Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      На секционном столе труп сорокалетней женщины, найденный в запертой квартире. Соседи забили тревогу после месяца тишины.       — Нэмножько подпалэны ножьки, — голос заглушён маской.       — Ты хотел сказать, обуглены, — касаюсь стоп. — Фу! — отворачиваюсь. Тошнота подходит. — Она жутко воняет.       — Мэсьяц пролэжат-т, и нэ так завоньяй. Чьто-ныбуд написан в протокол мэста обнаружэный?       — Она развела костёр на кухне, — сверяюсь с планшеткой. — У неё не все дома в голове. Семь голодных кошек.       — А-а-а! Вот куда дэлыс палчыки, носык и губкы.       Отхожу к соседнему столу, прокашливаюсь. Сладко, тошнотворно, токсично. Глаза щиплет от зловония.       — Меньше болтовни, больше работы. Быстрее вскрывай её. Мы не можем ждать понедельника и Кирилла. Сделай хорошие фотографии, с меня подробная экспертиза. Скажем, Кирилл ассистировал. За завтра и выходные эта женщина расползётся в чёрном мешке.       Два с половиной часа, причина смерти — черепно-мозговая травма. Сладковато-тошнотворно-токсичный запах не смывается. Намыливаюсь в душевой — бестолку. Такое случается редко, неожиданно, продолжается долго.       Рубен в кабинете разливает чай по кружкам.       — Не смотри, да, борода пушится. Мыло дешёвое, — передёргивает. — От меня всё равно воняет, — плохо вытерся, нижняя футболка прилипает к телу.       — Психологичэскый воздэйствый, — Рубен ставит кружку на мой стол и присаживается за свой. — Сколко нэ работай судмэдэкспэртом, вонучий таракан из голова нэ выгнат-т. Ко мнэ тож-жэ привьязалсья запах, к вэчэр отвьяжэца.       Под носом воняет, руки воняют, в горле ком слюней, от синей «пижамы» воняет, обычный вкусный чай невкусный. Сумасшедшая тётка привязалась.       — Тэбэ завтра в суд?       — Ага, — включаю компьютер. — К одиннадцати, в полдень начало. Приеду в институт после обеда, — открываю вордовский документ. — Зина не приносила результаты гистологии позавчерашнего самоубийцы?       Рубен осматривает стол:       — У мэнья нэт. Пойду покурью, на обратный пут-ть зайду к гистологам.       После перекура Рубен приносит результаты. Вонючая сумасшедшая не отвязывается. Армянская мелодия доносится из куртки на вешалке.       — Ой, забыль. О-о, какой ара! — понятно, сейчас разольётся армянская река. Рубен поднимает трубку: — Вохчуйн, ара! — как на рынке впаривает помидоры. — А-э? — радостная интонация меняется на озадаченную. Я отвлекаюсь от экрана. — Инч?.. Инчу-у-у? — протяжно. Рубен опирается на стол. — Воч, воч, воч, — мотает головой, отгоняя дурные вести. Брови нахмурены, глаза слезятся, губы трясутся.       — Рубик? — встаю из-за стола. Вдруг что-то случилось с родителями, или детьми, или Ваан. Армяне всюду, не только в Армении. У Рубена и в Москве друзья-армяне.       Он жестами просит замолчать и не встревать. За шестнадцать лет дружбы я знаю базовые выражения и отдельные слова на армянском. О личном говорят на родном языке. В голове путаница, смысл неуловим. Произошло что-то нехорошее, и я без понятия, как помочь. Название «Париж» скальпелем режет слух. Какая связь между тем самым Парижем и Арменией?       — Ес хаскацель эм. Ктеснвенк.       