Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — Я не привык вставать в такую рань. Почему суды проходят утром, а не вечером? Утром все спят, вечером судятся, — Арман ловит на себе ошалелый взгляд. — В ахере от моей красоты?       Тёмно-синий костюм с красной окантовкой, рубашка без пуговиц на булавке в тон, широкие брюки. Шок вызывают остроносые ботинки на пятисантиметровом толстом каблуке. Низкий Арман предпринимает меры быть выше меня. Айдол, где же микрофон и накрашенные мальчики на подтанцовке?       — Это при том, что я не посрал. Тяжёлое утро, — вздыхает, закатив глаза. — Выглядишь сексуально. Почаще так одевайся. Хочу побыстрее избавиться от зудящей спермы в яйцах, — сдувает со лба прядь. У Армана «чёлка-мокрые-писюшки» на лбу. — Ты в этом прикиде получала школьный аттестат? Я бы зажал тебя после официальной части в медляке.       Оверсайз костюм серо-фиолетового цвета: брюки с высокой посадкой, двубортный пиджак. Чёрная водолазка в рубчик и низкие демисезонные ботинки. Я выросла из выпускного платья «на выход» и выкинула его.       — Без шуток, Ев, я б поимел тебя в Пунто, и насрать на суд.       — Веди себя прилично, — бью сумкой. В плаще мало карманов, потому сумка.       Из здания суда выходит Ян в классической тройке, вместо костюмного пиджака — кожаный.       — А я на другом входе жду, — спускается по ступенькам. — Тут два одинаковых входа. Привет, — целует меня в щёку. — А-м?.. — в замешательстве смотрит на улыбающегося корейца в серьгах.       — Арман, парень Евы, — протягивает руку.       — Ого, неожиданно, — Ян с сомнением пожимает, отмечает вскинутой бровью перстень-шайбу на большом пальце. — Ян, напарник Евы.       — Арман не мой парень, — сжимаю челюсти. — Друг. Неплохой друг и частный сыщик.       — И личное такси Евы, — придурок не перестаёт улыбаться. — Решил поддержать её, вроде как, это первый прям «суд-суд» Евы. Наслышан о деле. Интересно, чем закончится история больного-небольного-чувака.       У обочины паркуется чёрный Фольксваген. Изумрудный костюм с золотыми пуговицами, чёрные рубашка и галстук, кирпичные дерби. Арман фальшиво не нервничает. Хоть бы от нервов срать не приспичило.       — Не говорите, что я последний, — Кайдановский приближается к собравшимся. — Всем, надеюсь, доброе утро, — быстрый взгляд на меня с ног до головы. Весна, погода тёплая для подаренных тобой кожаной куртки и шапки. — Вы какими судьбами здесь? — обращается к Арману.       — Скучно дома. Где Вы, там и я, — играется бровями под чёлкой. — Разве не понятно, Эдуард Карлович? Меня не видно — меня видно. Я не забыл выпить зелье друида.       — Вы знакомы? — глаза Яна мечутся от Кайдановского к Арману.       — Было дело, — поджимает уголки рта.       — А тётя Мотя приедет? — с широкой улыбкой интересуется Арман. — Ева мне все уши прожужжала!       Зачем я взяла его с собой?! На кой чёрт такая поддержка? Лучше бы на такси поехала.       — Кто, простите? — Кайдановский сдвигает брови под очками.       — Матильда Алексеевна не приедет, — Ян приходит на помощь. — Её заключение у прокурора.       Я была в ярости после визита к Кайдановскому. Арман в очередной раз подтвердил статус «гадалки». Кайдановский и Матильда живут вместе. Пара. Любовники. Она в инвалидной коляске и футболке с забавным — ни хера не забавным, а дебильным — принтом, он в домашних трениках не стесняется покалеченной стопы. Привезла, называется, трость, сделала доброе дело. По дороге домой я поделилась в телефонном разговоре с Арманом «своей находкой». «Они, блять, встречаются! Она живёт у него и катается в коляске у него! Ебучая тётя Мотя захомутала Кайдановского! Арман, ты заебал угадывать события!» — кричала я, как ненормальная. С Анной я успокоилась. Собственно, именно с того момента к Матильде привязалось прозвище «Тётя Мотя». Собственно, почему я не контролирую эмоции? Не потому, что Кайдановский мне симпатичен, точно не поэтому.       — Я не Вас спрашивал, — Арман злорадствует.       