Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Во вторник после пары гоню на полной скорости домой. Дома меня ждут. Не улитка, как обычно. Кружка, ложка, вилка помыты, в контейнере четыре оладушка — съела два.       — Ругалась из-за игрушек, — подпираю дверной проём.       Матильда в домашней одежде под одеялом и пледом на пончике в обнимку с мопсом.       — Это лучше улыбающегося говна, — кивает на полки над телевизором.       — На Алиэкспресс была распродажа, я выбрал самую милую, — присаживаюсь на край дивана. — Позавтракала, молодец. Как прошёл диализ?       — На втором часе невозможно было сидеть. Потерпела для вида и попросила лечь. Фельдшер проводил до квартиры. Утро прошло неплохо.       — Пообедаем?       Жить второй день с «другом» физически несложно. Матильда привыкает к коляске. Пожалуйста, двери открыты. Я готовлю ужин, она учится ездить. Я мою посуду, она курит. Не замечать её невозможно. Уйду к себе, меня тянет к ней — сдерживаюсь. Поболтаем? Посмотрим вместе телевизор? В такие моменты я избегаю Матильду. С детства меня приучили не закрывать комнаты. Я втайне живу с девушкой, которой симпатизирую. О моём сожителе никто не знает. Лишняя минута вместе — строившаяся годами дружба рухнет.       Рубен, как назло, не уходит из института раньше. Не улизнуть. Паркуясь, замечаю свет на кухне и в маленькой комнате. За дверью запах жареной картошки и сарделек. Лямка сумки падает с плеча. Слишком давно меня не встречали разогретым ужином — или никогда? Матильда выезжает на коляске в прихожую. Друг встречает друга.       — Выглядишь уставшим.       Выглядишь прекрасной. Чувствую себя овечкой на футболке. Где я нах… В доме, где меня ждут, в доме, где мне готовят ужин.       — Я вчера готовил голубцы, — по пути в комнату снимаю пиджак с галстуком. — Не подскажешь, когда я пожарил картошку? — сурово смотрю на Матильду. — Для чего готовишь?       — Ни для чего. Ты готовишь для меня правильную еду, я для тебя — нормальную, сытную, потому что ты на работе, а мне нечего делать.       — Тебе нельзя жареную картошку, — расстёгиваю манжеты и пуговицы на груди. Стоп-стоп! Куда разогнался? Не один в комнате.       — Я не воровала. Проверила, готова ли она. Не считается. Ты в ванну?       — Да, у меня было две аутопсии. Не чуешь? — забираю со стула клетчатые штаны и футболку без потерявшейся на лугу овечки.       Матильда принюхивается:       — Чую твой парфюм. Не задерживайся, — разворачиваясь, ударяется ручками коляски о косяк. — Блин. Понастроят! Жду на кухне.       У меня есть большая тарелка из тёмного стекла, которой я пользуюсь, чтобы положить жирную лопатку, когда готовлю. Половина сковороды в этой тарелке и кружочки сардельки.       — Не осуждай меня. Я переложила ложкой в контейнер оставшуюся картошку. Не хватает сил поднять сковороду. Корец помыла, сковорода на тебе. Окей?       — Да, я помою посуду. Ты что-то выпрашиваешь у меня или что-то натворила в моё отсутствие?       — Я похожа на попрошайку и пакостницу?       Ты похожа на девушку, с которой я бы связал жизнь.       — Извини, я мнительный. Посидишь со мной?       — Ха, делать больше нечего. Мой ужин уже вышел, — ладони на коленях, в кармане что-то шуршит. Чутьё не подводит. Матильда не скрылась с места преступления. — Ну-у-у, приятного аппетита. Я поехала к себе.       — Что утащила?!       — Глазированный сырок, — гонщица набирает скорость. — Боженька велел делиться! — неудачно вписывается в проём. — Да бли-и-ин. Понастроят!       Кого ты обманываешь, старик? Вспомни Еву — она накормила тебя ужином в институте, сама приготовила, сама привезла, удостоверилась, что тебе понравилось. Матильда готовила из купленных мной продуктов на моей кухне. Долго будешь натирать сковороду? Счётчик воды тикает.       