Рубен неаккуратно опускается на стул для посетителей, правая ягодица съезжает. Поддерживает поникшую голову, не контролирует слёзы. Рубен сентиментальный: плачет от смеха, плачет от счастья. Рот приоткрыт, с нижней губы стекает слюна, глаза не моргают. Я видел раньше такое состояние, когда Рубен рассказывал о первой жене Сиран. Двигаю второй стул, сажусь сбоку, глажу по плечу.       — Мнэ срочно нужьно уэхат-т… — всхлипывает. — Срочно… прьям сичас.       — Что произошло?       — Парон умэр, — закрывает глаза ладонью.       — Кто такой «парон»? — впервые слышу.       — Гамлэт, — что-то знакомое. — Старшый брат Сиран и крьостный мой дэты, — крёстный! Точно. — Звоныл Арамазд из Сочы, е-эго младшый брат. Гамлэт умэр пару часов назад.       — При чём тут Париж? У вас, армян, есть особый «Париж»?       — Гамлэт жыл в Париж, там и… умэр. Диабэт, — Рубен вытирает слёзы, — он давно болэй диабэт. Нэлзья хороныт-т Гамлэт в Париж, е-эго дом — Вагаршапат, там Фими, там дэты и внукы. Я должэн эхат-т, — смотрит на меня: — Понимай? Гамлэт забрал мой боль послэ смэрт Сиран, отомстыл за е-эо убийство, отсидэл в тюрьма. Гамлэт свьол мэнья с Ваан. Он познакомыл мэнья с пэрвой жэна и с послэднэй. Эдь, я нэ мочь нэ простица с ним, — хватает за руки, — и Ваан нэ мочь нэ сказат-т.       — Этот человек много сделал лично для тебя и Ваан. Возьми у начальства отпуск по семейным обстоятельствам. Барсег не посидит с братом и сёстрами? Присмотрю за ними одним глазком. Я справлюсь в секционной без тебя. Рубик, ситуация грустная. Бери Ваан, летите в Париж, в Армению. Если не ради себя и Гамлета, то ради Сиран.       На задних сиденьях Фольксвагена игрушечный мопс, пахнущий «Tiffany & Co». Мандарин, мускус, ирис. Она со мной. Я не чувствую Матильду в салоне, я протух вонючей сумасшедшей с обугленными ногами.       Мы не созваниваемся. Упаковка нори, творожный сыр и красная рыба в помойке, рисовый уксус на полке в подвисном ящике. Матильда закрыла больничный и вышла на работу. Я проверил с помощью Георгия Бруза. По моей просьбе он набрал секретаря Матильды. Директору наверняка передали, что ей интересовались. У Георгия запоминающаяся манерность, в мужчине с женским голосом Матильда не узнает меня.       Рейс в десять вечера, Рубен и Ваан в аэропорту. Зина переехала на неделю в загородный дом Рахмановых, потому что Барсег не справится с братом, сёстрами, псом и енотом. Тридцатилетняя девушка и несовершеннолетний парень — история фэнтезийной любви.       Изумрудный костюм с чёрной рубашкой вывешен. Веди себя строго, ты — врач, эксперт. Не распускай руки. Разбитое лицо Владислава — худшая месть. У меня нет револьвера без патронов. Одна пуля убьёт обидчика, одна пуля не вернёт Матильду.       Серо-сиреневый костюм и «женская» по неизвестным меркам причёска, укладка скрывает выбритые виски. Или Ева отрастила волосы? Необычно. Необычно видеть её в брючном костюме, а не в узких джинсах и толстовках. Классическому костюму не подойдут куртка и шапка пилота. Сумочка. Ха! Классика делает нас серьёзными и взрослыми. Ева не вырастет из обиженной девочки. Привлекательная, когда одна или в компании Закаржецкого. Занятая рядом с Арманом. Принарядился на суд или ради Евы? Она же для тебя толстая, забыл? Ты же считал, что меня с Евой связывает нечто большее, чем рабочее сотрудничество. Матильда ошиблась: я не интересен Еве, потому что она с Арманом. Мне не интересна Ева, потому что в салоне Фольксвагена игрушечный мопс. Азиатский мальчик на каблуках. Мы выбираем партнёра по уровню интеллекта и внешнему виду. Не представляю, о чём разговаривают Арман и Ева.       — Что-то я не наблюдаю свидетелей, — признаюсь Закаржецкому, — эксцентричную парочку.       — Мадам Бут и Паскаль.       «Мадам Бут и Паскаль», — бубню-гундошу в голове. Где же ты, а? Рвалась встретиться со мной в суде. Испугалась? А, я понял, занята. Занятная мадам. Играется с невоспитанным котом и трындит с невидимками. Балуется с брюликами. Бут настолько много, что она успевает везде — даже пересечься с Лета в ресторане. Безусловно случайно.       — Дайте-ка её номер, — залезаю во внутренний карман пиджака за телефоном. — Любопытно, возьмёт с моего.       Не звоню первым, не звоню малознакомым людям. Приглашаю на «капучини»? Не дождёшься. Сними корону, мадам, посади в будку зубастого пса. «Мадам Бут» в контактах Закаржецкого. Набираю цифры на своём телефоне, в середине номера «88», на конце «00». Листаю недавние вызовы. Красный пропущенный. Ты звонила мне 28-о февраля, а я не взял трубку. Повторишь мой трюк?       Она долго не подходит. Подойди. Это же я звоню! Перезваниваю спустя месяц. Ты всегда внезапная, попробую и я побыть внезапным. Гудки прекращаются, Бут не успевает произнести «алло» или «да».       — Кайдановский беспокоит, — говорю быстро, не давая ей вставить слово. — Не потрудитесь объяснить, почему Вас и Вашего сопровождающего во фраке нет в суде по делу Богомолова?       Она молчит несколько секунд. Придумываешь отговорку?       — Здравствуйте, Эдуард Карлович, — я бы назвал её голос сонным. Чем занимается бизнесвумен в полдень в будний день? Естественно спит. — У меня возникли неотложные дела. Простите, они приоритетнее. Наши показания у прокурора. Передайте Яну Андреевичу мои искренние извинения, — клянусь, я ощущаю её духи через динамик. Дым, белый мускус, сахарная пудра. — Вам очень идёт изумрудный цвет костюма, — холодок пробегает по спине. — Поговорим в другой раз, Эдуард Карлович. Мне приятно, что Вы позвонили. Свидимся.       А мне совершенно неприятно! Почему ты не отреагировала на мою внезапность как положено? Хотел её, значит, отчитать, как бездарную студентку, а она: «Вам очень идёт изумрудный цвет костюма». Галстук душит. Пролепетала сладости сонным голосом, и я поплыл. Не буду больше ей звонить, заблокирую на всякий случай. Откройте окна! Мадам через трубку навоняла духами. Лучше бы от меня воняло вчерашним трупом, чем моим парфюмом и её сахарной пудрой.       За спиной легко говорить гадости про ненавистных людей. Тётя Мотя. Будь мы не в суде, а в институте, я бы жёстко упрекнул Еву, ещё бы по уровню интеллекта и качеству воспитания прошёлся. Арман так влияет на тебя? Была относительно хорошей девушкой, темпераментной, навязчивой, сострадательной, а теперь кто рядом со мной сидит? В женском костюме, с невидимками, с сумочкой на коленях, в грубых ботинках. Возвысилась. Долеталась. С Закаржецким тебе скучно, со мной душно, с Арманом весело? Он не вгрызётся в горло, буравя взглядом? Не упадёт на каблуках, когда побежит на меня с кулаками? Неужели тебе комфортно с наркоманом?       