческим голосом:       — «Да, соседи любезные, да, ведьма, если захочет, всегда обернуться в животное может и людей в этом виде тревожит».       Белки наливаются кровью, слюна скапливается между зубами, желваки — толстые черви под кожей.       — Записывай срочно! — командую Яну.       Ян достаёт из заднего кармана джинс листочки и еле поспевает за Владиславом. Красный карандаш выводит нервное признание.       — «Ваша кошка — супруга моя; по всему узнаю это я — по глазам, их коварному свету, по мурлыканью, запаху, цвету».       Тело за металлическим столом неподвижно. Плечи, шея, туловище, колени окаменели. Кости налиты свинцом. Умалишённый. Левый уголок рта подрагивает. Совесть выворачивает правду за верёвочку. Зрачок в левом глазу мерцает. Судорожный приступ разрастается в правом полушарии. В комнате говорящий и науськивающий. Некто эфемерный выполняет роль чревовещателя. Невидимый говорит голосом полоумного.       Ян переходит на второй листочек.       — «И сосед, и соседка кричат: «Ганс, скорей убери её, брат!» Лает пёс во дворе: «Гау, гау!» и мяукает кошечка, — взгляд резко на стекло: — «Мьяу!»       Гипнотизёр выводит из транса щелчком. Ток прошибает от кончиков пальцев ног до неравномерной щетины. Душа вылетает из тела с хлопком. Владислав делает два глубоких вдоха. Лучше бы ты молчал.       В голове крутится слово «ведьма». «Где Вы нашли ведьму в «Текстильщиках»? На какой метле она прилетела?» «В соседнем доме. Мужчина и женщина. Вы говорили о них». Свидетели. Ведьма и дворецкий. Дело Богомоловых — последнее дело Закаржецкого.       — Он сам это сочинил? — не узнаю голос Яна. На полтона тише, вибрирующий, охваченный страхом.       — О чём думаешь? Что-то понял? Нащупал?       Ян блокирует бурный мыслительный процесс картонной задумчивостью. Его работа — сопоставлять улики с совершёнными действиями, найденные улики вкладывать в руки преступника. Догадка цепляется за клочок вылетевшей изо рта Владислава аллегории. Ян интеллектуально проводит красные линии к красным точкам. Чёрт, почему люди не читают мысли!       — Я… — растерянный, — я не знаю. Впервые слышу этот стих.       Сгребаю со стола листочки и направляюсь из наблюдательной в комнату для допросов.       — Ева, нет! Не ходи туда! — Ян предостерегает вслед.       — Что это?! — показываю Владиславу красные слова на белых листках. — Кто тебе это сказал?! Какая ведьма?! Где живёт ведьма? В…       Мы возвращаемся к старту. Зажатая поза, острые плечи, опущенная голова, взгляд в сторону. Наручники скрипят. Отвлекает себя? Нарочно пугает?       Наклоняюсь к Владиславу, Ян удерживает за локоть.       — Ты понимаешь, что происходит? — без ответа.       Ян меряет шагами коридор. Забиваю в интернете первые строчки стихотворения.       — Генрих Гейне «Ведьма».       — Какая… — убирает руки с пояса, — блин, ведьма!       — Нужно немедленно сообщить Матильде, — иду в свой кабинет.       — Ева, ты себя слышишь?! — Ян догоняет. — Говорить Баголей о ведьме!       Резко останавливаюсь:       — Ты зациклился на ведьме? — он избегает зрительного контакта. — Тебя не удивляет, что парень-аутик читает наизусть Гейне! Нормально! Почему бы и нет! Это же, блин, аутик! Ян, — тычу в жилетку, — Матильда не поставила точный диагноз. Матильда сомневается в болезни. Новые факты не повредят.       Ян с полицейскими провожает Владислава в камеру. Набираю Кайдановского. Мужчина между двумя женщинами. Матильда настолько своеобразная, что ни под каким предлогом не делится номером, а школьный секретарь не соединяет с директором, потому что: «Какой вопрос Вас интересует? Матильда Алексеевна не давала разрешения на звонки, не касающиеся школьных дел». Дурдом.       — Мне срочно нужно связаться с Матильдой, — без приветствия, прямиком к делу. — Богомолов заговорил и заговорил не о том, чего мы ожидали. Предупредите Матильду о моём приезде в школу или договоритесь, чтобы созвониться по стационарному телефону.       Сколько проблем от твоей дамочки! Тебе сложно дружить, или что вы там делаете, с нормальными женщинами?       — Матильда подождёт. Приезжайте в институт, я кое-что обнаружил в экспертизе Лемура, чему раньше не придавал значения.       — Но… простите, Эдуард Карлович, Матильда сейчас в приоритете, — как погано в этом признаваться. Сняв куртку с вешалки, выхожу из кабинета: — Можно приехать к Вам вечером или после Матильды?       — Нет, сейчас. Жду, — сбрасывает.       Блин, мне подстраиваться под вас обоих? Давайте вы как-нибудь справитесь без моего участия, знаете ли, не люблю тройнички.       За ресепшеном клинического института незаменимая Зина.       — Привет-привет, — вынимает беспроводной наушник. — Ты сегодня одна?       — Да, оставила «своего» на работе, — избавляюсь от шарфа с шапкой. — Как дела у твоих храбрецов? В кабинете?       — «Чёрная борода» в секционной, «Седая борода» в кабинете. Ты к какому записана?       — К «Седому». Ладно, я пошла, я вообще не планировала сюда приезжать, меня типа вызвали.       — Ох, удачи, — Зина провожает взглядом. — Кайдановский в хорошем настроении.       Конечно, он же что-то откопал в настоящем трупе Богомолова или в описанном Ленуром. Отключите Кайдановскому «Дом 2» — он будет развлекаться, вскрывая мёртвых.       На стуле для посетителей краля. Сидит красавица в чёрном пиджачке с белыми полосками. Сидит спиной к двери, мониторит затылком. Парочка змеек в пустом кабинете, не хватает армянского бурундука. Рубен наверняка сбежал в секционную от крали.       — Добрый день, Ева Александровна, — здоровается счастливый Кайдановский. А чё не «Евочка»? При Матильдочке я для тебя «Ева Александровна»?       — И вам не хворать, — подхожу к столу, — всем.       Матильда поднимает на меня тяжёлый взгляд. Уголки рта опущены, прозрачные пуговички выделяются на чёрной-чёрной рубашке, трость между широко разведённых коленей, две кисти на рукоятке.       — Место встречи неизменно, — отворачивается. Да, не смотри на меня, смотри на него. — «Дом мёртвых» притягивает живых, как клейкая лента мух. Все мы когда-нибудь окажемся в подобном месте, — без пессимистичного настроя никак?       Кайдановский хмыкает, слабо усмехается:       — Ева Александровна, присаживайтесь, — указывает на стул для посетителей у стола Рубена. — У Матильды Алексеевны к Вам серьёзный разговор.       Предлагаешь сесть мне в дальнем конце кабинета, чтобы не мешать вам с Матильдой, или перетащить стул и сесть плечом к плечу с твоей подружкой?       — Я постою, — отвергаю перенос мебели. — Ноги пока держат, — да, я — тварь. Осуждайте.       — Хех, — Матильда качает головой. — Наглость — второе счастье, — снимает очки, прикусывает дужку. — А что же первое?       — Наивность, — Кайдановский барабанит по столу.       — Наивные люди жалкие, но я их не жалею. Эд сказал, Вы хотели со мной о чём-то поговорить? — между сведённых бровок домиков грубая складка. — Я слушаю, — не подавись дужкой.       Когда я звонила Кайдановскому, ты уже была здесь? Тебе ехать дальше, чем мне. Третьего не ждут, но твой дружок настоял на встрече. Мы так и будем втроём кружиться в танце? Мы с тобой не подружимся, краля, дружи с ним.       — Богомолов заговорил, — протягиваю два сложенных листа.       — Это он написал? — Матильда надевает очки, пробегает глазами по красным буквам.       — Закаржецкий за Богомоловым.       Кайдановский скрипит креслом. Тоже интересно? Суёшь большой нос в женские делишки? Уйди, говорят девочки.       — У Закаржецкого плохой почерк или Богомолов быстро диктовал?       — Мы не ожидали, что он заговорит. Закаржецкий извиняется, — кто о чём, а тебя волнует почерк взрослого мужика! Ну краля, ей-богу!       — Что там? — седобородому и большеносому неймётся.       — Стихотворение Гейне, — Матильда отдаёт листки. — Странный выбор, — обхватывает левой рукой ствол трости. — Отметили что-нибудь подозрительное в его речи, интонации, мимике?       — Полное погружение в текст, понимание, желание напугать. Речь без дефектов. Если бы я не знала до этого Богомолова, утверждала бы, что передо мной на восемьдесят процентов здоровый человек.       — А оставшиеся двадцать куда денете? Старику Гейне? Депрессии и параличу спинного мозга? — нет слов, какая умная! Что не спросишь — всё знаешь! О чём не спросишь — сама расскажешь!       — Я не считаю, что все люди здоровы на сто процентов.       Не могу же я сказать, что кто-то дёргал Богомолова за ниточки в момент чтения наизусть! Себя подставлю. Ненормальная девка перед Матильдой. В дурку. Она и без того считает меня идиоткой.       