Иду забирать обёртку от глазированного сырка, заодно проверю, что ещё учудила Матильда. Вдруг ремонт сделала. Она может, не сомневаюсь.       Она переодевается в пижаму. Ещё шаг, и я бы выдал себя. Отхожу с закрытыми ладонями глазами. Проклятье-проклятье-проклятье. Проклинаешь женскую грудь или собственное нетерпение? Я ничего не видел. Грудь, живот. Я ничего не видел. Иди покури, не бойся умереть от никотина.       — Слишком много опеки, — жалобы-жалобы-жалобы.       — Я даю тебе свободу, когда уезжаю на работу. Занимайся, чем хочешь, но нет, ты стоишь у плиты. Давно хозяйственная? — сбавь обороты, вздумал спину проломить? Расслабься и расслабь её.       — Совершенно не хозяйственная, — врёт в дырку пончика. — Суп не сварю. Казалось бы, легче лёгкого: кинуть в воду овощи. Я в юности не подходила к плите, боялась открытого огня, мать не понимала этого, смеялась, называла безрукой. Благодаря электрической плите страх ушёл, но я не научилась варить супы. Эд, у тебя ужасно неудобная раковина, сидя невозможно мыть, я передавливаю грудь.       Маленькая грудь. Проклятье-проклятье-проклятье.       — Одевайся, — вытираю руки друг о друга. Не пожалел геля.       — Какой быстрый массаж, — она опускает футболку. — Я не успела настроиться на возбуждение, — поворачивается на бок.       Отсаживаюсь на диване подальше, задираю правую штанину.       — Зря, у меня ноги волосатые, — самокритична. — Быстрый рост, знаешь ли. Попёрли как на дрожжах в больнице.       — Я ничего не вижу.       — Разумеется, ты без очков.       — Ты тоже без очков.       Матильда не чувствует правую ногу. Стопа слегка вывернута внутрь, пальцы каменные, голень твёрдая, колено сильно выпирает. К бедру не подлезу под штаниной. Может… потом… не знаю, точно не сегодня.       Разогреваю икроножную мышцу и ахиллово сухожилие. Стопа не шевелится от резких движений — плохо. Нога напряжена.       — Они же чёрные!       — А у меня светлые. Мы меримся? Я взял твой станок, завтра побреешься, если свербит в одном месте.       — О-о, не представляешь, как свербит! — отпивает компот с тумбочки. — Мну её, мну, а без толку, как защемило, так не отпускает.       Не предлагай помощь!       — Скажи честно, ты пыталась встать? — спокойные медленные движения вокруг лодыжки.       — Да. На правую надежды нет, левая не выдерживает вес, сразу падаю.       — И как мы будем завтра мыться? — «мы»? Вот прям «мы»?!       — Ты посадишь меня в ванну, а я помоюсь. В чём проблема? — в тебе голой. — Эд, я буду в трусах и майке, — не легче. — Я помоюсь, спущу воду, вытрусь, надену ради тебя чистые трусы с майкой и позову вытащить. Как расклад? Спину не надо тереть, сама справлюсь. Эд? — вытягивает шею. — Ногу оторвёшь. Я не против, потому что не чувствую, но всё же.       Перестарался. Не рассчитал силу. Волос не вижу, вижу красные пятна на икре.       — Ой, извини, — растираю оставшийся гель. — Достаточно, на сегодня хватит. Правой ноге уделим больше внимания. Ты, когда меня нет, — поспешно забираю бутыльки и повязку, избегая зрительного контакта, — разминай бёдра и ягодицы, потому что… это не в моей компетенции.       — С жопой, ладно, с жопой понятно. А ляжки? У тебя ладони больше моих, ты сильнее и знаешь, как правильно разогревать и растирать. Я ни разу в жизни не массажировала себе ляжки.       Да, она права. Это возможно сделать в трусах. Сосредоточься на массаже. Ты нужен ей.       — Ну раз ты…       Матильда в мгновение делает суровое лицо:       — Хотя да. У меня больше времени заниматься собой. Поставь гель на видное и доступное место, буду мазаться, когда тебя нет дома.       Проклятье-проклятье-проклятье. Нет, к лучшему. Не забудь обёртку от глазированного сырка и покурить, и рубашку на завтра погладить, и морковку с капустой порубить — морковку натереть, себя не натри, умник, представляя Матильду в трусах и майке.       