Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Я бы назвала отношения с Арманом каруселью. Не «Карусель, карусель — это радость для нас». Стоячее колесо, мы в кабинках, тошнит, блюём, делаем круг в рвоте, выходим, Арман покупает мне сладкую вату. Я счастлива.       Я счастлива? В девятнадцать столько не трахалась, сколько трахаюсь в двадцать шесть. С хорошим любовником и Рай в пустой комнате. Для женского благополучия достаточно двенадцати сантиметров и трёх подходов с паузой на сон и продолжением наутро. Утром я — непроснувшаяся сопля в забитом носу, утром Арман гуляет с сонным Битком.       Сначала я думала: «Арман? Какой Арман? О чём вы?», а потом хоп, и мы целуемся, и он во мне. Пиво было лишним. Я не жалею, что переспала с Арманом, не жалею, что он встречает и провожает меня на работу, не жалею о совместных выходных. Я на карусели, я блюю, я счастлива.       Мы не живём вместе, не делим «совместно нажитое», не откладываем на отпуск, не едим за кухонным столом. Арман не бреется в раковину, я не крашусь перед зеркалом рядом с бреющимся Арманом. Он слева, я справа, между нами Биток. Видела бы моя мама, в какой кровати я сплю — купила бы нормальную с каркасом или забрала бы меня у Армана.       Я задумываюсь поздно вечером в огромном и удобном компьютерном кресле: «Ты этого хотела?» «Главное, чтобы меня любил», — отвечала папе семнадцатилетняя Ева Мелина на вопрос «По какому критерию выбираешь мальчика для отношений?» Арман в компьютерном кресле укутывает объятиями и подаёт попкорн.       После двадцати пяти девушки взрослеют. Они избегают парней, с которыми тупо весело и беззаботно. Отношения — это когда и хорошо, и плохо. В весёлых и беззаботных мы ищем подвох. В двадцать пять я сказала себе, что не хочу видеть рядом «пацана в спортивках с района». Я не из тех, кто ставит условие: мужчина должен зарабатывать в десять раз больше девушки. Мужчину ведут вперёд за руки две женщины: безликая мечта и непосредственно женщина, которую он трахает. Мечта Армана не сын Гриша. У мечты Армана лицо не Тайка Вайтити.       — Что? — он трётся о щёку и целует в кончик носа. — Не отвлекай от «Гадалок» своими гляделками, — увеличивает громкость колонок.       Быть с Арманом — значит быть вдали от привычного мира. С Арманом я любимая, желанная, забавная, умопомрачительная. Неделю в Комитете ходит слушок: «Что за кореец привозит и забирает Мелину?» На работе я задумчивая и серьёзная, в обед приезжает Арман — я под эйфорией в Пунто. Любовь — это когда Арман ходит по квартире в цветных трусах с белым кантом, и когда я убегаю от Армана в трусах и его футболке. Любовь — это обновлённый плейлист. Громкая рок-музыка не мешает разговорам, Биток между нами не мешает обниматься и танцевать, продавец в «магазине, где есть всё, когда забыл майонез в супермаркете, или когда в доставке закончился белый хлеб» продаёт в час ночи пиво и мармеладки покупателям в разноцветных балаклавах.       Тарелка жареной картошки с горкой, бутерброды с колбасой и сыром, большой стакан Колы.       — Ты — мой Гордон Рамзи! — Арман отодвигает клавиатуру. — Какая вкуснятина! — задрав на мне футболку и приспустив трусы, целует.       — Закругляйся. Скоро «Дом 2», и я его посмотрю.       — Мы же вчера смотрели.       — Арман, он не заканчивается и не продлевается на сезоны.       — Да в жопу твой «Дом 2»! — резким движением сажает меня на колени. — Пока я ем, ты качаешь мне уровень, — криво надевает наушники на одно ухо, мочку второго засасывает.       — Я не буду тебе «Овердрочить»!       — Magnifique, — гладит по голым бёдрам.       Арман щёлкает мышкой, я ем его картошку.       — Что за проститутка в латексе? Выбери мне гнома с молотком и турелями. Строим! Ломаем! — имитирую старческий голос.       — Я на «смурфе». Это аккаунт Роковой Вдовы, я играю только на ней, — открывает вкладку с подсчётом отыгранных часов.       Приближаюсь к экрану:       — Сколько ты на ней дрочишь?!       — Вздрочнул пять раз, играю три тысячи часов. Как у тебя со зрением? Вдова — снайпер. Постреляешь?       — Если противник возьмёт гнома, я не буду по нему стрелять, — усаживаюсь поудобнее на Армане.       Раздаю один хэдшот. После катки Арман всаживает в меня «вагинашот». Манифик.       — Лежи спокойно, не двигайся.       — Что ты делаешь? — вытягиваюсь стрункой на кровати.       Арман топчется на подушках, встаёт на руки, стопами упирается в стену без обоев.       — Страшно?       — В сексе сверху выглядишь получше, не перевёрнутым, — ладошки на груди, я молюсь, чтобы меня не придавили, я — монашка.       Арман сгибает локти и целует. Неудачно! Губы соскальзывают на подбородок.       — Падаю! Бля-я-я-ять!       Как Пизанская башня или как прыгун в воду. Группируется в воздухе, приземляется между раздвинутых ног.       — Десять из десяти, на хуй! — поднимается с распростёртыми руками. — Без брызг!       Потянув за трусы, заваливаю на бок. Щекочу, целую гладкие щёчки и розовые губки.       — И почему ты бегала от меня? — Арман улыбается, подкладывает под голову руку в локте. — Нам же круто вместе. Жрём из одной тарелки, срём в один сральник, ты носишь мои трусы. А? — убирает мои волосы на одну сторону, нежно проводит подушечками пальцев по шее.       Потому что до конца не уверена, чем закончатся отношения с Арманом. Они обязательно прекратятся, потому что в мире нет ничего идеального.       Арман не пользуется мужским парфюмом. Не потеет — особенность корейцев. Его кожа пахнет мной, женскими духами — сицилийский лимон, красная смородина, карамель. Я никогда не видела настолько гладких мужчин. У меня на предплечьях волос больше, чем у Армана по всему телу. Мы не конфликтуем менталитетами.       — Расскажи о родителях, — кладу подбородок на верхние кубики.       Арман округляет глаза. Глубже секса наши разговоры не доходили.       — М-м, мою маму зовут Дё Боа. Дё — это фамилия, Боа — имя. Она готовилась к Олимпиаде-80 в Москве, получила травму на тренировке по стрельбе из лука. Из предполагаемых медалисток перешла в болельщиков. Моего папу звали Григорий Аматов. Он — строитель, реконструировал стадион Ленина, Лужники. Мама со слезами смотрела на улетающего мишку, а папа смотрел на неё. Что это? Начало любви? Он ни слова не знает по-корейски, она ни слова — по-русски. Они встретились случайно через три года в Ленинграде, а через полгода мама последовала за папой в Ростов, где в 1991-м забеременела мной.       — Что с ним случилось? — глажу грудные мышцы. Арман смотрит в потолок.       — Смерть на производстве, несчастный случай. Арматура проткнула голову, моментальная смерть. Давай не будем о грустном? — он выползает из-под меня, пряча намокшие глаза, и садится за компьютер. — Мы оба потеряли отцов, и оба знаем, как без них хуёво.       — У тебя есть, — Биток ложится под бок, — фотки мамы? Навещаешь её в Ростове?       — Навещаю, — нажимает на клавиатуре 1-2-3-4-5 и так далее. — Я наслаждаюсь живым воплощением и не пересматриваю статичные картинки.       Я живу по принципу: я не залезаю в твой телефон, ты не залезаешь в мой. Мне нечего скрывать, код разблокировки — не секрет. Арман использует телефон для звонков и как навигатор. Предложение сфотографироваться не поступает. Живые воплощения, а не статичные картинки.       