Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Я ненавижу её за беспечность. Она ходит по грани инвалидности, жонглируя кольцами гуманизма. Работает с людьми, ненавидит людей. Учит нездоровых детей, насмехается над материнством. Экспериментатор. Теория бесполезна без практики. Трудится за четверых, после школы ужинает суши. Она ступает по запретам. Проезжает на красный, обгоняет штраф. Едем дальше, не сбавляя скорость и не отвлекаясь на указатели Фортуны.       «Мати, давай завтра?» — предложил я в машине по дороге в Комитет. «Завтра у меня процедуры. Завтра я не в состоянии. Сегодня, Эд. Сегодня мы закроем дело». Суббота — не выходной. Загруженная смена без перерыва на обед. Воскресенье. Она живёт воскресеньями: сегодня выходной, а завтра по новой. Идём дальше по лезвию инвалидности, совмещая жизнь, работу и мелкие радости в виде сырой рыбы без обмакивания в соевый соус. Запиваем лишними миллилитрами воды и тонизирующими напитками.       Мы не сблизились за время совместного расследования. Звонки по вечерам «Как прошёл день?» не игнорируются, как согнутая в локте рука для помощи встать со стула. Мы не молчим на расстоянии, темы для разговора возникают спонтанно. Нам не хватало общения. Десятилетняя дружба изголодалась по инстинктивным прикосновениям.       В кабинете судебных медиков она не стесняется себя, но крайне редко снимает пиджак, а летом закрывает руки джинсовкой или кардиганом. Принцип. Работая учителем, прятала татуировки, директору плевать на разрисованную кожу, в школу-интернат принимают сдержанность учителей, а не их кожу и многолетний опыт в сфере образования. Я давно не видел татуировок Матильды. Первая в шестнадцать лет — биомеханический символ на правом плече, вторая через три месяца — цветок. «Я же девочка, Эд. Женственность завязана в шипы». Третья и четвёртая в двадцать один год — надпись на иностранном языке и руны на запястье. Мой брат был татуировщиком, он бы поладил с Матильдой.       Я не разбираюсь в молодёжных украшениях, Матильда украшает себя по канонам классики. Кольцо — чтобы пальцы не были пустыми, серьги — потому что для девушек это, как для мужчин не снимать перед сном наручные часы. Я сдерживаю дискинезию в сердце, скрестив руки на груди и спрятав пальцы под мышками. Правая ладонь через костюм пропитывается желчью, не нашедшей путь в двенадцатиперстную кишку. «Ты е-эо лубиш», — бьёт долотом по черепу голос Рубена. Удалите мне сердце, избавьте от эмоций и кислой жидкости.       Я знаю, какую цель преследует Матильда — добиться развёрнутого признания, не короткого «да» на вопрос «Вы убили Владимира Богомолова?», а вывернуть наизнанку чувства, движимые Владиславом в момент убийства. Я знаю, что напечатано на листе, но не понимаю смысла шариковой ручки, как и снятого пиджака.       Стандартное перечисление фактов великодушным тоном. Дефектолог не ошибается в постановке диагноза, потому что дефектологу предстоит работать с больным ребёнком. Двадцатилетний парень обречён. Я бы задумался над его физическим состоянием. Оружие заряжает не ослабленный организм, а разрушающая сердце желчь. Очень удобно соседствовать с ведьмой. Она видит твои мучения и ждёт, когда ты заключишь сделку.       — Я поставила тебе диагноз, — Матильда пишет ручкой. — Ты мечтаешь стать здоровым, но никогда не выздоровеешь, потому что все мы по-своему больны, и все мы по-своему здоровы. Ознакомься с моим заключением, — показывает Владиславу лист, держа слегла под наклоном, чтобы тот увидел скрытые буквы. — Обжалованию и критике не подлежит, — снимает очки. — Влад, ты хорошо держался, — назидательный тон. Матильда поднимается из-за стола. Ева подаётся вперёд, чтобы прочитать написанное ручкой. — Но я тебя раскусила в первую встречу.       Сию секунду.       Владислав перепрыгивает через стол, толкает на меня стул с пиджаком. В левой руке трость, в правой шариковая ручка. Щелчок-щелчок-щелчок. Ты её любишь.       — Влад, не надо, пожалуйста, — Ева выставляет руки. — В здании полно полицейских.       — Ш-ш-ш-ш, — он просит тишину. Бледный, потный, глаза навыкате, тремор. Туловище беспозвоночного, конечности напряжены. — Вы ошибаетесь, — переводит затравленный взгляд с Евы на меня, — все вы ошибаетесь, все всегда ошибаются, — высота голоса на минимуме. Не вслушивайтесь, услышьте. Ствол трости сдавливает горло, правая рука за спиной Матильды. — Он заслужи-и-ил, — протяжно «заслужы-ы-л». Слёзы текут, Владислав обнажает жёлтые зубы. — Он не понял, что умирает. Это сделал я. Никто не виноват, — Матильда выпячивает грудь. — Никого не вините.       Делаю осторожный шаг с вытянутой рукой:       — Опусти трость, — дрожь скапливается отравой в горле. — Тебе не причинят вреда. Зачем ты причиняешь вред ей? Отпусти её, — нервно передёргиваю плечами. — Она выполняет свою работу. Она такой же инвалид, как ты, — Матильда дотягивается пальцами до трости, Владислав усиливает давление на горло.       — Огх, — она задыхается и жмурится.       — Влад, прошу, не делай глупостей, — Ева движется приставными шагами.       — Убери трость немедленно, — самоконтроль на нуле. Если он не отпустит Матильду, я проломлю ему череп голыми руками. Мосендз — сын убийц. Эдик, остерегайся ручки. Ты не остановишь кровотечение из шеи. — Не трогай её, — отодвигаю стул. — Клянусь, я не посмотрю на твою болезнь.       Шёпот в комнате — завеса буйства. Закаржецкого нет за стеклом. Если бы был — давно прибежал. Коридор пуст? Закаржецкий честный. Освободит ли путь?       — Он — ублюдок, — Владислав смотрит мне в глаза. — Я не такой. Никто не виноват. Я виноват.       Матильда глубоко вдыхает ртом, трость опускается на ключицы. Красно-синяя полоса под подбородком — напоминание об опасном эксперименте.       — Ян!       Знаю, ты хочешь, как лучше, но сейчас я тебя ненавижу. Я возненавижу тебя на ближайшие месяцы или годы. Воины умеют сдерживать гнев. Ты затягиваешь на шее подаренную цепочку.       — Она любила Маяковского и выёбываться, — Матильда подмигивает правым глазом и опускает руки вдоль туловища.       Я не желаю запоминать тебя в плену неизбежности.

ᴨоʍниᴛᴇ, ʙы ᴦоʙоᴩиᴧи: «джᴇᴋ ᴧондон, дᴇньᴦи, ᴧюбоʙь, ᴄᴛᴩᴀᴄᴛь»?

ᴀ я одно ʙидᴇᴧ: ʙы — джоᴋондᴀ, ᴋоᴛоᴩую нᴀдо уᴋᴩᴀᴄᴛь!

(и уᴋᴩᴀᴧи!)

      Крик Евы вонзает шариковую ручку в спину Матильды. Три удара. Закаржецкий выбивает дверь в комнату. Владислав толкает на меня Матильду, разворачивается и разбивает лицо Закаржецкому наконечником трости.       — Держу. Я держу тебя, — кладу Матильду на пол. Рубашка на спине мокрая, три дыры в пояснице.       Платизма напряжена. Матильда дышит рывками. Состояние на грани критического.       — Я с тобой, — затыкаю раны. — Я тебя не брошу. Никогда не брошу, — обещаю вполголоса. Не скрываю подступающие слёзы. — «Скорую»! — кричу ошарашенной Еве. — Быстро «скорую»!       Много крови. Не останавливается. Напрасно мну рубашку на пояснице.       — Почему так больно?.. — Матильда запрокидывает голову, шея не слушается. — Почему так больно, если они не работают?..       Шум в коридоре. Закаржецкого и Евы нет. Вакуум, аквариум с землёй. За пределами комнаты для допросов несущественное бремя. Где «скорая»? Когда прибудут врачи?       — Ничего не бойся, — вытираю слёзы, оставляю ладонь на щеке без родинки. — Скоро боль пройдёт. Врачи придут и заберут твою боль.       — Хреново быть судебным медиком, да? — она страдальчески улыбается и держится за лацкан пиджака. — Сейчас не поможешь, потом не поможешь.       «Ты рискуешь, — я наклонился к ней, будто таким образом она меня услышит. — Он опасен». «Эд, не валяй дурака!» — она разозлилась и стукнула меня в грудь. «Мати, пожалуйста, — я взял её за запястье с фистулой, обхватил слабо, чтобы передать переживания сквозь пальцы. — Ты спешишь, ты не всё обдумала наперёд». «А ты не убережёшь меня от опасности?» Я не ответил. В круглых линзах отразилось моё недоумение.       — Помогу, — очки запотевают, носоупоры скользкие от слёз. — Мы вместе уйдём отсюда. Я не оставлю тебя здесь, — у Матильды слипаются веки. — Нет, не спи! — встряхиваю. — На меня смотри, — встаю на четвереньки, склоняюсь над лицом, руку с поясницы не убираю. Как много крови. — Не закрывай глаза. Мати, не закрывай, — поднимаю со лба мокрые волосы. — Потом заснём, не сейчас. Сейчас надо потерпеть. Я знаю, больно. Не представляю, как тебе больно, но, пожалуйста.       