По утрам я умываюсь в раковину, Матильда — в пластиковый корец, потому что в коляске неудобно перед раковиной. Вопросы с туалетом сложные. Матильда решает их самостоятельно в моё отсутствие.       — Зачем просыпаешься рано? Тебе на работу через три часа. В кайф вставать в четыре?       — Ты же встаёшь в шесть, когда мне на работу, а я люблю просыпаться в четыре, когда тебе на диализ. И я, в отличие от некоторых, умею провожать. Угу-угу, — киваю с наполненным ртом. — Я целую тебя словами, провожая в добрый путь, а ты что делаешь?       — Не говорю «пока», а ставлю в известность, что иду досыпать. Со старшей школы мечтала сказать это матери, но ты тоже подходишь.       — Ах ты, — сплёвываю пасту, — жестокая.       Матильда сплёвывает в корец:       — Обнови, — передаёт, чтобы вылил.       — До моего возвращения ни в коем случае не моешься. Если узнаю, — угрожаю мокрой щёткой, — прибью. Тебе запрещено высоко поднимать руки, поэтому голову я помою. И не спорь! — обрываю на полувзгляде. — Я кое-что придумал.       — Звучит не вдохновляюще.       — Выполнишь мою просьбу, получишь игрушку, в которую даже я не играл.       — Звучит интригующе, — вызов принят.       На стиральной машинке чёрно-синяя пижама с белыми бабочками.       — Не трогай, — бьёт по рукам суровым взглядом. Я не трогал! Не думал дотрагиваться! — Под пижамой трусы. Не буду же я класть сверху, светить ими.       — А ничего, что я собирал тебе трусы?       — Это не оправдание. Меньше слов. Вытаскивай меня из коляски.       Матильда на банкетке перед ванной в трусах и майке, подбородок на полотенечке на бортике. Короткую стрижку легко мыть, иголки на затылке и висках больно колются.       — Два раза?       — Конечно!       За тринадцать лет брака я ни разу не мыл голову Элине — даже когда мы занимались сексом в ванне. Сине-серые боксеры с чёрной резинкой и белыми надписями отличаются от мужских моделей. Женственно, дерзко, мягко. Элина носила другое бельё и по-другому меня возбуждала. Матильда не возбуждает. Проклятье-проклятье-проклятье. Ты выбрал эти трусы. О чём думал?       — Ты покупаешь вещи в магазине приколов? — опускаю Матильду в ванну. Лучше бы на ней были штаны и футболка.       — Если ты носишь стандартные расцветки, это не значит, что все носят безвкусицу. Чем тебе не нравится мой гардероб? Что хочу, то и покупаю. Когда я вызываю проститутов на дом, естественно, надеваю трусы попроще. Феерию, Эд, выбрал ты, — укоризненный взгляд и намокший низ майки.       — Я не про трусы, а про… — тебя в целом. Под костюмами футболки с громкими надписями и яркие боксеры. — Так, — опираюсь на бортик, — сильно спину не трёшь, долго не засиживаешься.       — Ссать захочешь? — поливает руки.       — Если проторчишь тут час, захочу. Как закончишь, позовёшь. Я пошёл ужинать.       Вчерашняя жареная картошка и шницель. Шницель? Его не было в морозилке, я не покупал. Телефон звонит в маленькой комнате, на экране «Додик». Что-то знакомое. Не трогаю, в чужие дела не лезу. Плотно поужинав — обожрался — пролистываю беседу тридцать четвёртой группы. Ничего интересного. Вода в ванной перестаёт шуметь, ага, вымылась.       — Ну, Вы стали чистыми и не волосатыми?       Матильда сидит на дальнем бортике спиной к стене. Хуже улитки-акробатки. Не слушается, совершает непозволительные движения. Пижамная рубашка застёгнута на груди. Песочные боксеры с голубой резинкой и мультяшными птицами. Эдик, ты реально выбрал такие трусы? Хватал первое, что попадалось под руку?       — Как будто год не мылась. Не хмурься, я не тёрла мочалкой швы. Тебе нужна после меня ванна?       Я наелся, устал, поэтому лень.       — Нет… наверное… Хотя не знаю.       — Если попадутся чёрные волоски, извини, я смывала, как могла.       — Переживу.       Новая повязка на старые раны. Не обманула, осторожничала, все нитки на месте. Горячая, нежная кожа. Сегодня без массажа. Проклятье. Эдик, успокойся под душем, что ты ведёшь себя, как двадцатилетний? Классная пижама: в меру скользкая, мягкая, большого размера.       — Всё? Со спиной покончено?       Сидя перед ней на сложенных ногах, массирую левую стопу. Мышцы расслаблены, откликаются на мои действия — хорошо. Левая нога идёт на поправку.       — Понравилось? — правый ус предательски вскинут.       — Было неплохо, врать бессмысленно.       — В дальнейшем сделаем упор на ноги. Нехорошо, когда левая совершает неуверенные попытки встать, а правая бездействует.       — Хочешь поставить меня поскорее на ноги, потому что я сбиваю коляской дверные косяки.       — А ты не гоняй, — улыбаюсь. Переплетаю свои пальцы с её пальцами на стопе. — Сожми. Во-о-от, хорошо. Отпусти, ты слишком сильная, сломаешь мне руку.       — Смотрю, шницель отложился в правильном месте, — водит пяткой по животу.       — Не подскажешь, откуда он взялся? — перехватываю ногу, а то она неправильно подействует на меня.       — Подскажу. Я заказала, — Матильда расчёсывается: волосы на макушке зачёсывает вперёд, как чёлку. Не уверен, что у горшка есть чёлка. — В твоём районе быстрая доставка продуктов. Я заказала себе по мелочи и тебе съестное. Отвечу сразу: у меня есть деньги, не переживай.       Уведомления высвечиваются на телефоне.       — Забыл сказать. Когда была в ванне, тебе звонили.       Матильда проверяет пропущенный. По выражению лица сложно определить эмоции.       — Фигня, — как угодно. — Где обещанная игрушка?       — Я заранее извиняюсь.       Роюсь в шкафу в поисках похабщины.       — Предупреждаю, я не извращенец.       — Хо-хо-хо! — Матильда привстаёт на подушке. — Это из серии «распродажи на Алиэкспресс»? Соседствовала на полке с улыбающимся говном?       — Нет! Я даже со скидкой никогда бы её не купил! — передаю игрушку. — Стас подарил на День влюблённых задолго до отношений со студенткой. Когда-то он был влюблён в меня.       — Силиконовая титечка, — вертит, лукаво поглядывая исподлобья. Мне ужасно стыдно. — Почему одна? Вторая осталась у владелицы?       Умещается в ладонь, детальная прорисовка, неплохая на ощупь. Я трогал её один раз — когда прятал в шкаф. «Эдик, я люблю тебя, поэтому держи титьку! Ха-ха-ха!» — хорошо, нас никто не видел на кафедре.       — Антистресс. Говорят, затягивает.       — Я мну жопу, когда тебя нет дома, но теперь не знаю, как поступить с такой забавой, — держит за сосок, грудь подпрыгивает. — Полной бабы нет? Я бы посмеялась, — поднимает ладонь: — Ноль процентов осуждения, сто процентов понимая.       — Я одинок, но не настолько же, да и силикон обхожу стороной.       Ночью мне снится дебильная силиконовая грудь без женщины. Я же принял душ перед сном!       Вечер пятницы — почти что выходной. Я приезжаю из института пораньше, на ужин запечённый карп с овощами. Когда женщина заперта в четырёх стенах, она готовит, потому что за ней не подсматривают.       — Не делай лицо, будто ничего вкуснее не ел.       За столом Матильда предпочитает сидеть на стуле, а не в коляске. Чёрная футболка с маленькой картинкой: две улыбающиеся собаки фотографируются на фоне пирамид. Я схожу с ума? Овцы, собаки, что следующее? Корова?       — Я ненавижу карпа, потому что он костлявый. В детстве бабушка жарила, я не ел, а выплёвывал кости. У тебя загляденье. Соус очень вкусный.       — Плавленный сыр со специями, — Матильда ест рыбу без соуса.       — Да? Всё вкусное просто.       За спиной вибрирует телефон. Тридцать четвёртая болтает. Что ни вечер, так просыпается тридцать четвёртая в полном составе.       — Эд, звонят, — Матильда курит после ужина.       Прерываю мытьё посуды. На экране незнакомый номер: в середине «88», на конце «00». Не беру. Нелли прислала личное сообщение в WhatsApp’e. Э-э, нет, ну что такое?       Делаю телевизор тише, подкуриваю.       — Что стряслось? Рассказывай, — говорю в трубку. Матильда подслушивает.       — Тридцать восемь и семь, — слабый голос. — Я не выздоровею до понедельника.       — Где ты подхватила-то? В метро, что ли? Разделась раньше времени?       — Эдуард Карлович, я хожу в шапке и тёплой куртке, — ну заплачь ещё.       — Ладно. Я скину название антибиотика, он хороший, но сильный, после него будет… в общем, будет неважно, запьёшь обыкновенным «Линексом». «Парацетамол» не пей. В понедельник и вторник точно на больничном, потом по обстоятельствам. Напишешь, выходишь или продлеваешь.       — Спасибо, Эдуард Карлович, — она сейчас помрёт.       — Иди лечись и других не заражай.       Объясняю врачу чем лечиться. Судебный медик тянется к живым.       — Студентка? — ехидничает Матильда.       — Из моей группы. Им учиться надо, а они заболевают. Вечно где-то шляются, а потом больничные открывают. Хотя Лимпер одна из немногих, у кого диплом почти готов.       — Куратор Кайдановский. Тебе идёт. Важный, заботливый, переживающий, ворчливый.       — Не преувеличивай, обычный препод.       Время девять — время пить чай со сладостями. Разговор без еды не разговаривается. Я ни с кем не обсуждаю студентов вне университета, но Матильда сама затронула эту тему. Чёрный чай и чай с цикорием, вафельный шоколадный торт и глазированные сырки.       — Вертихвостка! — показываю фотографию Спирициной. — Грудь от ушей, губы до грудей! — Матильда смеётся. — Но умная. Представляешь? Акушерка, блин! Бедные роженицы, кому они доверя…       В дверь звонят. Не поздно собирать деньги на лежачие полицейские? Иду открывать или прогонять.       — Не трогай сырки! — бросаю через плечо.       — На них нет твоего имени! — громкий ответ.       — Достаточно! Два съела! — смотрю в глазок: Ева. Что забыла? — Третий нельзя, — поворот замка. — У тебя завтра…       — Здрасьте, — Ева жмётся. Трость. Ты привезла трость.       — Добрый вечер, — медленно киваю, отпуская дверную ручку. — Вы без предупреждения.       Скольжение. Коляска выезжает из кухни в прихожую.       — Диализ? И что? Мне теперь нельзя есть глазированные сырки?       Ева меняется в лице, на губах переворачивается улыбка. Ну как бы… вот так. Матильда в коляске — та самая Матильда без костюма, очков и трости. Оправдания не уместны, нас не застукали за чем-то аморальным, из прихожей не видно постельного белья с енотами.       — Зд… равствуйте, — Ева от волнения прокручивает трость.       — Добрейший, — Матильда бесцеремонно откусывает сырок. — Мы Вас не ждали.       — Как Вы себя чувствуете?       — Жива и пока не сошла с ума. Скорее Эд сойдёт с ума, живя со мной, чем я с ним.       Неловкая пауза.       — Возвращаю трость, — Ева протягивает мне. — Следствие закончило работу с ней, все необходимые следы и отпечатки сняты. Трость вымыта, но на всякий случай протрите, — заминка. — Можете пользоваться, — это было лишнее.       — Да пока что трость не особо нужна, — едко замечает Матильда, — если Вы не видите.       — Спасибо, — благодарю за двоих. Пригласить на чай? У меня третий стул для одежды. Заминка.       — Прошу прощения, — Ева встряхивает голову и отходит с виноватой улыбкой. — До свидания. Выздоравливайте.       Под красноречивые «пф» или «хых» Матильды закрываю входную дверь. Коляска разворачивается на кухню, не сшибая косяки. Барабан на семь патронов. Я подарил Наган с пустым барабаном, чтобы Матильда не опускала руки. Я рядом. Я не хуже трости.       — Три глазированных сырка, Мати!