Я расцениваю наши отношения как секс без обязательств и приятное времяпрепровождение. Арман не тот парень, о котором я скажу «навсегда мой, до смерти». Когда-нибудь на горизонте появится вариант получше — посерьёзнее, поадекватнее, поопытнее. Кайдановский? Смешно, ха-ха. Никогда не Кайдановский. Я забыла его. Эффектная картинка, внутри дерьмо. Армана тоже можно назвать эффектной картинкой с неприятным наполнителем. Отличие наполнения — Арман не обидит меня, Арман меня чувствует. Для «здесь-сейчас-со-мной» лучше Армана не существует мужчины. Свободные отношения отрицают измену. Мы не встречаемся, не в законном браке. Захотел другого — иди и бери. Захочу другого — пойду и возьму. Эгоистка. Измена Армана меня сильно ранит.       Зрелые женщины расставляют по подоконнику рассаду, недалёкого ума профайлеры отдаются на подоконнике частным сыщикам. Спереди холодно из-за приоткрытого окна, властные руки унижают синяками — настолько сильно Арман держит меня. Сзади жжёт от дёрганых телодвижений и щиплет от резких проникновений.       — Глуб-же, — стекло запотевает.       — Куда-а-а-а? — он истерически пищит. Оговорочка по Фрейду. Оговорилась! — Лобком зайти в киску? Тебе же мало постукиваний в дверку.       — Прости, — убираю прядь со лба, — рефлекторно, по привычке ляпнула. Работай в своём темпе.       Арман ставит ногу в колене на подоконник, вдавливает лицом в стекло, замедляется внутри. Неоновая подсветка, арт-рок из колонок, засохшие корки от пиццы. Арман — это неумирающий хит в плейлисте. Тридцать патронов в магазине, перезарядка полторы секунды. А ля ви, а ля морт.       — Мелина, стоять.       Делаю неуверенный шаг. Из туалета не дают спокойно выйти.       — Стою. Долго?       — Зависит от тебя, — следователь по делу Владислава Богомолова. — Мне позвонили из психолечебницы.       — Влад? — широко раскрываю глаза.       — Скончался, — концентрируется на жёлтой броши Армана, надетой на его же рубашку. — Ответь, меня же не одного интересует поставленный диагноз Баголей?       — «Шиндлер»? Простите… Ши…       — Да-да, он самый. Запрягаем Кайдановского?       — Нет, — пошёл он в жопу, — есть вариант лучше.       Ленур соглашается без раздумий и ворчаний:       — Секционная свободна. Везите. Изменения головного мозга опишу детально, но поставить или опровергнуть диагноз не смогу. Проконсультируйтесь с неврологом.       — Ну то есть… Вы вскроете его, да?       — Я же говорю: везите.       — Ленур Тристанович, — жую язык, — можно присутствовать?       — На аутопсии? Нет, Ева Александровна. Я работаю с мёртвыми и забочусь о живых. Если Вас интересует процесс — ничем не помогу, если интересуют результаты — приезжайте через четыре часа.       Я вот-вот сброшу, но в последний момент Арман отвечает на звонок.       — Ты должен отвечать на мой звонок по первому пуку.       — Я стримлю. Чё надо? Быстрее говори, я выключил микрофон.       — Поедешь со мной к грузинскому «хинкалю»?       — Мать, ты чё? Потянуло на кривоносых кавказцев?       — Влад умер, Ленур проводит вскрытие.       — О-о, хочу глянуть на «хинкаля».       А я думала Арман бесстрашный, а он — ссыкло.       — Что это, мать твою, такое? — тянет за рукав плаща. — Что, блять, за бункер с опытами над людьми и наци-зомби?       — Ты слишком много играешь в компьютерные игры. Арман, мы в морге.       — Мы в ебучем тёмном коридоре! Ни хера не видно и холодно.       Стучу в металлическую дверь:       — Ленур Тристанович! — громко зову.       — Почему чувак с красивым именем работает в совсем некрасивом месте?       Судмедэксперт в синей форме и круглых очках выпускает в коридор запах хлорки. Закрываю нос и рот вискозным шарфом, Армана скручивает пополам под горловое «аргрх». Ленур провожает нас в кабинет с деревянной дверью — запах хлорки чуть слабее. Помещение в два раза меньше, чем у Рахманова и Кайдановского, зато у Ленура минилаборатория вместо стеллажей с книгами и костями.       — СПИД не причина смерти, — распечатывает фотографии. Нет принтера — приходи к Ленуру, всё распечатает. — Остановка сердца, неэффективная реанимация.       — Остановка… сердца?.. Так просто?       — Ева Александровна, человек умирает, потому что сердце останавливается. Обычный случай, обычная причина. Теперь к деталям, — прокручивает колёсико мышки, обращаясь к вордовскому документу: — «Масса мозга 1100 граммов. Граница между серым и белым веществом чётко дифференцируется, серое вещество височных долей истончено, — наклоняюсь к плечу Ленура, Арман наклоняется к другому плечу, не смея отказать в зубастом нападении на серьгу. — В белом веществе затылочных долей определяются очаги демиелинизации с нечёткими контурами до 6-и сантиметров, в которых вещество мозга уплотнено, имеет эластичную структуру, желтовато-серого цвета с белёсоватыми прослойками». Изображения прилагаются в конце. «Аналогичные очаги диаметром 1-2 сантиметра встречаются в белом веществе височных, лобных долей», — приятный запах от шеи, волос и щетины. После аутопсии от Кайдановского ничем не пахнет. Ленур успел помыться до нашего приезда? Насыщенный цветочный аромат. Я как будто на лугу валяюсь в цветах. — Далее описывается микроскопическое исследование, много научной терминологии. По мозгу я пишу в заключении: «Отёк. Гипертензивная ангиоэнцефалопатия и предполагаемый лейкоэнцефалит Шильдера воспалительной формы».       — Ничего не понятно, но кажется, у чувака жопа в мозгу.       — Арман… — с недовольным лицом. Что за привычка позорить меня? Позорься без меня.       — Соглашусь с Арманом Григорьевичем, — Ленур чешет щетину. — Состояние головного мозга ужасное. С патологиями такого масштаба, мягко говоря, затруднительно жить. Удивительно, как молодой человек перенёс судебное заседание и нахождение в психолечебнице.       — Можно забрать заключение? У трупа нет родственников.       — Десять минут. Я допишу результаты исследований. Подождите в коридоре или на улице. Резкий запах моющих средств вызывает головную боль и тошноту.       Арман мерит шагами двор:       — Ну ничё такой «хинкаль», прикольный, умный, прошаренный. Сидит в могильном царстве, препарирует трупы. Заебись ему. Не скучно.       — Отличается от Кайдановского?       — Бля, небо и земля, — закатывает глаза, — жопа с пальцем. По лицу Эдика не поймёшь: то ли срать хочет, то ли ты — говно. А чё, куда мы потом? В Комитет тебя отвезти?       — Подожди минутку.       Набираю Рубена. Во вторник Кайдановский в университете.       — Эвочка Алэксандровичка! — радуется из вежливости. Семейная трагедия не отпускает, но Рубен держится.       — Кайдановского нет? — проверяю.       — А-э, нэт, пэн нэ работай. Вы приэхат-т? Чай попыт-т со мной?       — Рубен Иванович, в Вашем институте есть неврологи? Проконсультироваться.       — Вы заболэй? — обеспокоено.       — Нет, что Вы. Я как бы… не себе… Уточнить по трупу.       — Да, эст, хорошый спэциалыст. Говорьят. Я нэ обращаца.       — Заеду.       — Жду.       На улицу выходит Ленур в белом халате поверх синей формы:       — Заключение, — вручает Арману листки в файлике. Мужчина-мечта: и на просьбу откликнется, и файликом поделится.       — Благодарим, — Арман жмёт ему руку. — Было приятно познакомиться.       — Аналогично. Удачи, — прощается со мной кивком.       Меня посещает неподтверждённая догадка:       — А ты со всеми нормально общаешься, кроме Кайдановского?       — Как люди ко мне, так и я к людям, — снимает Пунто с сигнализации.       Арман остаётся ждать в машине. На посту улыбчивая Зина в наушниках, в кабинете судебных медиков «зелёный» Рубен за своим столом и «розовый» блондинчик в кресле Кайдановского. Новенький?       — Мая харошая! — армянские поцелуи в щёки. — Скучал! Скучал! Скучал! — сжимает в объятиях.       — Как Вы? Как дела? — развязываю шарф.       