Больше всего на свете я боюсь не своей смерти, а смерти дорогого мне человека. Я не прощу себя за мучения Матильды. Только не она. Кто угодно, но не она.       — Да где чёртовы врачи?! — кричу в коридор.       Придурок, ты же врач. Не можешь ничего сделать? От тебя нет толку. Дряхлая бестолочь. Выпендриваешься перед гражданскими, меришься опытом с коллегами. Сиди и не высовывайся из секционной. Сиди и помалкивай в аквариуме с землёй.       — Ты не умрёшь, — прижимаюсь грудью, глажу по волосам. Матильда не моргает, сердцебиение слабое. — Я не дам тебе умереть. Сейчас поедем в больницу, а потом я тебя заберу. Что бы ни случилось, я буду с тобой.       Топот ботинок и лязг металла. Меня оттаскивают за плечи от Матильды.       — Что произошло? — спрашивает врач.       Высовываю голову из земли.       — Три колотых в поясницу. Она потеряла много крови, — смотрю на окровавленную кисть. Не отмыться, застыло намертво под ногтями. — Помогите, прошу…       Врачи вывозят Матильду на каталке из комнаты для допросов. Камера в углу под потолком фиксирует меня на полу. Три секунды на передышку. Соберись. Ты обещал не бросать её. Забираю тёмно-синий пиджак и очки, разламываю подошвой шариковую ручку.       — Я забыл сказать… — трогаю бороду кровавой рукой, — забыл сказать им… — судорожно бормочу под нос.       Не успеваю на лифт, врачи спускаются без меня.       Ева поднимается по лестнице.       — Эдуард Карлович… — она ужасается моему внешнему виду. — Мы поймали его, — держит трость с окровавленным наконечником.       — Я забыл сказать… — нервно нажимаю кнопку лифта. — Надо обязательно сказать.       — Влад жив, недалеко убежал…       — Да плевать на него! — ударяю по стене. Кровавая пятерня на светлом кафеле. Мосендз возвращается. Ты — Эдуард, не Илья. Она называет тебя «Эдом». — Извините, — обхожу Еву.       — Куда Вы в таком состоянии? — она догоняет меня на лестнице. — Эдуард Карлович, Вы весь в крови, у Вас ноги подкашиваются.       — «Скорая». Я не отпущу её, поеду с ними. Нельзя терять. Сказать про диализ… завтра диализ, — расслабляю галстук.       — Что Вы сказали? — Ева не отстаёт.       — Диализ. Нельзя пропускать диализ, — повторяю, как мантру. — Что не понятно?! — рявкаю на неё. Ева упирается спиной в перила, шугается, как Арман в самолёте, когда я его придушил. — Матильда ранена! Матильда на диализе! У неё нет почек! — взъерошиваю волосы на висках и убегаю вниз по лестнице.       Её отношение к жизни — чёрный юмор. Она любила Маяковского и выёбываться. Эпитафия приравнивается к «Ты всегда в нашей памяти». В моей памяти засыпанные грунтом глаза и слабый сердечный ритм.       Матильде делают операцию. Грязными руками пачкаю пиджак и очки. Ожидание страшнее прыжка без страховки с тысячи метров.       — Эдуард Карлович? — Ева.       Не слежу за временем, не знаю, сколько длится операция, сколько ожидаю приговора в коридоре больницы.       — Я привезла ваши вещи.       Две сумки, пальто, шинель. Не задумываюсь поблагодарить Еву, не строю планов, как забрать машину, припаркованную у Комитета.       — Извините, я не привезла трость, — Ева присаживается рядом. — Её приобщили к делу на время.       Я киваю, уставившись в стену напротив. В мыслях Матильда без трости. Мы обязательно заберём трость, потому что без неё тебе тяжело ходить.       — Как она? — Ева переживает, что спугнёт мою настороженность громким голосом.       — Потеряла литр крови, — безрадостный ответ. — В её состоянии это очень опасно.       Колени широко разведены, лопатки больно упираются в металическую перекладину стула, локти на бёдрах. Под анестезией Матильда не чувствует хирургического вмешательства. Забудь о неудобствах своего положения. Сейчас вам обоим не больно, больно будет потом.       Придурок, испачкал её пиджак. Почему не заткнул раны своим? Она бы потеряла меньше крови. Не включился в ситуацию, растерялся. Повёл себя, как влюблённый придурок, и проворонил врачебную бдительность.       — Оставлю Вас, — Ева поднимает руку, чтобы подбодрить за плечо, но осекается в последний момент. Неуместно. Твои касания мне ни к чему. — Держите в курсе, мы переживаем за Матильду Алексеевну, — фальшиво-фальшиво, не верю.       Умываюсь в раковине. Матильда потеряла кровь, я покрылся трещинами. Борода сальная, усы не закручены, под глазами чёрные круги. Руки трясутся. Не застираю рубашку, окончательно испорчу. Завтра отнесу в химчистку брюки, пиджак и галстук. Смываю кровь с дужек. Матильда наденет после пробуждения, в очках глаза меньше напрягаются.       Надо было признаться, да? Моё признание придало бы сил. Матильда бы очнулась после операции со словами: «Ты — придурок? Говорил о любви, когда я чуть не умерла. Долго ждал подходящего момента».       — Да, да, правильно, что я не признался, — защищаюсь перед насмешливой физиономией в отражении, — но неправильно, что я не поцеловал её хотя бы по-дружески.       На телефоне Матильды нет пропущенных. Какой-то «Додик» прислал вложение в WhatsApp’е. Не знаю такого, может, учитель или бестолковый родитель. По-хорошему бы позвонить в школу и предупредить о состоянии Матильды. Не разблокирую телефон, пароль не известен.       Рубен звонил трижды в течение часа. Узнай новости у «Евочки Александровички». Сообщение от Марии: «Приедешь завтра? Печь пироги с собой?» Нахожу в интернете номер приёмной школы-интерната.       — Надежда Вячеславовна? — разговариваю с секретарём директора. — Меня зовут Эдуард, я — коллега Матильды Алексеевны. Звоню предупредить, что она в больнице в критическом состоянии. На следующей неделе не выйдет на работу.       Выслушав сочувствие секретаря, пишу Марии: «Не получится. Прости. Я занят на выходных. В другой раз точно». Забрал, называется, племянника на выходные.       — Эдь? — Рубен быстро проглатывает пахлаву.       — Я сегодня уже не приеду в институт, — упираюсь виском в стену, согнутая нога под коленом.       — Харошо. Я панимай, — в курсе. — Как она? Чьто говорьят врачи?       — Я ещё не говорил с врачом.       — Эхал бы домой, отдохнул.       — Нет, я не уеду, пока не удостоверюсь, что с ней всё в порядке, — соскребаю засохшую кровь на пиджаке Матильды.       — Как скажэш. Дэржы мэнья в курсэ. Я нэ буду тэбэ названиват-т, — переживание высказывается одними и теми же словами.       Операция проходит успешно, без осложнений. Матильда отходит от наркоза в палате. Хирург предупреждает меня о временных последствиях.       Она лежит на левом боку, на пояснице повязка, кислородная маска до вечера. Тонкое кольцо, наручные часы, очки и телефон на тумбочке. Грязный костюм с рубашкой и ключи от квартиры в моей сумке. При лучшем раскладе выписка в понедельник.       Я предательски устал и морально истощён. Бутерброд и кофе — моя еда за весь день. Солнце скрылось за снеговыми тучами. Я беспомощен на стуле рядом, в моей руке твоя рука.       — «Улица провалилась, как нос сифилитика. Река — сладострастье, растёкшееся в слюни, — читаю наизусть одно из немногих запомнившихся стихотворений Маяковского. — Отбросив бельё до последнего листика, сады похабно развалились в июне, — перебираю её пальцы на левой руке. Я здесь, я никуда не ушёл. Я — кольцо на безымянном пальце. — Я вышел на площадь, выжженный квартал надел на голову, как рыжий парик. Людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожёванный крик».       Случившееся — кошмар. Лиана Мосендз не пугает зловещим тембром. Я нашёл биологическую мать, она перестала преследовать меня в темноте. В моём сне много людей, много крови, много пустых обещаний. Я напоминаю себе, что ключи от квартиры Матильды в маленьком отделе сумки. Обязательно проверь, как очнёшься, удостоверься, что произошедшее — всего лишь страшный сон, он не повторится.       Я держу Матильду за руку и читаю наизусть её любимого Маяковского в надежде, что она проснётся и отчитает меня за дурацкое признание. Целую пальцы, борода колет нежную кожу. Матильда без согласия трогает моё лицо и не чувствует, как я нуждаюсь в ней.       Я просыпаюсь от щекотки на коленке. Рука безжизненно лежит на краю кровати. Случившееся — не сон. Матильда в кислородной маске гладит по коленке. Она не прибьёт меня за неозвученные чувства. Зря мы вцепились в кости. Я накрываю щетинистую щёку слабой ладонью. Матильда ещё не знает, что не сможет ходить несколько недель.