Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Водить тупой иглой по лицу равноценно дикой бессмысленности. Не проколоть кожу, не срезать веснушки, не проткнуть хрусталик. Безопасность. Ты не колешься, колются другие. «Игла от сглаза? Обереги не вышли из моды?» — спросил я у Сырного на прогулке в парке. Мне бы похмелиться, потому что вчера перепил в пабе, тебе бы попить водички, потому что вчера наелась жирного мяса в пабе. «Индивидуальный личный оберег. Что ты видишь? Обычную иглу, верно? — она кольнула меня в палец. — Барбекю, у неё тупой конец». Игла пускает кровь другим и защищает владельца. Я поверил. Сырный не нуждалась в мужской защите, потому что под манжетами кофт или к внутреннему карману пиджака вколота игла с острым концом. Сырный обожала острую еду, но из-за болезни ограничивала себя в специях. Матильда — это сычуаньский суп Малатан. От поцелуев немеет язык.       Дверь палаты открывается.       — Вайнер, посетитель.       Учебный год закончился. Санитар принесёт усложнённые задачки в сентябре. Летом сынишка познакомится с горьковской интердевочкой — старухой Изергиль. Частая смена половых партнёров — поиск любого жанра и любимой формы художественного произведения. Порнографические романы прельщают хранительниц домашнего очага и девочек в пубертате, убийцы увлекаются философией в антиутопиях. Эстетику давно нарушили карлики, дельфины, певцы и мудрецы.       — Мелина? — взгляд прикован к решётке на окне. Тупой иглой по сухим губам.       — Разговор будет тяжёлым в одинаковой степени как для тебя, так и для посетителя.       — Меня переводят? — изгибаю бровь. — Я выздоровел? — глухо смеюсь. — Смерть в прямом эфире. Как звучит? Броско и неоригинально. Я надолго здесь задержусь, — приколов иголку к резинке штанов, встаю из-за стола: — Я готов к встрече.       — Нет. Меры предосторожности.       — Приём таблеток по расписанию. Главврач отругает тебя за перекус перед обедом.       — Держи зубы во рту, Вайнер, если не хочешь их потерять по неосторожности.       В белой комнате для встреч белый пол, белые стены, белый полоток, белая улица за белым окном с чёрной решёткой. Мои волосы и борода тёмные, двое санитаров в белой форме. Я в стандартном дресс-коде испытуемого и смирительной рубашке шахида. В комнате трое без четвёртого и зоны комфорта в лице пластмассовой мебели. Тяжело стоять на колченогости. Детский рахит Кругери перевешивает на весах изобилие адвоката Вайнера. Верблюжья многоножка ползёт по сколиозу, у черепахи костяной карапакс. Опускаюсь по стенке на корточки. Невежливо опаздывать на встречи.       Дверь в комнату открывается.       — Встать, — велит санитар.       Белый цвет не ослепляет, если живёшь в нём тридцать два года. В двадцать четыре я вымыл палитру с краской. Чёрная гуашь намертво приросла в углубление. Я потерял мать в шестнадцать и осиротел в двадцать четыре. На мой пятьдесят шестой день рождения не пришли друзья, в психолечебнице не поджигают цифры на торте. Краски возродились вместе с девочкой. Девочка с рыжими волосами принесла в мой мир разноцветные краски.       Белые стены с потёртостями, по углам комнаты пятна. Ремни у санитаров бежевые, волосы русые и каштановые, глаза синие и карие. Застёжки на смирительной рубашке серебристые, ранты на слипонах песочные, униформа психа серая.       Серая.       Серый брючный костюм с пиджаком без рукавов — название в каталоге «Костюм с жилеткой», рассечённая голубыми полосками рубашка навыпуск с завёрнутыми манжетами, белые кроссовки на платформе. Много цветов, много светлого. