Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

ʍы жиʙоᴛныᴇ, и нᴀʍ ᴛᴀᴋ ᴨохуй

ʍы жиʙоᴛныᴇ, ᴛᴀᴋ чᴛо ᴛᴀнцуй

      Она ненавидит меня немым отвращением. Прожигает губительным взглядом, замораживает асексуальной апатией. Незнакомцы. Что ни спроси — в ответ молчание, что ни скажи — в ответ ноль реакции. Она разорвала дружбу поцелуем, занятия любовью не приносят любовь старым друзьям. Упоение в процессе, после финала слабое самозабвение, после успокоения избитая тщетность. Частые совокупления — ежедневно — не повышают проценты уважительности. Я не предлагаю позу, решаю без протеста, в каком положении и как мы займёмся сексом, точнее, я займусь с тобой сексом. Её оппозиция — мертвенность. Она не трогает меня, не реагирует — не отвечает — на поцелуи, не целует первой, не наслаждается мной. Матильда не соглашается на секс, но и не отторгает его. Редкие и приглушённые стоны — сигнал заветной благодати, просьба продолжить до достижения парной разрядки. Моя партнёрша не поддерживает неозвученные желания. Принимает с сжатыми кулаками на живот, рубцы, ягодицы, внутрь. Я, как по накатанной, избавляюсь от остатков возмущения и изнурённым ложусь сверху или рядом. Она чувствует себя заключённой, её решётка — мои руки, её роба — моё непробиваемое тело, её права — мои запреты. Я люблю Матильду. Не обсуждается. Я заново учусь любить.       Я перевёз аквариум и половину гардероба. Матильда не выделила в шкафу место под костюмы. Непослушная девочка забирает дубликат ключей, здравомыслящая мегера разбивает кружку со словами: «Другой для тебя нет».       Я запретил Матильде работать. Заткнул скандал поддельным отстранением с подписью нефролога из института. «Подотрись своей справочкой, — процедила она, больно схватив за бороду и выдрав несколько волосков, — как и своими деньгами, мразь». Из хорошего друга я превратился в мразь.       Я нашёл календарик, где Матильда отмечает менструальный цикл. В январе были дважды — затронули первые числа февраля, мартовские раздвоились — перед нападением и после побега из квартиры. Апрель не заполнен. Цикл сбит. По моим расчётам эту и следующую недели можно внутрь. Я не хочу ребёнка от Матильды. Хочу. Ребёнок нас бы сблизил, с ребёнком я бы удержал Матильду. Она не выносит и не родит. Я прогоняю прочь осторожность в презервативах. Смакую подлинность без огранки.       Зина не справляется с нагрузкой. Не вписывается в поворот, ударяется о железную каталку и роняет колбу.       — Твою… — держится за бок, — мать… — наклоняется к осколкам.       — Не трогай, — подбегаю к ней. — Сильно ударилась?       — Нет, но я… — прислоняется к стене, — разбила кровь…       — Возьму новую, — надев перчатки, собираю осколки. Аутопсия за аутопсией. Я вскрываю одного за другим, Зина относит анализы на исследование и приносит результаты. Секционная не обрабатывается после каждого трупа, я выхожу из зала в туалет и на перекуры. — Оставь колбы на каталке, собирайся домой. Я всё уберу.       — Эдуард Карлович, до конца смены два с половиной…       — Зин, домой! — повышаю голос.       Она не Матильда, чтобы кричать на неё. Третий день без Рубена откладывается на работе, напряжённая ситуация в личной жизни откладывается на работе. Вчера я влепил «пару» Спирициной за жвачку в секционной и выгнал с занятия, Кирилла выгнал за смешки. На подработке в институте студент не заменил Рубена, но очень старался не путаться под ногами и руками. Я ни с кем не созваниваюсь, покинул общую беседу тридцать четвёртой группы на время — или навсегда. О Рубене узнаю от Зины, она — от Барсега. Похороны прошли хорошо, Рахмановы вернутся в Москву в понедельник.       