Неловкая пауза. Кайдановский огорчён. Арман не следит за языком. Ян уводит судмедэксперта в здание суда.       — Твои невидимки видно, — Арман осматривает причёску. — Чё это за невидимки, которые видно?       — Ты можешь молчать?! — ударяю сумкой. — Тётя Мотя! Дядя Эдя! Чем ты выёбываешься перед ним? Ну живут они, и что? Ну скрывают! Тебе какое дело до них?!       — Мне никакого, — мотает головой. — Это ты нервничаешь рядом с Эдиком. Снимай плащик, кину в Пунто, незачем толпиться в гардеробе. Расслабь булки. Тёти Моти нет рядом с Эдиком, а я с тобой.       — От твоего нахождения мне абсолютно не легче.       Зал заседания наполняется зрителями. Свидетели и эксперты в коридоре. До начала двадцать минут. Кайдановский с Яном что-то бурно обсуждают, мне с лавочки слышатся обрывки фраз.       — Она не отвечает, — Ян держит телефон. — Мы созванивались позавчера, она уверяла, что они прибудут, — она? они? кто? — Возможно, встряли в пробку.       — У прокурора есть их показания? — спрашивает Кайдановский. — Безответственная мадамочка, — резко. — Дайте-ка её номер, — залезает во внутренний карман пиджака. — Любопытно, возьмёт с моего.       — У неё есть Ваш номер?       — Нет. Это проверка.       Кайдановский отходит в конец коридора, Ян подпирает стену. Арман прижимается ко мне плечом.       — Куда садиться? Ты принимаешь сторону обвинения или защиты?       — Ничью. Я всегда сажусь слева, избегаю право. Кайдановский наверняка сядет на сторону обвинения.       — Понятно. Я припаркуюсь сзади и буду дёргать тебя за невидимки до конца заседания.       Кайдановский возвращается с покрасневшими ушами. Приятный цвет костюма, глаз не оторвать. Возникли изменения — судмедэксперт с криминалистом шепчутся.       Кайдановский приближается к лавочке:       — Позволите? — подаётся к Арману.       — С какими намерениями?       — Обсудить работу. Мы с Евой Александровной общаемся сугубо по работе.       — Я за вами слежу, — два пальца к глазам. — Я слежу за тобой, Эдик, — отходит к стене.       — Милые каблучки, — вымученная улыбка.       — Мой член милее.       — Не спорю, — Кайдановский садится справа от меня на место Армана. — Признаться честно, был о Вас лучшего мнения, — скрещивает руки на груди.       — По какому вопросу? Не нравится моя поддержка? — Арман подпирает стену. Корейская ворона в русском коридоре. Не стану отнекиваться: костюм Кайдановского красивее костюма Армана. — Людям свойственно держаться парами.       — О, сначала прикидываетесь непонимающей, а после идёте в наступление. Делайте как угодно, мне всё равно. Я здесь не за тем, чтобы обсуждать Вас с Арманом или себя. Соседей Богомоловых не будет на заседании, — проворачивает лицо. — Ведьма струсила.       Раскрываю рот в удивлении:       — Вы уверены?       — Как по-другому объяснить? Убийцы приходят в суд в крайнем случае — чтобы потешить тщеславие.       — Как быть? Вы обвините Владислава во всех грехах или дадите наводку на ведьму?       — Я? — склоняется. — Я прокомментирую аутопсию Богомолова старшего, и поверьте, ни слова не скажу про Лемура, место которого займу за трибуной, — ты недовольный, потому что Матильды нет? Подожди. Она дома ждёт.       — Без допроса свидетелей заседание пройдёт быстрее?       — Не факт, — смотрит в противоположный конец коридора. — Не стоит загадывать. Возможно, мы здесь до обеда. Кто знает, за сколько времени судья примет решение. Дело не лёгкое.       — Бедный Рубен Иванович. Бросили коллегу на полдня. У Вас из институтской зарплаты вычитывают выступление в суде?       — Мне доплачивают, — горбится, локти на бёдрах, подбородок на кулаках. Чёрт, красивый костюм.       — Не удивительно. Передавайте привет Рубену Ивановичу. Может быть, на следующей неделе заскочу, когда Вас не будет в институте.       — Рубен взял отпуск на неделю и уехал с женой в Армению, — грустно произносит. — Младшие дети на Барсеге, они все на Зине. Рахмановы и Зина на мне.       — Что случилось? — отрываюсь спиной от стены.       — Семейные обстоятельства. Рубен и Ваан не могут пропустить прощание. Дело чести, благодарность.       — Родственник?       — Не кровный, гораздо больше, чем родственник. Если Вам интересны подробности, а Вы жить не можете без подробностей, — задевает плечом, — мой совет: не звоните Рубену, ему сейчас не до разговоров. Я раньше не видел его в столь подавленном состоянии.       Стук трости нарушает уединение. В конце коридора появляется хромая в чёрном костюме и застёгнутой наглухо белой рубашке с голубыми и серыми полосами, резиновый наконечник далеко от грубых брогов цвета «капучино».       — Нет… — Кайдановский медленно поднимается, упираясь в колено, — что она делает?.. — уверенным шагом идёт Матильде навстречу.       Разлад в семье? Непонимание? Ты оставил её дома, а она сбежала? Женщина в семье «у руля»? Пара слов, Кайдановский отводит Матильду в смежный коридор. Последние зрители занимают места в зале заседания.       — Я пойду, — Арман снимает золотую брошь, прицепляет к моему пиджаку. — Не разговаривай с ними. Ты не в их тиме, Ева. У нас другая тима.       Ян даёт показания первым, следом Матильда. Я бы послушала её. Слово дефектолога и пострадавшей в одном лице. Кайдановский на соседней лавочке заметно взвинчен. Кайдановский не услышит никого, его услышат все. Вызывают меня.       — Удачи, — желает вслед. — Говорите головой, а не сердцем.       С провальной комнаты для допросов и удачного эксперимента Матильды прошло пять недель. Сломанные ноги восстановились, кричащий СПИД на лицо. Чем дольше Владислав находится вдали от дома, тем быстрее болезнь сжирает его тело. Он не разговаривает не потому, что не хочет, а потому, что не может. Повторная МРТ подтвердила поражение мозга. В клетке двадцатидвухлетний парень, доживающий последние дни, — жертва дяди-извращенца, убийца дяди-извращенца.       Ян на стороне обвинения, Матильда поддерживает защиту. Ага, борец за инвалидов и особенных детей выбрала роль помилования. Он напал на тебя, покалечил, ты чуть не погибла на руках Кайдановского. Вероятно, Кайдановскому известна твоя позиция, поэтому он нервный и озлобленный в коридоре.       Говорить головой, а не сердцем. «Владимир Богомолов получил по заслугам», — мнение сердца. «Матильда Баголей не заслужила колотые раны и временный паралич», — напоминает разум. Как бы мне ни нравилась Матильда, на её месте мог оказаться любой — в том числе и я.       — Я помню его лицо в момент нападения. Помню, с какой силой он сжимал трость у горла Матильды Алексеевны. Владислав Богомолов нездоров и непредсказуем. Мне сложно комментировать с профессиональной точки зрения преступление, в котором обвиняют Владислава, я имею в виду убийство. Он не симулянт, это точно, он доходчиво продемонстрировал, на что способен в разъярённом состоянии. Я не считаю, что Матильда Алексеевна спровоцировала Владислава на нападение. Она вела тонкую работу. Нервы подсудимого поражены до предела.       Я выбираю сторону Армана, сажусь перед ним. Матильда у прохода опирается двумя руками на трость.       — Она сказала, — губы и нос закрыты ладонями, — чувак не проживёт и двух недель. Она категорически против тюрьмы.       Кайдановский выставляет себя мудаком в моих глазах. Он обвиняет Ленура в безобразной экспертизе, нарочно, как бы оговорившись, называя его «Лемуром» и «патологоанатомом с сертификатом». Мне стыдно. Ты пообещал, я поверила. Мне стыдно за тебя перед Ленуром. Позорище. Кайдановский знал до эксперимента и о диагнозе лейкоэнцефалит Шильдера, и о ВИЧ-статусе Владислава, и о взаимоотношениях дяди с племянником.       — Я добровольно участвовал в эксперименте Матильды Алексеевны, чтобы выявить физические особенности подсудимого. По моему скромному мнению, он не отравлял убитого. Прошло слишком много времени с момента убийства до аутопсии. Я бы не утверждал об отравлении. Состояние трупа крайне ужасное, выявить причину затруднительно. Я не увидел в экспертизе намёки на отравление. Патологические изменения вполне могли произойти из-за запущенного ВИЧ. Мне известно, как работает Матильда Алексеевна, её методы — это раздражитель. Эксперимент был вынужденной мерой. Мы… — запинается, голос тише, — ожидали такую реакцию, ожидали нападения. Мы спровоцировали его напасть.       