Стук трости стирает наконечником мысли о Еве и звонке Бут. В чёрном костюме, в полосатой рубашке, в светло-коричневых брогах, в круглых очках. Я не видел тебя двадцать дней, не слышал твой голос двадцать дней. После диализа в четверг не приезжала ко мне в костюме-двойке. Ждала в инвалидной коляске у подъезда, чтобы погулять. Я вожу в машине твою игрушку двадцать дней.       Приближаюсь вплотную:       — Поговорим?       Матильда задирает голову:       — Да, кое-что обсудим перед заседанием.       Я отвожу её за угол в смежный коридор. Спрятаться от знакомых, мешать незнакомцам.       — Что ты творишь? Видела себя в зеркале?       — Причёска помялась? — касается макушки. Подстриглась, виски под ноль. Убираю кисти в карманы брюк, чтобы не потрогать. — На улице слабый ветер, он не мог испортить мой горшок. Горшок! — кричит в нос. — Это кроп, Эд, а не грёбаный горшок! — ударяет в грудь, я перехватываю за запястье. В салоне не пахнет «Tiffany & Co», духи выветрились из квартиры за двадцать дней. На коже мандарин, мускус и ирис. По животу бегут мурашки. — Слушай меня внимательно и запоминай, — нос к носу, грудью к груди. — Влад не убивал дядю, не нападал на меня. Моих показаний и профессионального заключения недостаточно. Подыграй мне, хороший друг, — давит на больное. — Ты был частью эксперимента. Знал, что Влад — «ВИЧеносец», что дяденька трахает его с малолетства. Мы изучали Влада отдельно от следствия.       — Что ты несёшь? — припечатываю к стене, держа за талию. — Чего добиваешься? Оправдания? Его не оправдают! Да я ему морду разобью за то, что он с тобой сделал! Как ты смеешь после всего произошедшего просить меня умолчать о нападении? — склоняю голову вбок. — Он не виноват в трёх ранах на пояснице?! Ты случайно наткнулась на ручку в его руке? Это ты хочешь, чтобы я сказал?!       Матильда отодвигает меня рукояткой трости в горло:       — Эдуард Кайдановский умный. Придумай, что сказать. Придумай красивую речь. Влад умрёт максимум через две недели. Ты не проведёшь аутопсию, не подтвердишь лейкоэнцефалит Шильдера, — отходит в сторону, не убирая рукоятки от горла. — Дай ему спокойно сдохнуть в психушке. Будь в глазах одних людей мудаком, а в моих — хорошим другом.       Она играет на моих чувствах. Я поддержу её, потому что люблю. Я всегда её поддержу, даже если она не права. Своим поступком перечёркиваю положительное отношение Евы ко мне и уважение Закаржецкого. Я опускаю под землю проделанную работу Ленура Гомелаури. Обещал же Еве не упоминать его. Закрываю глаза на улики криминалиста. Стираю в порошок последнее дело в карьере. Два месяца трудоёмкой работы в тартарары. Изумрудный костюм проклят, и прокляла его не ведьма, а Матильда. Любовь превращает в мерзавца.       Вон. Не попрощавшись. Стыдно смотреть в глаза тем, с кем шёл бок о бок до сегодняшнего дня. Удачи Закаржецкому в отставке, удачи Еве и Арману. Пустой небольшой парк и неработающий фонтан у входа в суд. Пачка сигарет в кармане пиджака, покурить не помешает. Лёгкие наполнены гневом на самого себя. Позже покуришь, когда огорчение выветрится из мозгов, как её духи из квартиры.       Звук зажигалки.       — Ты красиво упал в глазах коллег.       Матильда обходит меня со спины, кладёт на скамейку полевую куртку грязно-зелёного цвета с погонами.       — Моё такси подъедет через три минуты. Не против, если я подожду его с тобой? — правой рукой сжимает рукоятку трости, в левой сигарета.       — Я сделал это ради тебя. Ты знаешь, почему я так поступил. Я из последних сил сдерживаю себя, чтобы не догнать конвой и не испачкать кулаки инфицированной кровью, а ты продолжаешь надо мной глумиться.       — Я глумлюсь над тобой? — приподнимает уголок рта. Справа нижняя челюсть накрывает верхнюю — перекрёстный прикус. — Понятно! — запрокидывает голову. В средней школе она получила две травмы шеи: удар рюкзаком по голове и удар кулаком, оба от мальчиков. У Матильды красивая шея. — Ты до сих пор дуешься на меня из-за отъезда. Я предупредила, что уеду, как только выздоровею. Эд, мы же не будем жить вечно вместе.       — Угу, — я ужасно обижен на неё из-за безрассудства, из-за власти надо мной. — Я повешусь, если проживу с тобой лишний день в четырёх стенах.       — Не повесишься, — она тушит сигарету в пепельнице на урне, выпускает ртом прозрачную струю дыма. — О самоубийстве легко думать, решиться затруднительно, включить кран страшно, — жёлтое такси подъезжает к обочине. — Было интересно с тобой поработать, — Матильда всматривается в номер, я подавляю порыв разжать кулаки и взглянуть на неё, возможно, в последний раз. — Ничего не поняла, но было увлекательно, — усмехается. — Пока, — огорчённо. — Я позвоню 16-о августа.       — Я не возьму трубку, — говорю в бритый затылок.       — Возьмёшь, — ядовито.       — Отключу телефон. Ты не приедешь лично поздравить меня.       Матильда поворачивается лицом:       — Это твоё решение.       Она поднимает трость — целится, палец на спусковом крючке. Убей. Перекладывает трость в левую руку. Барабан пуст. Она стреляет. Матильда быстро подходит, грубо притягивает за пиджак, повелевая склонить голову, настойчиво впивается в сомкнутые губы. Разрывает дружбу. После поцелуя не распустится любовь. Я не целую её, сейчас не хочу целовать. Моя самозащита — напряжённое тело. На губах порох. Гильза падает на каменную плитку парка.       Матильда отходит с высоко поднятым подбородком. Попрощалась. Наигралась? Натянула до предела воспалённые чувства. Умирать больно. Кровь стекает на изумрудный костюм. Матильда садится в такси, стирает с губ семь лет дружбы со мной. Вдребезги! Разворачиваюсь и ударяю ботинком по пепельнице на урне. В который раз Матильда уходит и оставляет после себя опустошение.       В институте меня ждут аутопсия и незаконченная бумажная работа.       — Эдуард Карлович? — Зина следует за мной к кабинету. — Звонил Барсег, задерживается в колледже до шести. Не успеет забрать из школы Драхта и девочек.       — Иди, — отпираю дверь. — Завтра не спеши на смену. Барсега вовремя разбуди на учёбу.       Переодеваюсь в синюю «пижаму». В маленьком отделе сумки-портфеля ключи от подъезда, тамбура, квартиры.       Заканчиваю ровно в восемь, никуда не тороплюсь. Опустошён. Закуриваю в машине. Отсутствие Рубена никак не откладывается на мне. Понимаю Лемура: работать одному в тишине удобно. Грустный мопс на заднем сиденье отражается в зеркале.       All alone.       «Перекрёсток» открыт. Покупаю две коробки глазированных сырков со сгущёнкой и с сахаром и ванилью. Соловьиный проезд, четвёртый дом, второй подъезд, пешком на третий этаж. В руках две коробки с сырками, под мышкой игрушечный мопс. Мы попрощались семь часов назад. Я не осознал ошибку.

