Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — Сисечки неплохие! — с набитым ртом. — К сосочкам моим присосалась! Убери зубы и губёхи от сосков! — хрум. — Жирок! Совсем офонарела. Я не жирный! Я только, блин, набрал вес. Тощий — плохо, набравший — плохо. Определитесь! Развела зоопарк с полосками, бритыми, гладкошёрстными! Чокнутая! Гадость какую-то съела, заляпала рубашку с галстуком, теперь живот отваливается! Во рту драная кошка, ни заесть, ни запить! Деньги мои потратила! Сучка, — озлобленно или игриво. — Вернёшь всё!       Ничего себе у тебя разговорчики с самим собой. Город засыпает, просыпается самобичевание. Заглядываю в щёлочку: столы сдвинуты, Кайдановский лежит грудью на ватмане — пишет, жуёт печенье и глазированный сырок, на кресле пиджак с галстуком.       Стучусь, открываю дверь:       — Здравствуйте. Я пришла.       Он с удивлённым лицом и вихрем на висках пятится к окну. У тебя пятнышки на животе.       — Пришла… — не поняла, вопрос или утверждение, типа: «Ура, пришла!»       — Извините за опоздание, — делаю неуверенные шаги, — Алла Владимировна задержала с дипломом. Я могу не до семи, а до полвосьмого.       — До полвосьмого… — радуешься или охереваешь?       — Таблица, — перевожу взгляд на ватман. Замотался, видимо, глаз замылился, ничего не понимает. — Вы просили помочь с таблицей сегодня и завтра.       — А-а-а… — когда мне напоминают, я не реагирую так, будто впервые слышу. Перетрудился. — Точно!.. — падает на стул. — Ну-у… э-м… до полвосьмого два часа, — чешет за ухом ручкой. — Ты сходи пока… покури после дополнительных занятий, а я… — необъяснимое хождение по кафедре. — Чай будешь?       — Чай?.. — лямка сумки падает с плеча. — А-а, а-э-а-мс, — чай, Лимпер! Чай с сахаром, без лимона. Знаешь такую штуку? Его пьют.       — С печеньем или конфетами. На кафедре нет более сытного, а столовая уже закрыта, и я съел все сырки.       Я пью чай с тортом или пирожными, но главный пирожок — это ты. Я пришла помогать или чаи с конфетами гонять? Помогать пить чай с конфетами? Что ж ты раньше не попросил?       — Я бы… не отказалась.       — Хорошо, — достаёт из ящика под столом кружку. — Чайник вскипит через две минуты. Сахар сама положишь?       Я прилягу на пару минуточек, если ты не перестанешь за мной ухаживать. Курю неподалёку от университета. В курилку лениво идти, втык не получу от строгих преподавателей и суки-завхоза, потому что они уже ушли.       Горячий чай с кокосовыми конфетами и печеньем «Юбилейное». В полшестого вечера кафедра судебной медицины преображается. На стоячей вешалке нет куртки «Стасика», Лета заканчивает дополнительные занятия в пять часов. Мои ягодицы точно не утверждают, но, вроде бы, я сижу в кресле Кайдановского за длинной тумбой, заменяющей мне стол. Лимпер, пришла похавать или помогать?       — Сколько осталось студентов? — ем печенье над пакетом.       — Двадцать по списку. Я не считал, сколько идёт на пересдачи.       Кайдановский лежит животом на столах, подтяжки по бокам внатяжку, рукава закатаны до половины плечей.       — Как поступим? — беру со стула верхнюю ведомость. — Я тоже могу заполнять, если Вы мне доверяете.       — Я себе-то не доверяю, перепроверяю по три раза, — ведёт линейкой по строчке.       — Давайте я буду диктовать, а Вы записывать? Воспринимаете информацию на слух?       Кайдановский поворачивается лицом, неважно выглядишь, тридцать дисциплин под левым глазом, тридцать под правым. Я такой же стану через полчаса?       — В ведомостях дисциплины по алфавиту, в таблице по курсам. Критичность положения ясна?       — Ясен выход из положения.       Делать пометки в ведомостях запрещено. Кайдановский разминает шею и спину, я занимаюсь шпаргалкой — на тонкую полоску записываю в столбик номера дисциплин в таблице. Меньше разочарования, больше дел. В темпе вальса и напрягаем глаза.       — Верёвочкина, — команда «фас». Я не ем, чтобы не бубнить, запиваю сухость во рту второй кружкой чая. — Анатомия человека: «пятёрка», — пас Кайдановскому.       — Анатомия: «пятёрка», — оценка в лунке.       — «Гиста»: «пятёрка», — подача.       — «Гиста»: «пятёрка», — гол!       Мы празднуем победу в финале страстным сексом под дождём на футбольном поле. Капли барабанят по золотому кубку чемпионов, фанаты на стадионе фотографируют на профессиональную аппаратуру трахающихся победителей. Журналисты ведут прямое включение с Ирадой Зейналовой в студии «Останкино».       «Оставь влюблённых наедине, они воспользуются шансом», — звонят в голову.       — Нелли, — второй звоночек. — Нелли, — толкают.       — А? — перед глазами размытый Кайдановский. Куда дели голого? На поле оставили? Одели?       — Пора домой. Ты заснула. Я вызвал такси.       — К кому домой? — тру веки. Выключите вспышки фотоаппаратов. — Поменяйте адрес на футбольное поле, мне там понравилось, — поднимаю ноги в кресло. Пригрелась, хорошо.       — К тебе домой. Какое поле? Нелли, просыпайся, — трясёт за плечо, — такси приедет через четыре минуты.       Такси домой, Кайдановский, секс на поле. Заснула, блять! Раскумарило от чая. От усталости я часто засыпаю.       — О-о-о! — схватившись за подлокотники, ставлю стопы на пол. — Который час? Где я? Откуда Вы знаете мой адрес?       — Без пятнадцати семь. Ты сама скидывала адрес перед тем, как посидеть с енотом. Я сохранил сообщение.       — Извините, — неаккуратно встаю, штормит. Кайдановский придерживает. — Запорола помощь.       — Не запорола. Без тебя я бы не справился. Всё, Нелли, домой.       — А Вы? — не в смысле «Ты со мной домой?», а «Ты остаёшься?»       — Уйду через час. Продолжим завтра, — на поле с чаем? На чайном поле?       Кайдановский берёт меня под локоть, мою сумку, со мной и сумкой провожает на выход. В чае не было мяты? Вырубает.       — Куртка! — показываю на раздевалку.       — Господи… — он оставляет меня у стойки охранника и перепрыгивает тумбу. Тётя Галя перед уходом запирает раздевалку, поэтому за вещами с прыжками. — Эта? — выглядывает между стеной и железной перегородкой.       — Джинсовка? Да.       — На, — отдаёт пакет. — Сменка, наверно, под курткой висела, — засовывает меня в рукава. — Пойдём. Такси приехало.       В пизду, пить чай на кафедре судебной медицины.       Во вторник нет дополнительных занятий, после трёх пар я во власти Кайдановского.       — Идёшь? — спрашиваю Наташу в туалете на втором этаже.       — Не хочу ни курить, ни жрать, — умывается в раковине. — Посижу у Стаса.       Я в курсе, что «Стасик» сделал ей предложение. Наташа не носит в университете помолвочное кольцо, чтобы не привлекать внимания.       — Уверена, что просто отравилась?       — Угу, — вытирает лицо бумажным полотенцем. — Ты, когда травишься, срёшь и блюёшь только в день отравления?       — Не всегда.       — И я не всегда. Три денёчка на кашках посижу и всё будет «ок». Ай, — держится за живот с правой стороны — печёнка, — сука!       Я не лезу в её интимную жизнь со «Стасиком». Сколько помню Наташу — она на противозачаточных. Сожрала фунчозу или попробовала новое чешское пиво.       Наташа поднимается на пятый к «Стасику», Кайдановский спускается с третьего.       — Спирицина, — оглядывает, поморщив нос.       — КЭКС, отстаньте. Я голову с утра не помыла.       — Грязная голова под шапкой не видна, — замечает меня: — Привет.       — Здравствуйте.       — Почему подругу не лечишь? — равняется со мной на втором этаже.       — У неё есть, — «лечильщик», — лекарь.       — Что-то он не справляется, — пропускает вперёд на лестнице. — У тебя сегодня дополнительные?       — Нет, я свободна после третьей пары.       — Жду в три. Передай остальным, чтобы толпой на кафедру не врывались.       — Окей, — Лимпер, не с приятелем разговариваешь. — Обязательно передам.       От кафедры дерматовенерологии идёт счастливая Настя с листочком.       — Удачно? — встречает Серёжа.       — Да. Не сказать, что «Жорик» обоссался кипятком, но проронил странную фразу, типа: «Маме понравится». У него маманя побухивает вискарь?       У Насти «тройка» по дерматовенерологии, потому что дерматовенерология была ей, на хрен, не нужна, а теперь нужна. Нам преподавала профессор Лаврова, скончавшаяся от рака в начале года. Кому исправлять оценку? Новому «Жорику». Кому хочется принимать внеплановый экзамен за неделю до практики? Никому. Как уговорить доброго преподавателя-мужчину? Напомню: Кайдановский разрешил взятки. С нас взятки гладки. Алкоголем, в идеальном случае — хорошим виски. Хоть «Жорик» и нестандартный мужчина, попробовать стоило.       — А я откуда знаю? — Серёжа хмурится. — Мы практикуемся в клинике, письки трогаем, а не о мамах трындим.       Серёжа обижается, когда в разговоре всплывает «Жорик». Натянутые отношения? Ссоры? Недопонимания? Интрига.       — А ты что решила? — Настя передаёт мою куртку.       — Да ничего. Что решать? Та проститутка, — отворачиваюсь от тёти Гали, — по съёбам, новую я толком не знаю, но наслышана. Кому исправлять? Как доказать, что произошла ошибка?       — Обратись к КЭКу. Он найдёт выход. Нелли, он — твой куратор. Кураторы помогают студентам.       — Он попросит доказательство. Я же не скажу: «Поверьте мне на слово».       — Но это единственная «тройка»! Тебе не обидно?       — Насть, я второй день таскаю в сумке ведомость. Обидно? Смирилась. Меня красиво объебали на первом курсе, а я узнала это перед выпуском.       После третьей пары иду на подработку. Мама в курсе, мама предупреждена. Не обрадовалась вчерашнему состоянию, но что поделать. «Вдруг поможет с экзаменами?» Я же не из-за экзаменов согласилась на вечерние свидания с таблицей.       На кафедру заходил либо Мамай, либо Лета. Столы стоят по стеночке, стулья и кресла — ограждения, мониторы компьютеров на полу. Задумайтесь со «Стасиком» о ноутбуках — это практичнее. Кайдановский на четвереньках на склеенных ватманах.       — Интересно девки пляшут…       — По четыре штуки в ряд, — не отрывается от заполнения таблицы.       — Понятно, почему Вы не желаете видеть толпы на кафедре.       — Перемудрил? — встаёт на колени. — Я устал на столах. Стопы вечно свешены, кровь не поступает, на живот давит, — выпрямляется в полный рост. — Чай? В тумбе пакетики и сахар. Бери.       — Не боитесь, что задняя часть ватмана испачкается? Я не о том, что полы на кафедре грязные.       — О чём о чём, а об этом я точно не задумывался.       Особой разницы не нахожу, но если ему на полу нравится — пожалуйста. Земля — она такая, притягивает в зрелом возрасте.       — Я на перекур. Ты за старшую.       Есть, мой командир. Кайдановский без халата, в серых клетчатых брюках, голубой рубашке и бабочке —расцветка под настенный ковёр у бабушки: с узорами и ромбиками.       — Можно снять халат с шапкой?       — Если тебе удобно в них ползать на четвереньках, то, пожалуйста, оставляй, а если нет — конечно, сними.       — Последний день, Эдуард Карлович? — опускаю в кружку чайный пакетик.       — Да, загружу тебя по полной. Не всё мне страдать.       Буква «Ю», но нет, мы на букве «К». За десять минут в отсутствии Кайдановского я выпиваю треть кружки и записываю старосте Кравцовой Анне семь дисциплин.       — Сделай так, чтобы я не перепроверял после тебя, — Кайдановский садится в кресло и запрокидывает голову.       — Зачем мы это делаем? То есть Вы. Вы, Станислав Валерьевич и другие кураторы. Ради премии?       Сижу на таблице сгорбившись, попиваю чай, не чиню примус. Кайдановский боком за столом.       — Ни за какие премии я бы не согласился. Итоговая отчётность, итоги выпуска. Людям же лениво перелистывать странички ведомостей, на огромной таблице, — обводит кафедру руками, — лучше же видно мелким почерком! — да ты бесишься. — Ладно, зачем языком бить впустую? — согласна.       — Вы сегодня, как вчера, до восьми?       — До победного, — стучит пальцами по столу. — Когда у вас сессия? — поворачивает на меня лицо.       — Через две недели. Два экзамена. Самая глупая сессия.       — Готова?       — Ну-у-у, — отодвигаю в сторону челюсть, — как сказать?..       — И когда начнёшь готовиться?       — Точно не сегодня.       — Да уж.       