Путь от института до дома Матильды занимает полтора часа на машине. Я рано встаю и поздно возвращаюсь.        — Я дома! — кричу из коридора, прячу дубликат ключей в потайной карман сумки.       Громкий телевизор отвечает рекламой. Матильда мечтает, чтобы однажды я уехал и не вернулся, а я продолжаю питать надежды, что завтра или послезавтра она поприветствует меня немногозначным, но долгожданным «угу».       — Привет, — снимаю в комнате пиджак. — Как дела? Ужинала?       Торшер, громкий телевизор, разобранный диван, бамбуковая пижама с белыми листьями и красными фламинго. Желваки вздуваются, переключение-переключение-переключение каналов. Реклама-реклама-реклама. И так второй день подряд. Телевизионная программа предложит незатейливый фильм, когда я съеду от Матильды.       На плите со вчерашнего вечера чистая сковорода с крышкой, на столе начатая бутылка Колы и полная окурков пепельница. В холодильнике нетронутые суп с лапшой и перловая каша. Готовые блюда из доставки: макароны с кусочками курицы под белым соусом, бургер, салат с красной рыбой, кукурузой, склизкой травой. Я не заказывал это.       — Мати! — громко хлопаю дверцей. — Зачем я готовлю тебе, — иду в комнату, — если ты заказываешь готовую вредную еду?! Я следую указаниям в твоей диете, до часу ночи стою у плиты после работы, варю компоты, каши, — перечисляю на пальцах, — а ты пьёшь Колу! Чем макароны в супе хуже макарон с жареной курицей?!       Она отрывается от телевизора. Неужели ответит? В глазах два чёрных моря: безразличие и бессердечие.       — Ты хуёво готовишь, Эд, невкусно. Может, тебе вкусно, а меня блевать тянет после твоей стряпни. Готовь себе: вари макарошки, кашки, компотики, туши перчики. Столько разнообразия! А мне достаточно готовых блюд. Я, знаешь ли, не люблю заморачиваться.       Ты же ела у меня, ты с таким удовольствием ела у меня. Наедалась и не отказывалась от добавки через час. Заказывала продукты и просила приготовить, строила рожицы, когда сметана заканчивалась, держала бутылку, когда я переливал компот из кастрюли. Переживала, что я не наедаюсь правильной несъедобной пищей. Готовила для меня. Ты вкусно готовишь. Прихожу домой с работы, а на плите разогретая сковорода, и ты говоришь: «Эд, выкинь очистки». Почему ты перестала меня ценить?       — Что ты делаешь весь день?! На работу не ходишь! В машинке не стираешь! Жрать не готовишь! Капусту Крысе сложно кинуть! — машу на аквариум на письменном столе.       — Жрать? — она отбрасывает одеяло. — Я тебе ещё и жрать должна готовить?! Приготовь пожрать и ублажи, да, Эд!       — Сложно сварить макароны с сосисками или полуфабрикатами?! Я для чего загрузил морозилку до отвала?!       — Я тебе не жена и не мамочка. Я не буду лебезить перед тобой. Не маленький! Присосался к сиськам, как здоровый бородатый младенец. Сам приготовишь, сам постираешь, сам тарелку после себя помоешь, сам подрочишь и отсосёшь!       Унижение с давлением на сексуальную жизнь. Мне нравится твоя грудь, нравится её целовать. Я не занимаюсь с тобой оральным сексом и не прошу возбудить руками. Враньё от первого до последнего слова.       — Стерва бессовестная.       Живи с этим, подумай над этим. Вытаскиваю из тумбы мусорное ведро, выкидываю по одному: свёрнутый в бумагу бургер, макароны с курицей в термоёмкости, салат в круглом контейнере.       — Это я бессовестная?! — Матильда идёт быстрым шагом по стеночке.       — Макароны ей мои не нравятся, — ворчу под нос, — салат мой невкусный. Неблагодарная! — кидаю бургер с такой силой, что чуть не пробиваю дно ведра. Я разбил пластиковый стул на встрече с матерью. Что мешает кинуть мусорное ведро, допустим, в стену?!       — А за что тебя благодарить? — я не услышал, как она зашла на кухню, долго ли наблюдает за мной. — За фееричный трах? За засосы и синяки по всему телу? За мокрый и колючий отлиз? Я ненавижу отлиз, — опускается до враждебного шипения. — За противную вонючую сперму внутри? Ты кончаешь в меня, — она будто обвиняет в унизительном убийстве на плахе. — Ну да, с моими болячками я хер залечу, а если и залечу, кому нужен больной спиногрыз? Ни тебе, ни мне. Мстишь за первый раз? Отыгрываешься? — кисти в замке за спиной прижаты к стене. — Одного выстрела мало? Предупредительный на жопу и контрольный в пизду. Твой идеальный секс? Чё не на лицо? — вытягивает шею. — Размазать, постучать головкой по губам, засунуть в рот напоследок. Не хочется, нет?       — Почему ты меня ненавидишь? — голос сипит.       — А за что тебя любить?       Таким ты меня видишь? Сексуально голодным и неудовлетворённым? Я забрал у тебя работу, потому что больные на пятой стадии почечной недостаточности не работают. Я слежу за твоим питанием, чтобы ты не оказалась в реанимации. Я не взял тебя в плен, я забочусь о тебе, потому что без меня ты умрёшь. Одиночество и бесконтрольность не следят за пониженным гемоглобином, а я его вижу в глазных белках. Тебя рвёт, когда я на работе, частая отрыжка не выталкивает пищу, когда я дома. Боль в пояснице из-за сдавливания позвонков. Я слышу артрит, когда ты поднимаешься с дивана и завязываешь шнурки. Призналась, что мучает диарея, но о крови умолчала. Конечно, я же испугаюсь резкого запаха, а не кровотечения в кишечнике. Ты загубила себя. Ты довела себя до терминальной стадии. А я сексуально неудовлетворённый. Предлагаешь оральный секс. Не брезгую, при других обстоятельствах не отказался бы. Я люблю тебя, пока позволяет время. Рассчитываю силу и учитываю твоё состояние. Кожа тонкая и сухая, я не сжимаю, не придушиваю, не бью, не ставлю нестираемые засосы.       Перед Матильдой губитель, передо мной обманщица.       Она не выйдет из кухни без моего разрешения, она не отойдёт от стены, если я не отстранюсь. Притягиваю за шею, чуть надавливая на грудино-ключичную мышцу. Лоб в лоб. Злость изо рта пахнет ртутью — ничем, потому что я не злюсь.       — Ты делаешь мне больно, — напрягаю среднюю лестничную мышцу. Несправедливость скапливается в уголках глаз. — Делаешь мне больно.       Губы близки к примирению для последующего свержения гнева с трона. Секс на кухне сгладил бы жалящие углы противостояния. С Матильдой невозможно заниматься сексом после ссоры. Эпилог без намёков на вторую часть. Неудачный финал абсурдной любви. Рву в стороны пижамную рубашку, не отвлекаюсь от уступчивости в глазах на падающие пуговицы. Посмотри, что ты со мной делаешь, кого из меня делаешь. Её кожа пахнет ванилью, за несколько дней Матильда впитала мой парфюм. Слизываю, засасываю, стираю. Пофигизм под обнажённой грудью бьёт маятником по рёбрам, на тонких губах мой педантизм. Пах к паху, прах к праху. Звонкая затрещина обрубает поцелуи и прерывает попытку посадить Матильду на талию. Я пячусь, морщась от гудения в ухе.       — Не прикасайся ко мне, — шатающейся походкой, опираясь на стены, Матильда уносит возбуждение и мираж единодушия. Пепел к пеплу.       Выключенный торшер, работающий телевизор. Она под одеялом.       — Где рубашка? — в кармане брюк пуговицы.       — Отъебался, — скажи мне это в лицо, если смелая.       Выкуренная сигарета немного успокоила нервы. Резкий посыл повторно завёл счётчик бомбы. С размаха кидаю в стену за письменным столом горсть пуговиц. Матильда шарахается. Привлекаю к себе, растягивая футболку на плече.       — Я запрещаю заказывать готовую еду, — переживания изо рта пахнут сероводородом. — Ты строго соблюдаешь диету. Отказываешься есть, — приближаюсь к уху, — я сам впихну! Свяжу по рукам и ногам и накормлю!       Матильда неэффективно вырывается:       — Я трачу свои деньги себе на еду, — отворачивается, моя рожа её бесит.       — Я заберу карточку и телефон, лишу денег. Поменяю замок на двери, не дам ключи. Так хочешь жить? — провинилась, глаза на мокром месте. — Не хочешь? Не веди себя как маленькая, Мати. Я не папочка, чтобы наказывать за непослушание, но будь моя воля, я бы втащил тебе по заднице, — грубо отталкиваю.       Забираю из-под подушки майку с пижамными штанами. Ванна наливается. Холодно в одних трусах. Три больших глотка Колы.       — Бессовестная, — рыгаю, — стерва, — выбрасываю в окно бутылку. Отменный бросок, улетела на дорогу.       Выходные с Матильдой начинаются с секса в четыре утра, потому что пятница не закончилась торжественным празднованием будничной каторги. Я беру её жёстко за плечи и быстро сзади. Женщина истощена, мужчина оживлён. Провожаю на диализ, вдыхаю полной грудью в пустой квартире. За утренний секс получаю наконечником трости в колено. Сложившись пополам, от боли произношу охриплое: «…ять». Выбила чашечку. В ванной обрабатываю и забинтовываю гематому.       Прихрамывая отношу в комнату овсянку с чаем.       — Приятного аппетита, — ставлю тарелку с кружкой на широкий подлокотник дивана.       — Таблетку принеси, — лежит на боку спиной ко мне. Ей плохо. Гипотония.       — Голова?       — Да.       Тонометр показывает семьдесят на тридцать пять, пульс сто десять. Шея потная, руки и ноги холодные. Еда отменяется. «Рантарин» и «Гутрон» противопоказаны из-за почечной недостаточности. «Винпоцетин» три таблетки в сутки. У Матильды есть лекарства, но она неправильно их принимает. Приоткрываю окно, завешиваю ночную штору.       — Не фыркай, — протираю лицо мокрой тряпочкой, порчу горшок на голове. — Таблетки не действуют сразу.       — Замолчи. От твоего голоса башка трещит, — корчится. — Жарко, — раскрывается.       — Нет, — накрываю пледом. — Окно открыто. Тебе не хватает кислорода. Ты мокрая, простудишься.       — Это всё потому, что ты меня трахнул утром.       — Когда ты жила у меня, мы не спали, а гипотония после диализа наблюдалась. Не обвиняй секс со мной во всех бедах, — забираю тарелку с овсянкой.       — Что, не приласкаешь?       — Отдыхай, поспи. Я пошёл готовить обед и стирать рубашки, — задерживаюсь у выхода: — Если бы хотела, попросила бы меня не уходить.       Я для неё Гумберт с переизбытком спермы, но она не невинная Ло. Не переступит через меня босиком, не полюбит в письме «Гумочку», не назовёт «Эдиком», а я не отправлю её на аборт в фальшивых мемуарах. Долли не носит кроп и не курит «Sobranie Blacks». В моей истории я не приукрашиваю наши отношения и не обеляю себя. До англичанина Айронса и книжного профессора литературы, обожателя маленьких девочек, мне, к счастью, далеко и поздно. Дневник не закончится на моей казни, потому что я не пишу историю любви, а проживаю её.       — Пошли на «Дом 2»? Поднимем рейтинги.       — Ругаться на камеру, обсуждать на «лобном» своё и чужое «волшебство»?       — Угу.       — Не дождёшься. Я не люблю участвовать в конкурсах.       — Я тоже ненавижу конкурсы. Отвернись, — Матильда толкает в грудь. — Ты дышишь мне в лицо, дай спокойно полежать на этом боку.       Между лопатками нагревается во время ночного выпуска. Заснула. Сопит, прижавшись к спине и засунув руки под майку. Скоро меня полюбит.       