Кайдановский разворачивается за трибуной, с болью бросает быстрый взгляд на Матильду и садится через стул от Яна. Сволочь. Зачем ты так сделал? Подговорила? Вот кто разжигает ненависть общественности к Ленуру, кто распространяет слухи. Он прекрасно выполнил свою работу, а ты окатил его грязью. Вы ни хрена не спасли Владислава от тюрьмы, вы забрали его месть.       Владислав Богомолов повторяет путь Льва Вайнера: пожизненное проживание в психиатрической лечебнице. Лев умрёт не скоро, Владислав — предположительно через две недели.       Первым из зала суда вылетает Кайдановский, за ним, пользуясь снисхождением зрителей, к выходу хромает Матильда. И вам до свидания.       — Что скажешь? — спрашиваю Яна в коридоре.       — Неплохой финал, согласись. А чего мы ожидали?       — Чувак двинет коньки в психушке, — Арман берёт меня за руку. — Оставьте его в изоляторе. Чего туда-сюда в морг гонять?       — А Вы — добряк, — Ян ставит руки на пояс.       — Правду рублю. Ну? Кто куда? Поедем праздновать? Успех же.       — Я в Комитет подписать документы и забрать вещички.       — Поздравляю, — обнимаю Яна. — Это хороший финал карьеры.       — Я бы сказал: правильный. С понедельника у меня начинается новый этап в жизни. Прости, не могу задерживаться, ещё Илью со школы забирать, — целует в щёку. — У него вечером занятие с Анной.       — Анна хвалит его, — обнимаю за талию. Жилеточка симпатичная.       — Улучшения есть, это определённо радует. Удачи вам в дружбе, — подмигивает Арману. — Не теряй и не забывай меня, Мелина.       Мы проработали два года. Мой друг и напарник в одном лице сделал правильный выбор — сына. Ян сменил работу, чтобы больше времени проводить с Ильёй, Ян решился на психологическую помощь, чтобы не потерять Илью из-за скорби по матери. Спасибо за два года, Закаржецкий. Буду скучать.       — Предлагаю сначала пожрать, а потом я подброшу тебя в Комитет. Выбираешь кухню.       — Окей. Сбегаю в туалет.       — Разогрею Пунто.       Сто коридоров, двадцать поворотов. Это лабиринт или суд? Еле нахожу лестницу. Мне направо или налево? Два одинаковых выхода-входа. Поворачиваю налево. Каменные ступеньки, дворик с клумбами и фонтаном — целый парк без развлечений, за забором дорога и машины. Нет Пунто. Блин, не тот выход.       В ста метрах от ступенек Кайдановский в изумрудном костюме спиной ко мне. Руки расправлены, пальцы растопырены, голова наклонена. Он выпрямляется и опускает руки по швам, Матильда отходит с гордо поднятым подбородком. Вещи на скамейке я не приметила, меня Матильда, кажется, приметила.       Целовались. Я застала их в подходящий для Матильды и неподходящий для себя момент. Накинув на плечо куртку, Матильда садится в такси. Машина с визгом отъезжает от тротуара. Кайдановский с опущенными плечами несколько секунд стоит на месте, убрав руки в карманы брюк и согнув ногу в колене, со всей дури ударяет кирпичным дерби по крутящейся пепельнице на урне.       Вы в одной тиме, я в тиме неудачников.       — О-о, наконец-то! — Арман обходит Пунто, держа в руках плащ. — Все туалеты описала? Ева?..       Я не плачу, окружающие не бесят. Мне пофигу, но на лице досада, в душу плюнули. Некрасиво. В суде строит из себя мудака, после суда сосётся. Дома соситесь! Без Матильды Кайдановский ворчливый и наблюдательный. Без Матильды Кайдановский со мной.       — Ничего не говори и не спрашивай. Отвези меня в Комитет, я не хочу обедать.       Кайдановский ушёл к Матильде, Закаржецкий ушёл к сыну. У меня остался Арман, которого я отталкиваю. В глазах переживание, в окольцованных руках плащ и женская сумка. Если Арман выполнит мою просьбу, я буду ему благодарна. Если Арман не бросит меня сегодня, я поцелую его.