Глубокие морщины на лбу, стеклянные глаза, плотно сжатые губы, втянутые уголки. Я опять что-то не то ляпнула.       — Матильда Алексеевна хотела попросить Вас об одолжении, — Кайдановский поднимает флаг: «Девочки, не ссорьтесь». Ты жуёшь? Леденец гоняешь во рту? Кого закусываешь? Поцелуи Матильды?       — Не преувеличивай, не об одолжении. Эд подал мне интересную мысль, — она наклоняется вправо. Спинка болит? — Признаться, я совсем не сильна в юридических вопросах. Все мои ученики вырастают в прилежных граждан, не нарушающих закон, — я хлопаю. Молодец. Вновь выебнулась. — Я не могу дописать заключение, пока не узнаю, сколько лет светит Богомолову. Понимаете, — прищуривается, — ненавижу ошибаться. От моего вердикта зависит будущее парня.       — А ничего, что он дядю убил? — напор не лишний. — На месте преступления были только он и убитый. «Условкой» Богомолов не отделается.       Ян уверен, Владимира Богомолова убил Владислав. Я верю напарнику.       — Я принимаю Вашу жажду справедливости, — нудный тон, — но мы все не понимаем мотива. Может быть, именно мотив решит, будет ли наказание условным, строгим или пожизненным.       Брешь в деле — мотив. Да, Богомоловых не назовёшь счастливой семьёй, да, Владимир — алкоголик, да, Владислав не получал в детстве должного лечения и, вероятно, заботы. Разве за это убивают?       — Что Вам от меня нужно? — опираюсь на стол Кайдановского.       — Инвалид в психиатрической лечебнице, — глаза чёрные, как свежая татуировка на бледной коже. У Рогволда кожа была серой. — Адвокат Вайнер. Эд назвал Вайнера Вашим другом, — кто тебя тянул за язык? Кайдановский шевелит закрученными усами, мол, да, сказал. Трепло. — Я хочу посмотреть: Владислав Богомолов — это Вайнер или нет.       — Жестокий убийца, прикрывающийся инвалидностью?       Матильда тяжело встаёт со стула, опираясь на спинку и трость:       — Здоровый или больной, — выпрямляется передо мной. — Мы не могли бы навестить Вайнера завтра после двух часов?       — Завтра четверг, — остерегает Кайдановский.       — Я в курсе, — уголки рта подскакивают в улыбке, губы раскрываются на несколько миллиметров. Краля, да у тебя нижняя челюсть ушла погулять направо. — Встреча с Вайнером действительно важна.       — Я провожу тебя, — Кайдановский подрывается с места.       — Подождите, — останавливаю Матильду без касаний. — Вы забыли, — передаю красный карандаш.       — Я не просила, — забирает нехотя с осуждением во взгляде.       Кайдановский помогает с шинелью:       — Еве Александровне тоже пора?       А как же твоя находка, ради которой ты заставил меня приехать? Повод? Ни хера не нашёл.       — Да, но сначала проведаю Рубена Ивановича в секционной, поздороваюсь, а то невежливо уезжать не поздоровавшись.       Пока. С тобой попрощается Матильда, прощайся с Матильдой, а не со мной.       — В какой секционной Рубен? — секретничаю с Зиной.       — В пятой, — отвечает, не вынимая наушника.       Рахманов над трупом поёт в диктофон:       — Сирун джан, индз hавата вор кез эм сирум, — непонятные слова льются рекой. — Арачин hампуйри пес, чка ашхарум. Сирун джан… — замечает просунутую голову. — А-а-а-а! — опускает маску на подбородок. — Мая харошая! — воздушный чмок и взмах ладошкой в грязной перчатке.       — Это вот так Вы проводите аутопсию один?       — Дэлай подльянка Эдьу. Вклучыт мой коммэнтарый, а там мой пэснья! А-ха-хах-ха! Вы к нам в госты? — забывает, что диктофон включён: — Ой, бла-а-а! — нажимает на кнопку.       — Да я так, уже уезжаю, — не переступаю порог, мне нельзя в секционную. — Пришла поздороваться и попрощаться. Вас не обижают?       Рубен неопределённо двигает кистью в воздухе, армянские жесты нечитаемы:       — Да нэт. Им вдва лучшэ, чэм втры.       В точку. Рахманов, как и я, чувствует себя лишним в паре «Кайдановский/Матильда».       — Не буду отвлекать. Рада была Вас увидеть. Всего хорошего, Рубен Иванович, — посылаю воздушный поцелуй.       По дороге до ресепшена вызываю такси. На крыльце института Кайдановский, засунув руки в карманы халата, провожает взглядом отъезжающую белую машину. Помаши и пошли поцелуйчик.       — До свидания, — затягиваю потуже шарф. Пойду навстречу такси. У вас тут «Прощание на Эльбе», или что там было, не прощание?       — А что за стихотворение прочитал подозреваемый? — вопрос останавливает меня на нижней ступеньке.       Неотрывно смотрю в голубые глаза, подведённые покрасневшими веками:       — «Ведьма».       Неоднозначное слово сжимает кулаки в карманах. Мороз кусает за бороду и щетину на щеках. Ведьм не существует, но одна живёт с мужчиной в «Текстильщиках». Я их не видела, ты с ними встречался. Не заставляй меня верить в сказки.       — Прокомментируете? — без песен, пожалуйста.       Кайдановский разворачивается к дверям:       — Нет.       Вечером Анна накрывает ужин: жаренные пельмени, салат, сметана и кетчуп. Анна готовит не хуже меня, но порой готовка задалбливает. Работа удалённо не означает, что у тебя есть время на уборку, приготовление пищи и воспитание детей.       — Завтра еду к Вайнеру, — накалываю пельмень со сметаной.       — Оу, — она в изумлении. — После его задержания ты часто бывала в психолечебнице?       — Завтра будет второй раз.       Со дня изнасилования прошло девять месяцев. Анна Отина носит стрижку пикси-боб. Срезанные волосы убитых рыжих девушек не вернули владельцам. В будние дни Анна не выходит из квартиры, по выходным мы гуляем по продуктовым магазинам. Анна не чувствует опасность от мужчин, «главный мужчина» коротает время за судоку в психушке. Охранник магазина или мерчендайзер может оказаться следующим Кругери.       Анна не спрашивает, как дела у Льва, как он выглядит в мнимом заточении. Забыла. Насильников не забывают. В первую очередь Лев был лучшим другом Анны, а уже потом насильником. В дружбе легко ошибиться. Анна рассказывала, что её отец, Виталий Отин, держался из последних сил, чтобы не разбить лицо Льву в психолечебнице. От дружбы легко отречься. Виталий Отин и Лев Вайнер дружили тридцать лет.       — Помнишь Яна Закаржецкого? — вымазываю последним племенем сметану на тарелке.       — Конечно! — в зелёных глазах ликование, словно я произнесла имя супергероя. — Он спас меня.       — У него в семье случилось несчастье: после продолжительной болезни умерла жена. Ян остался с маленьким сыном.       — Ужас, — шок. — Сочувствую ему.       — Я порекомендовала Яну… не совсем порекомендовала, сказала, что он может обратиться к тебе за психологической помощью. Десятилетний Илья…       — Я поняла, — она останавливает меня поднятой ладонью. — Без проблем. Ты знаешь моё расписание, со вторника по пятницу я работаю в колледже до пяти часов, в остальные дни свободна. По телефону, по Скайпу — как ему будет удобно. Десять лет — подходящий возраст для развития психологических патологий.       До случая с Анной я скептически относилась к Стокгольмскому синдрому. Последний раз Анна общалась со Львом на эксперименте, тогда Вайнер был её лучшим другом. Лучшие друзья не целятся из пистолета в лучших подруг. Анна не простила Льва, вопрос помилования не рассматривается. Анне есть что сказать Льву. В перерывах между лекциями и семинарами по Скайпу она продумывает их последнюю встречу. Заключительное слово вылечит от навязчивого преследования и поднимет накидной крючок на дверцу. Останется самое сложное — выйти из клетки.       Сегодня она в чёрном костюме и чёрной шинели. Я приехала в психолечебницу вовремя, она — чуть раньше. Верхняя одежда и сумки на посту у медсестры.       Матильда запивает таблетку водой из кулера. Неважно выглядит. Вялая, бледная, обессиленная. Правая рука слабо обхватывает рукоять револьвера, глаза провалились глубоко в череп, над твёрдым воротничком рубашки пот. Это обратная сторона твоей физической особенности? Под доспехами размазня.       Я не знаю, что спросить и чем помочь. Человечность играет по правилам сострадания.       — Матильда Алексеевна? — осторожно дотрагиваюсь до плеча.       Щурится. Долгое «с-с-с-с» сжимает до треска револьвер. Ей больно, глаза прикрыты, отяжелевший лоб давит на брови.       — Идём, — слабый голос, сухой, как завядший цветок в горшке.       Рыжеволосый Вайнер в серой пижаме ожидает вполоборота за пластиковым столом. В нагрудном кармане куртки-рубашки очки в металлической оправе, тонкая нога на здоровой, борода и усы блестят.       — Ева, Ева, Ева, — звонкий с хрипотцой голос упивается репутацией ублюдка.       Стук трости за спиной раскручивает барабан револьвера. Стук трости расстреливает кичливую улыбку на губах Льва.