Официальное отстранение не лишает Матильду работы. Директор следит за успеваемостью учеников и корректирует оплошности образовательной программы.       — Замдиректора без твоего контроля не справляется? — угощаю Матильду глазированным сырком со сгущёнкой, себе открываю с сахаром и ванилью. — Она же старше, опытнее тебя, — ложусь с пультом на диван.       — На носу конец учебного года, — перед Матильдой на столе ноутбук и планшет, в руке силиконовый член. Дружок моей круглой подружки. Груди стало одиноко — она же одна — поэтому Матильда заказала ей розового дружка. Четырёхсантиметровый игрушечный член-антистресс. Матильда называет его «няшным». — Новые технологии, старые и опытные педагоги. Будь проклят идиот, придумавший электронные журналы.       — Хорошо, что у меня в университете нет такой фигни.       Звонок в дверь.       — Ты заказывал доставку? — Матильда опускает на кончик носа прямоугольные очки.       — Нет.       Открываю дверь тамбура.       — А-м, здрасьте. Можно Матильду?       На вид молодой парень, по голосу взрослый мужчина. Высокий, худощавый, кареглазый, темноволосый. В зауженных и подвёрнутых джинсах, кроссовках с большими языками, толстовке с вышитым годом «1978». Не тянешь на сорокалетнего.       — Вы кто? — всматриваюсь. Миленькое личико, широкие брови, густые ресницы. Красавчик. Спортсмен.       — Её парень.       Какой «парень»? Что за «парень» явился к Матильде? Зовёт гулять? А я кто? Судя по седине, отец или дед. Что он скажет: «Отпустите Матильду погулять со мной?»       — Парень, — улыбаюсь. — Парень, — усмехаюсь. — Мальчик, — вызываю лифт, — иди уроки делать. Забудь сюда дорогу.       — Что с Матильдой? — пылкий, смелый. Точно, парень. — Почему она ушла из школы?       Заталкиваю его в лифт, нажимаю на первый этаж:       — Я — её парень.       Есть бывшие и настоящие. В настоящее время я встречаюсь с Матильдой, никаких бывших и параллельных не будет. Наглец! Припёрся!       — Ошиблись? — Матильда следит за моими хождениями по комнате, сжимая долбанный член!       — Что за парень?! Пришёл, говорит, твой парень!       — А, это Петя, наверно, — опускает взгляд на записи.       — Петя — твой парень? А я почему не знаю?       — Ты не спрашивал.       — Он же ребёнок! — хлопаю ладонями по бёдрам.       — Да, он молодой. Мой ученик.       — Твой ученик?! — глаза на лоб лезут. — И ты с ним тра… спишь?..       — Конечно, мы же встречаемся, — произносит естественный факт таким тоном, словно я — дебил. — Он помогал изучать медицинскую карту Владислава Богомолова, — гладит поверхность, — за этим столом.       — А я… я тогда кто?..       — Задаюсь тем же вопросом, — она откидывается на спинку кресла. — Ты присосался ко мне. Я говорила, ты не привлекаешь меня как мужчина. В моём вкусе парни вроде Пети: высокие, накаченные спортсмены, молоденькие, шустренькие, страстненькие, с прямыми бровками, с густыми волосиками. Продолжать? — наклоняет голову вбок. — Я отказала тебе в любви, потому что встречаюсь и трахаюсь с Петей, — тщеславная улыбка.       — Чтобы никаких Петь я больше не видел. Придёт ещё раз — полетит с лестницы. Я — твой парень, — забираю со стола обёртки от сырков, — сейчас и надолго, — глупая игрушка не смешит, — убери этого писунчика с глаз с моих!       — Писунчик у тебя в трусах, — кричит в спину, спасибо! — а это писюняшка!

уᴄᴛᴀʙɯиᴇ ᴦᴧᴀзᴀ ʙʍиᴦ оᴛᴋᴩоюᴛ — дᴇᴧо ᴨяᴛи ʍинуᴛ

ᴩʙᴀныᴇ ᴋоᴧᴦоᴛᴋи — ᴩодиᴛᴇᴧи доʍᴀ нᴇ ᴨойʍуᴛ

нᴇдᴇᴧя зᴀ нᴇдᴇᴧᴇй ʍы ʙ ᴨоᴩно — ϶ᴛо ᴨоᴩочный ᴋᴩуᴦ

и ᴛᴀᴋ будᴇᴛ ʙᴄᴇᴦдᴀ

