Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      По горизонтали: шесть, пропуск, пять. Вниз: пять, пропуск, три. Налево второй ряд: пропуск, семь, пропуск. Вниз и направо: пропуск, пропуск, старая тройка. Пять пустых клеток в нижнем квадрате. Мне нравится ходить по диагонали на лёгких уровнях. Варианты: один, два, четыре, восемь, девять. Скука. Пять цифр в пяти клеточках встаёт в слово «скука». До эпического уровня судоку две сотни страниц. До эпического уровня я дойду послезавтра. Не помешала бы тонкая сигарета с яблочным вкусом. Подсластим скуку. Приятный сладкий осадок остаётся на губах крупинками воспоминаний. Людей заключают под стражу, чтобы те отказались от многолетних привычек. Сомнительная борьба со злом. Плюсик рядом с заполненным судоку. Не в карму. Пошли дальше. Переворачиваем страницу, мысленно закуривая яблочный «Kiss».       Дверь палаты открывается.       — Посетитель, — оповещает несуразный санитар. За решённые для сына-школьника задачки повышенной сложности купил мне сборник судоку.       — Кто? — откладываю толстый журнал, надеваю тканевые слипоны для психов.       — Мелина.       — Ева, Ева, Ева, — четыре звука гоняет язык от горла до зубов. «Йэва, йэва, йэва». Раскрытые губы ловят «а» за хвостик и возвращают в рот.       Забираю очки со стола. Ева просто так не приходит. Слипон на левой стопе болтается: размер подходящий, не жмёт, длина соответствующая, производители обуви не учли колченогость. При ходьбе не отрываю левую стопу от пола. Тонкая недвижимая, здоровая пружинистая. Справа мужественный и уверенный, слева рахитный.       — Без глупостей, Вайнер, — наставляет санитар, пропуская в пустую комнату для встреч.       — Я на таблеточках, — опускаюсь на стул, крепко держась за спинку. — У меня прекрасное настроение, — закидываю здоровую ногу на больную, поправляю слипон на узкой стопе.       Ева, Ева, Ева. Жалкая неудачница, грезящая в фертильных мечтах потрахаться со мной. Наивный ягнёнок подставляет шею под львиные зубы. Еву Мелину нельзя убивать, друзей не убивают, почитателей не судят, от внимания не убегают — с колченогостью побег невозможен. В двадцать шесть Ева Мелина с натяжкой выглядит на двадцать шесть. Прелестное личико, недурная фигурка, женственные бёдра, ультрамодная причёска. Узкие джинсы, тимберленды, блузка навыпуск, джемпер. Отличница прогуливает по пятницам последнюю пару в университете. В красном дипломе лишнее «хорошо» по истории. Ева воображала, что я трахну её сзади в кабинете адвоката, припечатав в стену. Ева, я не трахаюсь на рабочем месте, я — гомосексуал и не прогибаюсь под мужчинами.       Знакомый звук предостерегает об опасности. Ева пришла не одна. Хищники боятся огнестрельного оружия в человеческих руках. Стук трости — её глубокое сердцебиение, тахикардия с рождения, порок сердца, передающийся через пуповину. Ева — первый посетитель, за ней второй, за ними санитар с пластиковым стулом.

ᴄᴇᴦодня ʙᴄᴛᴩᴇчу, ᴄᴇᴦодня ʙᴄᴛᴩᴇчу

но дʙᴇᴩи зᴀᴋᴩыᴛы, ᴦдᴇ ᴋᴧюч нᴇ знᴀю

ʍоё ᴄᴇᴩдцᴇ, ᴋᴀᴋ ᴄоᴧнцᴇ, ᴧᴇᴦᴧо нᴀ ᴨᴧᴇчи

      Ей — двадцать восемь, не замужем, детей нет, рост — метр шестьдесят шесть, круглые линзы со специальным покрытием, защищающим от сине-фиолетового света, в железной оправе на переносице, в кармане чёрного костюма «Sobranie blacks». Её кроп не освежён пудрой, её короткие ногти не покрыты лаком, её походка мало похожа на мою. Она хромает в брогах, в психолечебнице я хромаю в слипонах и не мечтаю о ней.       — Здравствуй, Лев, — здоровается Ева, присаживаясь на стул.       Я смотрю на неё безучастно. Плевать на Еву. Пришла сегодня, придёт в марте. Обыкновенная Ева, которую я видел в СИЗО перед Новым годом, которую я видел месяц назад. Ева не меняется. Наденет платье — останется Евой, сменит причёску — останется Евой, перестанет приходить ко мне по пустякам — останется Евой. Я не смотрю в глаза той, кто опускается на принесённый санитаром стул. Я любовался ими в ночной тишине, я закрывал их первыми поцелуями перед сексом.       Сажусь за столом прямо, переплетаю пальцы на поверхности. Пластик. Вживить железный ствол трости на место искривлённого позвоночника. Я не здороваюсь. Поздороваться с первым посетителем и не поздороваться со вторым — не мой стиль. Молчание оттягивает подбородок в лёгком кивке.       — Неважно выглядишь, — подмечает Ева.       — Я на сильных седативных. Действуют. Извини.       Меньше слов. Слова передадут волнение. На дрожащих связках скапливается дисфемизм. Какого хрена это происходит со мной?! Почему Ева пришла с ней? Под каким предлогом они познакомились?       — Познакомься. Моя коллега, коррекционный педагог, Матильда Алексеевна. Лев Вайнер, лучший в стране адвокат.       Матильда. Матильда Бонапарт — племянница Наполеона, Матильда Кшесинская — любовница Николая II, Матильда Тосканская — убийца Генриха IV и вице-королева Италии.       Матильда. Четыре года в моей постели была Матильда. Матильда носит мужские костюмы-обувь-причёску. Матильда опирается на трость с рукояткой-револьвером. У Матильды нехватка кальция, поэтому её суставы хрустят. Матильда любит мясную пиццу, латте, картошку фри с сырным соусом и Маяковского.       Она прокручивает пустой барабан по часовой стрелке. Она носит часы на правой руке не потому, что левша или президент, а потому, что на левой новая фистула.       — Лев? — зверь вгрызается в рыжую макушку. — Ты уверен, что в состоянии общаться с посетителями? Позвать санитара?       Почему ты?! Почему именно тупая Ева Мелина представила мне Матильду?!       Четыре года без имён, четыре года Барбекю и Сырный. Мы не любили друг друга, мы целились в жизнь из одного оружия, но всякий раз промахивались и оставались запертыми в чёрно-белом мире. Имя «Матильда» голосом Евы скапливается соплями в горле. Проглатываю, втягиваю носом спёртый воздух. Жмурюсь до боли в хрусталиках. Я потерпел фиаско в первой игре на эпическом уровне.       — Зачем вы пришли? — поднимаю голову, взгляд между плечом в пиджаке и плечом в джемпере.       — У Матильды Алексеевны несколько вопросов к тебе.       Лицо по диагонали на неё, глаза упираются в твёрдый воротничок рубашки. Ладонь в ладонь на сатиновой простыне в миссионерской позе после просмотра «Монстры на каникулах», ладонь в ладонь на белой коже в БМВ бизнес-класса после лангустинов. Я давал тебе себя, своим появлением ты превращала людей в монументы.       — Резонно ли обвинять в тяжком преступлении двадцатилетнего парня, страдающего лейкоэнцефалитом Шильдера?       Ты не разговаривала со мной голосом учёного. Мы часто философствовали о плюсах бедности и минусах светской жизни. Ты спала в моих футболках, я смешил тебя боксерами с «Hello Kitty».       Ева подозрительно взирает на Матильду. Коллеги? Ты видишь Матильду не в первый раз, остерегайся револьвера — он стреляет громко.       — Поясните заболевание, — прошу мягким и серьёзным тоном. Мы не знакомы, я не трогал твои шрамы на пояснице. — Это инфекция? — сдвигаю брови.       — Разрушение участков головного мозга. В белом веществе образуются зоны демиелинизации.       — В каком состоянии парень? Как проявляется заболевание?       — В отличном, — опущенные уголки рта встают в одну линию с губами. — В детстве ему поставили ошибочный диагноз — аутизм. Я крайне негативно отношусь к употреблению диагноза «аутизм» в отношении подозреваемого. Лейкоэнцефалит Шильдера сложно диагностировать посредством наблюдения и тестов. Он обманчив, не удивительно, что непрофессионалы спутали его с аутизмом.       — Вы уверены в… — назови правильно, — Шильдере? У Вас есть заключение врача?       — Нет заключения, — она обхватывает правой рукой ствол, — и не будет, потому что заболевание носит полиморфную клиническую картину, иными словами, мои зацепки из медицинской карты подозреваемого и результаты МРТ не сопоставимы с реальными наблюдениями.       — А МРТ подтверждает диагноз? — стучу пальцем по столу. Недвижимая Ева явно чувствует себя лишней.       — Подтвердит.       — Результатов нет? — изгибаю бровь.       — Устарели. В настоящее время подозреваемый проходит исследование.       — В чём его обвиняют?       Матильда косится на Еву.       — В убийстве родственника. Лев, я не поведаю тебе деталей, скажу, что это отравление. Наш вопрос следующий: может ли тяжело больной, на вид психически нездоровый парень приготовить отраву и отравить человека?       — Будь я на месте адвоката, согласовал бы свою защиту с врачами, с… неврологами. Поражение мозга двойственное: одно приводит к атрофии, другое — к агрессии.       — А если он прикидывается больным? — в компании Матильды Ева меня не остерегается, в глазах нет страха. — Например, мычит со следователем и адвокатом, но я видела и слышала, как он говорил — и говорил, как здоровый.       — Если заболевание носит стремительную клиническую картину, если без должного наблюдения подозреваемый не обходится, его не посадят в тюрьму, что бы он ни совершил, какую бы страшную отраву ни сварил. Посмотри на меня, — расправляю руки, — я вполне могу сидеть в «хате», но я добился уютной одиночной палаты. Напоминаю, — подношу палец к виску, — мой мозг не поражён, я признался в убийствах.       — Подозреваемый тоже признался, — оглушает Матильда. — Это единственное признание. На месте преступления были он и убитый. Сомнений нет. Более того, подозреваемый вызвал полицию.       — Он хочет под стражу, — задумываюсь. — Нет, — прислоняюсь к спинке стула. — Он не хочет быть на свободе. Он честно признаётся в убийстве, это единственное его признание, — двигаю плечом, прогоняю боль с лопатки. — У заболевания смягчающий характер.       Парень умирает. Матильда это знает, Ева не понимает ситуацию. Вопрос: когда и где он скончается?       — Я в психушке, потому что не хочу умереть в тюрьме. Я — инвалид второй группы. Не хватило одного сантиметра на левой ноге, что ж, помог левосторонний сколиоз третьей степени. Приоритеты, Ева. Я хочу умереть от старости или от прогрессирующей болезни в мягкой постельке, в палате с решёткой на окне, в чистой одежде, — оттягиваю рубашку на груди. — Я изначально не собирался в тюрьму, — сажусь прямо. Полежать бы. — Вашему подозреваемому нечего терять, поэтому он совершил убийство, поэтому вызвал полицию и сознался в содеянном. Пожалейте парня, у него мозг разрушается. В противном случае, если вы не докажете его болезнь, он отправится в тюрьму при хорошем раскладе на восемь лет, при плохом — на двенадцать. Помните, любой адвокат будет настаивать на психической невменяемости подзащитного. Не спасайте парня от тюрьмы, — смотрю на Еву. Она правит делом, Матильда пришла подтвердить аксиому. — Организуйте ему облегчённую смерть.       — Если Вы знали, куда попадёте, зачем убили шестнадцать человек?       С таким же лицом она говорила, что уйдёт из ресторана на первой встрече. Считала себя некрасивой, нетипичной, неженственной, а я переспал с ней без секса.       Ты знаешь, почему я убивал и почему не убил тебя.       Вибрация под столом. У Евы звонит телефон.       — Извините. Я отвечу, — уходит из комнаты.       Пожалуйста, сжалься надо мной. Положи руку на поверхность, чтобы я накрыл её своей. Вызову бизнес-класс, мы поедем ко мне, потому что к тебе никогда не ездили. Ты не добавляешь ярких красок в мой чёрно-белый мир. Мне достаточно тебя, опирающейся на трость, и большой пиццы в кровати. Пожалуйста, не считай меня монстром, не играй передо мной правильную. Ты всё знаешь. Я рассказал о насилии и убийствах в первом телефонном звонке. Ты посмеялась и продолжила разговор. Ты не боялась меня.       — Сырный, — тяну руку.       — Матильда, — отрезает. — Матильда Алексеевна Баголей. Приятно познакомиться, Барбекю. Так лучше? Лучше, когда представляешься сам? — наклоняет голову вбок. — Я же говорила, мы расстанемся навсегда, как только назовём имена, Лев Гавриилович Вайнер.       — Ты узнала моё имя из новостей?       Я держался стойко перед камерами. Мне было плевать, что скажут коллеги, друзья и оправданные. Я не смотрел в объективы, чтобы не встретиться взглядом с Сырным по ту сторону. Стыдно. Я попался по дурости. Наша четырёхлетняя игра прекратилась из-за разлитого на ковёр чая.       — Я узнала твою рожу в новостях.       — Рожу? — морщу лоб. Ей не чужды грубые высказывания о других, привычка колко оценивать — защитная реакция. Мы никогда не глумились над недоразвитой конечностью и почечной недостаточностью. — За что ты меня ненавидишь? За изнасилованную и не убитую Анну Отину?       — Да мне срать на твою одержимость, — она поднимается с хрустом коленных суставов, опираясь двумя руками на трость.       — Тилли?.. — восхищаюсь снизу вверх. Безумствую от образа бесстрашной перед серийным убийцей. Таких, как Матильда, невозможно поймать, а если поймаешь, напрасно обвинять в криминале. Идеальные преступники выделяются из толпы, глупцы совершают ошибки из-за любви.       — Матильда! — опровержение грохочет убедительней удара молотка судьи. Ей бы быть адвокатом, она бы с блеском защитила меня.       Последний секс на сатиновой простыне в ноябре. Первый поцелуй сзади в шею после трёх месяцев плотного общения и неудачной парной попытки суицида.       — Я не назвал имя соучастника.       Она ни в чём не виновата. Она спала со мной и играла второстепенную роль в гомосексуальном спектакле. Мы трахались, как в последний раз, как ненасытные кролики. Дурак скажет: «Это была любовь», а я обозвал чувство между нами выше любви. Я бы женился на Матильде. Чёрт возьми, я бы женился, если бы она согласилась разделить со мной одну тьму.       — А я ничего не сделала, — подаётся корпусом вперёд. — Я знала тебя, но не твоё имя.       — Ты обещала спасти меня от плохих дяденек.       — Я не делаю исключений, я соврала, чтобы утешить. Ты заранее спланировал приближающееся будущее. Ты не болен, твоим мозгам позавидует интеллектуал, а меня уже ничего не спасёт. Ты в прошлом, Барбекю. Прошлое с тобой было неплохим и местами занятным.       Мы были счастливы. Наше счастье покоилось между сшитыми потом телами.       — Когда ты медленно дышала после секса, я целился из Нагана в своё голое отражение в зеркале.       Некто, чьё имя начинается на «Э», подарил ей на двадцатилетие трость с рукояткой-револьвером. У твоего хозяина спорное чувство юмора и сомнительное выражение заботы. Он подарил не опору, а метафору долгой и мучительной смерти. Семизарядный барабан пуст. Откидываешь вбок подпружиненную дверцу, заряжаешь патроны по одному — в пальцах приятное ощущение безмятежности, закрываешь дверцу. Патроны не выпадут, барабан не крутится против часовой стрелки. Подносишь к виску, характерный щелчок и шум в голове. Мне бы хватило одного патрона, чтобы завершить твой курс лечения. Тебе бы хватило одного патрона, чтобы выбить у меня из головы четырнадцать рыжеволосых девушек, вплетённых в ковёр, и пятнадцатую, с которой я игрался, как лев с гну. Нам бы хватило одного патрона, чтобы полюбить друг друга в Раю.       Матильда достаёт из внутреннего кармана пиджака пачку яблочного «Kiss» без прозрачной обёртки.       — «И всё давным-давно просрочено, и я молюсь, и ты молись, — она читает наизусть моего любимого Набокова, двигая по столу пачку сигарет, — чтоб на утоптанной обочине мы в тусклый вечер не сошлись».       — «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг», — читаю наизусть её любимого Маяковского.       Не успеваю накрыть кисть на сигаретной пачке, Матильда мгновенно убирает руку. Наклоняется к губам. Я не вижу плачущего отражения в круглых линзах, защищающих от опасного сине-фиолетового света.       — Матильда.       Один выстрел в секунду. Патрон с фланцевой латунной гильзой взрывает мозг. Мои губы без поцелуя.       — Прощай, — шаг назад в брогах, я больше не надену дабл монки с пряжками и ремешками, — Лев.       Матильда разворачивается и направляется к выходу, пересекая комнату по диагонали.