ᴄʟᴏsᴇ ʏᴏᴜʀ ᴇʏᴇs ᴀɴᴅ sᴇᴇ

ᴡʜᴇɴ ᴛʜᴇʀᴇ ᴀɪɴ'ᴛ ɴᴏ ʟɪɢʜᴛ

ᴀʟʟ ʏᴏᴜ'ʟʟ ᴇᴠᴇʀ ʙᴇ

ᴄᴏᴍᴇ ᴏɴ sᴀᴠᴇ ᴛʜᴇ ɴɪɢʜᴛ

ʙᴇᴄᴀᴜsᴇ ɪ ᴅᴏɴ'ᴛ ʙᴇʟɪᴇᴠᴇ

ᴡʜᴇɴ ᴛʜᴇ ᴍᴏʀɴɪɴɢ ᴄᴏᴍᴇs

ɪᴛ ᴅᴏᴇsɴ'ᴛ sᴇᴇᴍ ᴛᴏ sᴀʏ

ᴀɴ ᴀᴡꜰᴜʟ ʟᴏᴛ ᴛᴏ ᴍᴇ

      Открываю тамбур электронным ключом. Направо к семьдесят четвёртой квартире. Стук по железу. Тяжёлые шаги по ту сторону. Дверь на меня. Трикотажные штаны с оранжевыми символами, розовая футболка с надписью «Tokyo», жёлтый вязаный кардиган. Мой кардиган.       — Ты забыла, — киваю на мопса.       — Сделал дубликат ключей, — она отходит к стене.       — Заехал в магазин после работы, купил ингредиенты для суши и онигири.       Матильда непонимающе осматривает коробки с сырками:       — Я слепая или ты слепой?       — Я выкинул всё… потому что ты уехала. Я не приготовил тебе суши на следующий день, я не готовил суши с тобой.       — Как связаны рис в нори и глазированные сырки? Я тупая или ты тупой?       Прохожу в квартиру, ногой закрываю дверь:       — Я тупой, потому что поздно осознал, что люблю тебя.       — Эд… опять за своё. Мой поцелуй — не взаимная любовь. Мне не понравилось, — самодовольная ухмылка. — Ты не старался. Я не расстроилась.       — Я не нужен тебе как друг. Тебе не нужны три звонка в год. Ты не придёшь в институт. Я не могу так, Мати, — опускаю руки, несколько сырков высыпается на пол, — не могу без тебя. Я разучился любить, разочаровался в любви, но поверь, я умею любить.       — Не завязывай красный шарф, не заводи машину, — на глазах выступают слёзы. — Эд, не ломай мне шею.       — Ты любишь Маяковского и выёбываться, а я люблю тебя.

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

      Игрушечный мопс грустит на банкетке, глазированные сырки рассыпаны по полу. Дужки прямоугольных очков приподняты из-за моих пальцев, под моими пальцами гладкая кожа затылка, под моими губами её губы. Её очередь не отвечать. Очередь целовать её, теряя остатки рассудка и воздержания. Жёлтый кардиган падает на пол в коридоре. Розовая футболка падает на пол в комнате. В моих губах бесчувственные губы, под моими ладонями зажившие швы на пояснице.

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ, ᴀʟʟ ᴀʟᴏɴᴇ

      Я нетороплив и последователен. С ней по привычке я сверху. Работающий телевизор не отвлекает, горящий торшер не мешает. Осыпаю лицо поцелуями, не выгибаюсь от вонзённых в спину подстриженных ногтей. Она не любит меня. Прижимается обнажённой грудью, обвивает талию одной ногой, зарывается в седые волосы. Не любит. Спереди две женщины: железная Матильда и серебряная Ева. Не разгоняюсь. Люблю её ровно и горячо. Матильда упирается в грудь — достаточно, а мне мало. Не послушаюсь — оскорблю. Отстраняюсь, не мешая ей выползти из-под меня на соседнюю сторону дивана и надеть пижаму. В комнате темнота и тишина. Не любит. Падаю лицом в подушку, терплю каменную эрекцию. Успокаиваюсь, когда Матильда засыпает. Следом засыпаю и я.       Заранее заведённый будильник звенит в шесть утра. Не рассчитал время, опоздаю на работу. Матильда рядом ворочается, сбрасывает мою руку с накрытого одеялом плеча. Утренних объятий и поцелуя не будет.       — Съебался, — хриплым после сна голосом.       — Что я сделал неправильно? — сажусь на диване. — Ты не симулировала, тебе нравилось, — она молчала, говорило тело.       — Сухой трах в прямом смысле. Повторяю: съебался. Что снилось? Как мы съехались? Как чудесно живём? Как не упускаем возможности трахнуться в подвернувшуюся свободную минутку? Эд, ты кончить со мной не можешь, и это не твоя вина.       Попытка коснуться её — провал. Первый секс — не провал. Дело привычки. Я не пожалел, что решился на поцелуй, секс и безответные чувства. Дружба — основа долгосрочных отношений. От любви бессмысленно отворачиваться. Она появится через время. Поживём вместе, и любовь обязательно появится.