      Владелец и содержатель в одном лице подталкивает ночью напомнить о правах и уплате за нарушение. На душе гадко, в Матильде горячо, в Матильде член и пальцы. Она не упирается, терпит меня сбоку, лёжа на спине.       — Запомнила, что я сказал?       — Ты не лишишь меня жизни, что была до тебя.       — Я отважу всех мужиков. Клянусь, Мати.       — Не надорвись, мразь.       Съедаю с губ оскорбительное слово, вылизываю под языком горькое омерзение. Посторонние «Пети» не помешают ей полюбить меня. Надавив на челюсти, высасываю её без остатка. Безвкусная смазка на пальцах — так Матильда оценивает секс. Она возбуждается от меня. Обмазываю тонкие губы и родинку на щеке клейким забвением.       Рубен пьёт чай после аутопсии, я переписываю результаты гистологии в заключение.       — Эх-х-х-х, вэсна! — тянется. — Врэмья лубови-и-и-и! Ты потому зачьпоканный? — ехидная ухмылка.       — О чём ты? — подглядываю за ним из-за монитора.       — Жызнь, а нэ фызычэскый лубовий. Вот я, напримэр, ночу с Ваанкой сэказом занималсья, потому щастливый на работа. А ты чэм занималсья? Баукивал Крысу?       — Рубик, я не собираюсь слушать подробности твоей ночи «лубви» с Ваан. Я плохо спал, потому что Матильда не спала.       — И вы сэкалыз? — играется бровями, закрывает ухмылочку ободком кружки.       — Нет, не «сэкалыз». Если таким образом ты спрашиваешь, занимаюсь ли я сексом с Матильдой, ответ: да, я трахаю Матильду, — сочетание твёрдых согласных и звонкого «р» точно описывает мои действия.       — Прийатно, когда у всэх сэказ: у тэбья, у мэнья, у Матилда, у Эвочка Алэксандровичка. Звучыт так, будто мы вдва их двух, — смеётся в кружку. — Плахой шутка.       — Почему упомянул Еву? — поворачиваюсь в кресле. — Вы общаетесь на интимные темы?       — Она приэзжал, кажэца, во вторник к врачам, — показывает наверх, — чьто-то был нужьно по работа. Нэмного поболтали. У Эвочка Алэксандровичка всьо замэчатэлно, — зарывается носом в пакет с пахлавой, — выгльядит щастливой, улыбаушэйсья. Хватай врэмья и на работа, и на парэн. Как жэ всьо-таки отличайсья джэнщина в отношэний от джэнщина без отношэний. Музжчины знай толк, как удовлэтворит-т свой джэнщина.       Во вторник Матильде звонил Закаржецкий с новостью о смерти Владислава Богомолова, в среду перезвонил с подтверждённым диагнозом лейкоэнцефалит Шильдера. Зная Еву, она подговорит следователя отправить труп на вскрытие к Лемуру. Значит, Лемур вскрыл Владислава, а Ева приезжала в институт к неврологу.       — И ты говоришь мне это в пятницу, — верчу ручку.       — Забылсья, замоталсья, — пожимает плечами.       — Евочка Александровичка приезжала одна?       — Я э-ео видэт-т одну-у. Она садылась в малэнький дурацкий жолтый машинка, нэ таксы.       Арман. Жёлтая Пунто. Личное такси и парень. Весна и любовь. Ева счастлива с наркоманом-Арманом.       — Эдь? — крошки от пахлавы падают в пакет.       — М?       — Нормално?       — Да, — щёлкаю мышкой просто так. — Не забудь попроситься к ним на свадьбу.       Она пожалеет. Нельзя встречаться с наркоманами. Наркоманы не лечатся. Либо переходишь на их сторону, либо не будь «дурой-Евой» и держись от наркоманов подальше.       Сердце трепещет на парковке под окнами. Свет в квартире не горит.       — Мати! — бросаю сумку и ключи на тумбу. — Мати! — в банкетке нет брогов.       Когда она уехала, меня встретили зажжённая лампа в комнате, тишина и ужин на плите. Она сбежала во второй раз.       — Матильда!       Диван заправлен, нет трости, на столе телефон и банковская карточка. Ушла в никуда без денег и связи. Проверяю в гардеробной старые кошельки с наличкой. Забрала все сотки и пятисотки.       — Что ты творишь! Придурошная!       Пароль от телефона известен. Чистый. Стёрла сообщения и звонки.       — Да… — чуть не разбиваю об пол, — бли-и-и-и-ин! Вот куда она упёрла?       В магазин не ходит. Школа? Какая школа в полдесятого? Родители? Не пойдёт к ним. Такси вызвала? Как проверить в приложении? Оставила паспорт, сумку, наушники. Больница? Когда она ушла и в чём? На вешалке нет чёрного костюма, на крючке нет полевой куртки.       Стучусь к соседям:       — Матильда пропала. Слышали или видели, как она уходила?       — Нет, — отвечает девушка. — Я сама пришла с работы час назад.       Стучусь в другую квартиру, пожилой мужчина отвечает, что не следит за соседями.       Обращаться в полицию бессмысленно. Прошерстить район? Вдруг она решила погулять? Посидеть в «Додо Пицца»? Ага, покататься с горки! Не могу бездействовать. Мои поиски оборачиваются провалом. Улицы пусты, Матильды нет в трёх супермаркетах, Матильда не покупает тарелки в «Фикс Прайз», не бродит по рядам в книжном и зоомагазине, Матильда не ест пиццу в «Додо Пицца». Одиннадцать вечера, я не засну, пока она не появится дома.       Чувствую неладное по громкому хлопку двери тамбура. Ключ не попадает в скважину.       — Да чё такое, блять? — удар.       Я не закрывал на верхний замок. Вторая попытка. Я уже знаю, не видя Матильду, что она пьяная. Пятнадцать минут третьего. Нагулялась. Развязывает шнурки на банкетке, пальцы не слушаются, куртка на полу.       — Эденька идёт, — следит за приближением, голова перевешивает — не падает, падает моя куртка, вырванная с крючком. — Опф! — приступ смеха. — Понастроят!       — Где ты была? — подпираю стену. Ты стояла на моём месте, когда я тебя впервые поцеловал.       — Гуляла, — выглядывает из-за куртки. — Гуляла я, — отбрасывает ботинок. — Погулять нельзя?       — Долго? — я спокоен.       — Который час? — щурится. Щёки красные, очков нет, губы блестят.       — Третий.       — Долго гуляла, — мотает головой, портит задник второго ботинка. — А ты чё? — моргает-моргает. — В костюме спишь?       Я без пиджака и галстука.       — Тебя жду. Ты пила?       — Бутылочку водочки… — икает, — с «Додиками», — какие «Додики»?       Больная. Оприходовала бутылку? Пол-литра? Литр? Превысила дозволенную дозу жидкости. Да к чёрту дозу! Ей категорически нельзя алкоголь.       — Одна? — не двигаюсь с места.       — С Петенькой, — со второй попытки снимает ботинок, — с моим сладким парнем Петенькой, — оглядывает меня: — Мы трахались. Забежали в незнакомый подъезд, поднялись на последний этаж и трахнулись, — широко улыбается, прикрыв глаза. — Петя круто трахается, в отличие от тебя, и не лижет. «Алко, сиги, суки толкают меня устроить грязь, — непонятная жестикуляция. — Лучшие подруги за таблы готовы облизать, — имбецильный голос. — Каждый вечер дикий, мы звери, готовы убивать. Мы кидаем бабки, а значит, танцуем на костях». Йоу, — бодает воздух руками. Ты не слушаешь такую музыку.

ᴨодᴩуᴦᴀ, нᴇ ᴦᴩуᴄᴛи, оᴄᴛᴀʙь ᴇᴦо ʙ ᴧоᴄях

ᴛы ᴧюбиɯь ᴛуᴄоʙᴀᴛьᴄя, ᴀ он ʙозоʍниᴧ оᴛцоʍ ᴄᴇбя

оᴛцоʍ, оᴛцоʍ ᴄᴇбя, ᴀᴧᴋо, ᴀᴧᴋо, ᴄиᴦᴀ

ᴛᴀнцы, ᴛᴀнцы, ᴦидᴩᴀ, оᴛᴄо-оᴛᴄоᴄи

      Я впервые сталкиваюсь с изменой. Хочется зайти за стену, сжать кулаки и проораться. Хочется выбить окно в гардеробной и зубы Пете. Я, действительно, никто для Матильды.       — Где… трость? — эмоции выбивают зубы Пете.       Матильда сосредоточенно смотрит мне в глаза:       — Я трахалась с другим! Меня долго трахал другой! Тебе похуй? — кивает. — Похуй. Ха-ха, — смех-стук. — Ха, ха, ха, — довольна собой, удовлетворена другим. — Показать, какой у него? Вот такой… — расставляет ладони.       — Меня не интересует. Я спрашиваю: где трость?       — Где-то, — делает бесстыжее лицо. Пуговицы на полосатой рубашке неровно застёгнуты. Что же он не проверил, как ты оделась? — Проёбана, — опечаленно вздыхает. — Пойдёшь искать? — упирается макушкой в шкаф.       — Пойдём спать.       Забрасываю её на плечо, как мешок, придерживаю за ягодицы: голова сзади, ноги впереди.       — А если я пукну?       — Переживу, — несу в комнату. — Это не самое страшное, что ты делала.       Она пьяно улыбается и считывает эмоции, лёжа на спине поперёк дивана. Вытаскиваю руки из пиджака, расстёгиваю рубашку.       — Серьёзный дядька, — хлопает по щеке, отвлекает. — Трусы тоже снимешь? — игнорирую. — Снимешь же, — сильнее ударяет. — Мразота, — бьёт. Закрываю глаза.       — Хватит, — уворачиваюсь.       — Ты всё испортил, — гладит по бороде. — Какого хрена ты всё испортил?       — Что я сделал?       — Припёрся, блять, в мою жизнь. Без тебя было хорошо: чёрное и белое. Ты забрал у меня чёрное и белое. Я задыхаюсь от красок, от твоих ярких красок.       Без толку разговаривать с пьяной. Матильда одной рукой надавливает на челюсти, второй накрывает лысину. Целует со страстью, с языком. Она — моя камера заключения с личными пытками. Продолжительное обезглавливание острым лезвием в губах. Матильда целует меня, как я её, как хочу, чтобы целовала. Придерживаю под затылок, массирую выбритые участки, в то время как она опускает руку к ширинке.       — Нравится поцелуй? — облизывает кончиком языка нижнюю губу. — Вкусный?       — Угу.       — Вкус Пети, — я отстраняюсь, она глумится, — вкус его спермы и члена. Он не отказался от минета, а я сосала с любовью, — сглатываю с отрыжкой за сомкнутыми зубами. — В яблочко без отдачи. Что это? — засовывает палец в ноздрю. — Дым? Кайдановский кипит?       — Ты остудила меня.       Откладываю рубашку, принимаюсь за лифчик.       — Сядь, подними руки.       Неудобные спортивные лифчики. Тяну вверх. Прилип. С застёжкой на спине разобраться быстрее и проще, чем снять это седло! Брюки тоже могли быть пошире для удобного раздевания. Сиреневые боксеры с осьминожками. Не прикоснусь. К ним прикоснулся другой.       — Шлюх не целуешь? — надеваю Матильде пижамную футболку. — Со шлюхи не снимаешь трусы? Шлюхе не целуешь под резинкой трусов?       — Не наблюдаю шлюху, — перекладываю на подушки.       — Эй, а штаны?       — Поспишь в трусах. Пукай в удовольствие.       — А ты чё, на пол? — она не укладывается спать!       — На поиски трости, — собираю костюм с рубашкой. Потерял носки. Где носки?       — Трость в общем коридоре у двери, — глаза слипаются. — В кармане куртки сырный «Стартер» — это тебе. Разогрей, в нём много сыра.       — Не хочу есть. Утром сама съешь.       — Я сейчас немножко посплю и запихну «Стартер» тебе в жопу! — прилетает на мою сторону дивана, а могло в меня.       — Хорошо, съем, — целую ладонь.       — Побыстрее съешь и иди ко мне. С тобой хочу спать.       — Мати, тебе на диализ через два часа. Я быстро ем, ты быстро трезвеешь.       — Угу, — засыпает.       Диализ! А она заказала машину? Забыл про диализ. Проклятье-проклятье-проклятье. За инвалидом не уследил, отличный из меня… парень? Диспетчеры работают ночью?       Булка с сыром разогревается в микроволновке. Ежедневник, телефон, ручка, я в трусах. Сегодняшняя дата: «11.04».       — Здравствуйте. Простите за поздний звонок. Баголей Матильда Алексеевна. На завтра. На сегодня! На сегодня! Соловьиный проезд, дом четыре, второй подъезд, квартира семьдесят четыре. Спасибо. Извините.       Жалко было засунуть в булку колбасу? Вкусненько, сырненько. Сыра много, хлеба много, майонеза много. Где колбаса? Где моя любовь. Не положили.