Отпив чай, встряхиваю ноющую кисть. Я тебе диктую, ты хотя бы для приличия подиктовал мне половину дисциплин.       — В пятницу последний звонок?       — Хех, — качается в кресле, — размечтались. Последний звонок для первых курсов. Концерт. Учёба у шестого не заканчивается. Доживите до выпускного в июле.       — Эдуард Карлович, на наш выпускной Вы же пойдёте?       — Делать больше нечего, в июле приезжать в университет. Моя работа преподавателем закончится 1-о июня.       — Аня заказала ленты, Вам тоже. Будет здорово, — охуеешь.       — Я выпустился, — задумывается, — когда вы не родились.       — В двадцать два?       — Или родились. У меня плохо с математикой. Лентами они закупились, а вы собрали деньги на столы, подарки преподавателям и букеты? Сразу предупреждаю, мне букет не надо.       — Бутылочку? — поджимаю губы, чтобы не заржать.       — Лимпер, порадуй себя бутылочкой наутро после выпускного, — гадкая ухмылка. За наше здоровье выпей в праздник.       На кафедру влетает запыхавшаяся Настя. Убираю кружку подальше, потому что сначала чайный потоп, потом Кайдановский затопит всех криком, ведь чайный потоп затопил таблицу.       — Ни ху… — осматривает пол, — ни хрена у вас тут.       — Чуприкова, — Кайдановский ровно садится за столом и переплетает пальцы на животе, — что забыла? Халат? Голову?       — Хуже! — щёки красные, футболка мокрая. — Почти доехала до дома, вспомнила, что не вернула ведомость, — достаёт из сумки. — С пересдачей и подписью Бруза.       — Благодарю, — Кайдановский кивает, — но умнее после пересдачи ты не стала.       — Знаю, КЭК, — отсалютывает, — и Вам не хворать.       Дожидаюсь, когда она уйдёт.       — Да, кстати. Я тоже возвращаю.       — Ты что-то пересдавала?       — Нет.       — Зачем брала тогда?       — Думала, как лучше поступить. Пришла к выводу, что оставляю без изменений.       — Не понимаю. Объясни.       — У меня «тройка» по общей химии за первый курс, — прислоняюсь к тумбе.       — Да, вижу.       — Проблема в том, что её нет. Ну как бы… — пинаю кедом тумбу. — Помните Смирнову? Химичку. От неё вечно воняло «Красной Москвой».       — Припоминаю, — поддерживает подбородок двумя пальцами. — Своеобразный человек.       — Знаете, как она принимала экзамен? Орала так, что слышно было в коридоре. Для неё все люди — приезжие и понаехавшие, если ты не прожил в Москве полвека.       — Как её мировоззрение влияет на твою оценку? — ставит локоть на подлокотник.       — Ну во-первых, я — еврейка. Евреи не рождаются в Москве.       — Ага, конечно, — ухмыляется. — Допустим.       — Смирнова поставила мне «четвёрку» с натяжкой. Я точно помню. Помню, как она ставила оценку в зачётку, помню, не боялась её воплей, потому что на меня в школе и не так орали. Смирнова обманула. Оценки отличаются. Поверят ведомости, а не зачётке. Я пять лет была уверена, что с химией нет проблем.       — Смирнова уволилась три года назад.       — Уво-ли-ли, — поправляю, — за взятки.       — Мы не знаем…       — Знаем. Она брала деньги, Эдуард Карлович, пять тысяч за экзамен. Нам в тот год не повезло, не предложили. Короче, — отвлекаю себя кокосовой конфетой, — Смирнову не найти, Павлова не исправит без сдачи нового экзамена.       — Почему не исправит? Павлова нормальная.       — Для Вас все преподы нормальные, потому что Вы не учитесь у них. У Павловой нет электронной почты, все задания ей пишут от руки. Она ненормальная. Выливает на причёску полфлакона лака, зимой не носит шапку, летом надевает туфли с открытыми мысами и красит ногти красным лаком.       — Да, — с хрипом, — ненормальная. Нелли, это единственная «тройка», — пробегает глазами ведомость.       — Впереди диплом, сессия и ГОСы. Соблазн облажаться очень велик, знаете ли.       — А ты не облажайся.       Кайдановский достаёт из коробки в шкафу мою зачётку. «Четвёрка», — читаю по губам.       — Оставь конфеты, иди за мной.       — Смирнову искать? — зря спросила.       В учительскую. Журнал тридцать четвёртой за первый курс. Дисциплина «Общая химия». По губам Кайдановского: «четвёрка».       — Сучка, — шёпотом, затыкаю рот ладонью.       — Павлову не видели? — спрашивает информатика.       — Ушла после второй пары.       — Я знаю, кто поможет, — забирает с полки журнал нынешнего первого курса.       На кафедре дерматовенерологии «Жорик» шуршит бумажками.       — Эдуард Карлович? Нелли? Привет вам.       — У тебя красивый почерк? — Кайдановский присаживается на стул.       — Каллиграфический.       — Никому не говори, — раскладывает на столе журнал, зачётку и ведомость. — Исправь моей студентке оценку.       — По дерматовенерологии? — наивный.       — Нет, по твоей дисциплине у нас «хорошо», — хи-хи. Плохо, когда по дерматовенерологии «плохо». — Общая химия, Павлова.       — Мне исправить от лица Павловой? — «Жорик» приглаживает полосатый галстук. — Что мешает вам попросить саму Павлову?       — Жор, — строгое лицо, — Павловой нет, нам невтерпёж, — прям хочется? — С меня шампанское.       — С меня тоже! — тяну руку, вечная ученица.       — В выходные мама сопьётся, — бабка побухивает.       Синей ручкой зачёркнута старая оценка и почерком Павловой поставлена новая с объяснением «Исправлено 19.05.2020».       — Довольна? А ты боялась, — Кайдановский убирает зачётку в коробку. — Теперь тебе ни в коем случае нельзя лажать.       Отработка на поле или где? Согласна на поле под вспышки фотоаппаратов.       — Спасибо, — щёки пылают. — Вам тоже бутылку?       — Лимпер, — он поднимает с пола ведомость Кравцовой, — за работу. Много болтаешь. Болтай по делу. Когда дойдём до фамилии «Лимпер», будь внимательна и по ошибке не назови старую оценку.       К началу пятого мы доходим до Обухова. Горло пересохло, в лёгких нехватка никотина, мочевой пузырь надутый. Тянет в сон. Второй раз не облажаюсь.       — О-о-о-о, — Кайдановский выгибает спину, — чёртов Обухов. Ругаюсь, потому что не соображаю.       — Отдохните, покурите, а я попишу.       «Стасик» врезается в стул у прохода на кафедру:       — Твою мать, Эдик! — разминает колено. — Что ты… О-о, Нелли. Карлыч запряг? Вообще не самостоятельный.       — Сдал таблицу проректору? — Кайдановский отряхивает брюки.       — Проверила, — «Стасик» забирает куртку, — похвалила, сказала доделать после сессии.       — Как после сессии? — Кайдановского шатает.       — Потому что экзамены с грядущей сессии, диплом, практика и ГОСы. Эдик, кто проставит финальные оценки? Мы.       Я слабая, поэтому не удержу падающего. «Стасик», не стой. Падает, бля!       — Стою! Стою! — Кайдановский держится за тумбу. — Небольшое головокружение, мозг взрывается от мелких букв в таблице, а не от услышанного. Лета, спасибо за предупреждение.       — Удачи вам, — «Стасик» застёгивает куртку, — мы домой. Нелли, до четверга, Эдик, до понедельника.       — До свидания.       — Какого понедельника? В понедельник меня не будет в университете, как и тебя. Практика начинается.       — А, ой. Тогда… созвонимся и когда-нибудь увидимся.       Кайдановский наливает в кружку воду из чайника:       — Не голодна? Я бы перекусил нормальной едой. Столовая работает до пяти, мы успеваем.       Пообедать в одной столовой за одним столом с Кайдановским? Легче подарить бутылку, чем согласиться на обед. Столовая — это не детская площадка с племянником и булками. С другой стороны, я есть хочу, дома в начале пятого я перекусываю.       Кайдановский заказывает себе полноценный обед: лапчишный суп, пюре с котлетой, салат из помидоров и перцев, булочку с сыром и сок. Настоящий мужчина много ест. Ну как много, порции маленькие.       — Следишь за фигурой? — осматривает поднос. — Конфеты с печеньем знают?       — Я нормально питаюсь, — ставлю к пюре тарелку с пиццей. — Люблю сладкое и обычную пищу. Не голодаю и на диетах не сижу, — сейчас он подумает, что у меня отличный обмен веществ. Меньше болтай.       Кайдановский платит сто рублей за обед, я пользуюсь скидкой по студенческому. Большая пустая столовая. Я в одном конце, ты в другом?       — Сюда сядем, — он подходит к среднему ряду, — или к окну?       — К окну.       Дауниха! Ты хотела за разные столики! Поварихи за прилавком достают попкорн и снимают шапочки. Развлечение подъехало. Зажигайте свечи.       — Как дела у енотика? — тянет потрещать, не в тишине же сидеть.       — Ой, я не спрашивал, — ставит мне на поднос салат. — Разбавить пюре с пиццей. Я не ем помидоры.       — С… спасибо.       — Я купил Ване улитку.       — Оу, Спирицина рассказывала, что Вы узнавали насчёт улитки.       — Вот такого красавца, — показывает на длину подноса. — Какая-то супер-гигантская улитка. Каждую неделю вырастает на два сантиметра, — открывает на телефоне фото: — Ваня назвал его Хомяком.       Хомяк тянет на свинью. Я бы испугалась делить комнату с огромной улиткой с персональным домиком на спине. Этим домиком и раздавить во сне не составит труда. Наверно, слизи с него, как со слона.       — Почему Спирицина говорит мне о твоих проблемах с практикой? — отставляет пустую тарелку из-под супа.       — Я её не просила, честно, — поднимаю ладони. Кайдановский без очков: белки с лопнувшими сосудами, тяжёлые верхние веки. — Отчитала за длинный язык, вечно она лезет с помощью. Я подумала над Вашим предложением и всё-таки остаюсь при своём решении.       Он замирает с булкой у рта:       — Не понял.       — Я не пойду к Вам на практику в институт.       — А, а, а, — «ай-ай-ай, чики-чики-чики», или как было в фильме? — а я вчера уже предлагал? — громко пьёт сок. — День был суматошным, я забегался и забылся.       — Медсестрой по живым. Зина по мёртвым, я по живым, — внимательно слушает. — Эдуард Карлович, спасибо, но не стоит. Достаточно Кирилла на практике.       — Почему? Я бы устроил тебя к стоматологам, у них замечательные специалисты: расскажут, покажут, обучат. Это на два этажа выше, ты и рядом со мной, и на своей специализации. Не будь категоричной, — вытирает усы салфеткой. — Когда тебе предоставляют шанс, пользуйся им.       Я не смогу практиковаться у него ни медсестрой, ни стоматологом на два этажа выше. Буду знать, что он рядом. Практика очень важна, нельзя забивать мозги влюблённостью. Если потеряю голову от Кайдановского, облажаюсь в самый ответственный момент, к которому шла шесть лет.       — Курить идёшь? — он относит подносы на мойку.       Куда ещё вдвоём сходим? В туалет? Погулять? На выпускной?       Я курю, как первоклашка. Сигарета не затягивается, табак прилипает к губам и кончику языка. Личная курилка Кайдановского и Лета так действует на меня? Я типа крутая: курю сбоку от преподавателя, с которым, между прочим, провожу второй день подряд, и кашляю от дыма. Крутость зашкаливает.       — Спирицина делится с тобой подробностями жизни с Лета?       — Бгэ-э-э, — не в то горло. — Кхе-кх, простите, — дотягиваюсь до лопаток. — Я не знаю, что и как у них.       — Я не про интим в подробностях, — стучит по спине. — Мне без разницы.       — Тогда о чём?       Как я понимаю, о помолвке Кайдановскому неизвестно. «Стасик» не поделился радостью? Последую просьбе Наташи и сохраню секрет.       — Состояние здоровья Спирициной. Тебе не кажется?.. — изгибает бровь.       — Она отравилась.       — Отравилась. Ха-ха! — выкидывает окурок. — Веришь? — поговорим? Посекретничаем?       — Моя подруга мне не врёт, — следую за ним на кафедру. — Я ей верю.       — Спирицина не выглядит отравившейся, — встаёт коленом на ватман. — Да, она явно не в лучшей форме. Твоя подруга, как и мой друг, кое-что утаивают от нас.       — Сговорились? — выезжаю в кресле из-за стола. — Эдуард Карлович, извините, Спирицина предохраняется не первый год. Я не слышала от неё желания иметь детей.       — Предохраняется, — вертит в пальцах ручку. — А если перестала? Стас развёлся, в отношениях более-менее спокойно и стабильно, родители приняли избранника. Я сужу с позиции не врача, а мужчины. Спирицина второй день подряд ходит бледной, опухшей, ослабленной. Я бы сделал ставку на ранний токсикоз.       — Наташа беременна?.. — глаз дёргается.       