Рубен плохо выглядит: осунувшийся, с чёрными кругами под глазами, безжизненный, форма висит на талии, живот куда-то делся.       — Пэрвый дэнь на работа. Вчэра прилэтэт из Армэний. Вам к нэвролог?       — Да. Не подскажете, где он?       — Провозжу. Кирилл джан, — обращается к парню, — бэз мэнья трупы нэ вскрыват-т, чай нэ пыт-т.       — Слушаюсь, Рубен джан.       По дороге на третий этаж — не поднималась в институте выше «Дома мёртвых» — Рубен рассказывает о смерти и похоронах крёстного его детей. Паренёк Кирилл в розовой форме — студент Кайдановского. Что касается самого Кайдановского: в прошлые понедельник и вторник, а также вчерашний понедельник вкалывал за двоих. А как ты хотел? Для чего-то же ты работаешь на двух работах.       — Вам сюды, — Рубен останавливается перед нужным кабинетом. — Вы жэ э-ещо загльянут-т ко мнэ?       — Разбавить мужскую компанию?       — Вы скрасыт-т любой компаный, — смущается. — С Кириллом я всьо ужэ обсудыт, узнай послэдний новосты, из Эдь слова нэ вытащищь, а то и поньятно, он в любовии…       — В любовии?       — В любовии с Матилдой, — Рубен печалится. — Вы нэ знай? — хмурит брови.       — Не замечала за Кайдановским… — тяжело сглатываю, — любовных потугов к Матильде Алексеевне.       — Он живьот с нэй, у нэй в квартира. Я сам узнай вчэра.       Вот значит, как получается. Я трахаюсь с Арманом, ты трахаешь Матильду. Мужчины и женщины встали в пары. Я контую у гадалки, ты живёшь у инвалидки. Честный расклад.       — Мая харошая, — Рубен обнимает за плечи, — я дэлат-т всьо, чьтобы старый пэн сблызыца с Вами. Я правда хотэт-т, чьтобы вы быт-т вмэстэ, но я нэ знай, чьто в глухой сэрцэ Эдь давно жыт-т Матилда.       Не поджимай губы, расслабь шею, не напрягай мышцы. Ничего не произошло.       — Я ещё на Вашем дне рождения поняла, что между Кайдановским и Матильдой витает любовная химия, — ты же только что говорила обратное. — Я не расстраиваюсь, Рубен Иванович, не рассматривала возможность быть с Кайдановским. Моё сердце не свободно, — вздёрнутый подбородок. Мой мужчина без подсказок друзей догадывается, что делать.       — Хароший джан? — Рубен убирает кисти в карманы.       — Мне достаточно хорошего мужчины, лучший — это для других. Я счастлива, — так и передай.       — Я рад за Вас, Эвочка, — тёплая улыбка.       — Не говорите Кайдановскому о моём визите, — приглаживаю густую бороду, — не отвлекайте коллегу от любви, — но ты всё равно передай.       Невролог подтверждает поставленный Матильдой лейкоэнцефалит Шильдера. «Божье чудо, — читает со стеклянными глазами микроскопическое исследование Ленура, — с подобными патологиями невозможно жить». Ведьма. Ведьма не приехала в суд. Дело под названием «206 костей» закрыто. История Владислава Богомолова закончена.       Арман делает музыку в Пунто тише и открывает мне дверцу:       — Чё кислая? Мы всосали? Кто всосал?       — Подтвердилось.       — Хуйня у чувака была, да?       — Угу.       После суда прошло двенадцать дней. Матильда ошиблась на два дня.       — До конца рабочего дня, — сверяюсь с часами на экране телефона, — полчаса. Мы не доедем до Комитета за полчаса. Домой или посидим где-нибудь?       — Ев, — Арман стучит кольцами, — переночуешь у Анны? Я хотел постримить ночью, донаты пособирать. Если получится, заработаю двадцатку-тридцатку. Чё тебе у меня делать? Секс не дам, спать не дам, а так, — пожимает плечами, — свидишься с подругой. Обещаю, — целует пальцы, — завтра я полностью твой.       — Договорились, — накрываю щёку. — Но завтра мы смотрим «Дом 2» перед сном, — Арман недовольно кряхтит и чмокает в губы, — и ночной выпуск.       — Я куплю тебе печку! — бьёт ладонями по рулю. — Чтобы ты пекла мне пирожки, а не смотрела проститутский дом на компьютере!       Ну и трахай свою Матильду, а я пирожков испеку Арману. До смерти не затрахай.