Она не могла до такого докатиться! Чтобы Наташа слезла с противозачаточных? У неё скорее климакс придёт, чем её вагина запрыгнет на мужика без защиты. Она бы мне сказала…       — Беременна, — утвердительно. — Беременна?.. — с раскрытым ртом. — Беременна. Беременна, — Кайдановский бродит по кафедре, трогая бороду. — Ребёнок уже зачат… Наташа беременна… Нет. Сколько прошло? — смотрит на шкаф позади меня. — Апрель. Ребёнок зачат. Нет… нет-нет, — отмахивается. — Не она. Совпало.       — Не беременна? — взираю снизу вверх. Что говорит твоя чуйка? Кто беременный? Точно не я.       — Не знаю, — растерянно. Садится на пол, подтягивает ноги. — Либо они оба знают и скрывают, либо не знают, либо Спирицина прикрывается перед Стасом отравлением.       — Что за схема? Зачем скрывать? Наташа бы первым делом растрещала мне о беременности, — с трёхэтажными матами и криками.       — Она сомневается, переживает, — жуёт губы. — Не готова к ребёнку. До выпуска два месяца. Как пережить несколько месяцев в её состоянии?       — Залетела, — конкретно. — Всё же… я считаю, что она отравилась. В её духе сожрать фигню и… — обосраться и проблеваться.       — Не будем гадать. Это не наше с тобой дело.       Полседьмого. Я лежу в кресле поперёк, подложив под голову сумку и свесив ноги в коленях с подлокотника, Кайдановский кряхтит на полу — распластован. Буква «Ч» — Анастасия Чуприкова.       — Я больше не могу! Хмы-ы-ы. Всё! — бросает ручку на ватман. — Сдаюсь, — перекатывается на спину, пофигу на белую рубашку и несвежий пол. — Лимпер, иди доделывай. Я спать, — храпит с закрытым глазом. — Лимпер, не филонь. Я вижу, что ты не доделываешь.       С хрустом молоденьких суставов пересаживаюсь на пол. Двигаю стопы в сторону. Развалился. Светло-коричневые ботинки не как во сне и наяву.       Вышитая из бабушкиного ковра бабочка ложится на плечо.       — Ты решила? — верхняя пуговица расстёгнута. — Спрашиваю в последний раз.       — Что?       — Идёшь ко мне на практику? — облокачивается на исписанный ватман.       — Эдуард Карлович, я же сказала. Моё «нет» не поменяется на «да».       — Почему? Не понимаю. Сдались тебе бабки и деды в больнице? Узкая специализация. Научу на красивом трупе, как выдирать зубы. Вырвем бабке зубы и вставим с другого трупа, — отличное чувство юмора! Ну ты и затейник!       — Я не притронусь к трупам. Мне проще поменять судно под бабкой, чем зайти в секционную.       — Ладно. Я вырубаю живого пациента «Новокаином», а ты лечишь ему зубы. Будим и забираем деньги за услугу, с Рубеном и Зиной не делимся.       — «Новокаином»? — вытягиваю ногу. — Сколько его вколоть, чтобы вырубить на несколько часов? Обезболивающим, Эдуард Карлович.       — Зазнайка, — закидывает руку за голову. — Я не услышал правильный ответ на свой вопрос. Почему ты отказываешь мне?       Была не была.       — Потому что Вы мне нравитесь. Я не могу работать с мужчиной, к которому испытываю чувства.       На одном дыхании. Ровно. Как будто не раскрыла секрет, как будто не было секрета. Не волнуюсь, не заикаюсь, ничего не испытываю.       — Ха! — он широко улыбается. — Забавно. Примитивная отмазка, — садится. — Придумай что-нибудь поинтереснее.       Принимаю вызов.       — Я не вру. Вы мне нравитесь с первого курса, — щёлкаю ручкой. — Я с первого курса мечтала, чтобы Вы преподавали у меня судебную медицину. Я купила коричневую бабочку в «Henderson» за тысячу семьсот, — Кайдановский делает серьёзное лицо, — и повесила шарик на ёлку не для того, чтобы раскрыться, а чтобы донести: в университете есть человек, которому Вы небезразличны — и это не старый друг Лета. Я приехала посидеть с енотом не по просьбе, а потому что Вы мне нравитесь.       — Хватит, — он накрывает мою кисть, палец замирает на кнопке, вытаскивает ручку.       — Я не боюсь грозы и снегопада. На зачёте не ответила из-за Вас, потому что теряюсь в Вашем присутствии.       — Я не нравлюсь тебе, — не верит. — Если бы нравился, ты бы не согласилась помочь с таблицей.       — Угу, — киваю, поджав губы, — но решила помочь, не оставить одного в трудном положении. Страдать так вдвоём. Вы мне нравитесь, — хлюпаю носом, — поэтому я не пойду к Вам на практику. Извините, — поднимаюсь.       — Я тебе не нравлюсь, — хватает за руку, — потому что я никому не нравлюсь. Это невозможно. Тебе я тоже не нравлюсь.       — Значит, я — невозможная дура, которая тащится от Вас с первого курса, — не вырваться, крепко держит. — Отпустите. Я не останусь здесь после признания. Моя помощь на этом закончена.       — Если устала, скажи! — тянет вниз. — Не ври. Отпущу домой, вызову такси и отблагодарю за поддержку. Не разочаровывай меня нелепым признанием в несуществующих чувствах.       — Настолько высокого о себе мнения, что не верите в любовь безобидной студентки-паиньки?! — сижу перед ним на сложенных ногах. Кайдановский крепко держит за запястье, что аж ногти покраснели.       — Из поганого рта Спирициной шутка звучала бы смешной, я бы посмеялся и забыл, но не из твоего рта, Лимпер, безобидная студентка-паинька. Я не верю в любовь. Игнорированию не признаются в любви. Тихие и послушные студентки не любят тщеславных преподавателей.       Как доказать виновность, когда судья отклоняет показания обвиняемого? Вещдоки. Не обманываю тебя, подставляю себя. Смелый поцелуй без подхалимства нижней губе. Рот приоткрыт, усы щекочут, язык прижат к нёбу. В моих фантазиях ты целуешь меня первым, вытаскивая наружу незащищённые чувства, в реальности я рискую, переворачивая инициативу на свою сторону. Студентки не добиваются преподавателей. Задержавшаяся после занятий студентка дежурит в кабинете. Я целую тебя, вымаливая нежностью доверие и прощение.       Отстраняюсь, испытывая стыд, покалывающий щёки мелкой дробью.       — Извините…       — Не прощу.       Хриплый приговор нападает волнующим поцелуем. Попеременно: верхняя-нижняя, нижняя-верхняя, третья педаль — язык. Кайдановский надвигается, заставляя лечь под ним и отдаться. Не грубо и явственно, но смысл понятен. Жарко от бороды, жарко от руки на пояснице, жарко от тяготения между ног, жарко от мая за окном. Рывком подбрасывает на талию. Во сне он тоже посадил на талию. Шаг на ватман — на таблице след от подошвы. Стол — ложе безнравственности, руки на бёдрах — инструменты аморальности. Секунда разделяет искренность от испорченности. Джинсы с трусами на голенях, податливая глина в позе эмбриона на боку. Брюки топорщатся, мокрым пальцем проверяет возбуждение.       — Нет, — хватаю за горячее предплечье, — Вы не Лета, не дойдёте до секса со студенткой в кабинете.       — Ты меня не знаешь, — у аффекта грубый голос.       Степень подготовки — случайность. Неслучайная. Ласки языком по малым губам доводят до предсмертного состояния — за мгновение до последнего удара сердца. В оральном сексе Кайдановскому нет равных. С меня такие же выкрутасы? Он наваливается грудью на плечо, перебивает стоны громкими поцелуями, доводит до апофеоза. Сжёвывает всхлип и сжимает рукой конвульсии между ног. Не меняя позы, держа за подбородок, приковывает взгляд к лицу и разбавляет стимуляцию. Фрикции рваные, плотные, тяжёлые. Стол шатается, кожа стучит по коже, лёгкие горят. Суровый мужчина лишён нежности. Акт безоговорочности сглаживается мягким взглядом и заглушается пальцами во рту. Трогаю руки и мышцы сквозь рубашку — напряжён, разгорячён. Насаживает глубоко, неприлично впиваясь ногтями в ягодицу, возбуждает неистово, сдавливая грудь под чашечкой.       В идеале половой акт длится в среднем пять-семь минут, в расчёт берётся время для эякуляции мужчины. За семь минут он не кончает, за семь минут кончаю я. Кайдановский делает два жёстких рывка и резко отходит к шкафу, унимая пульсацию кулаком. Вот и потрахались. Этого я ждала шесть лет? Наспех застёгиваю джинсы и с сумкой выбегаю в коридор.       — Нелли?.. — тихое.       На улице настигают слёзы. Ошибки непростительны. Май не приносит долгожданного ликования. Ведьма обещала, будет страстно. Не соврала. Я бы с удовольствием вернулась на первый курс и зарубила себе на носу: «Никогда не мечтай о нём».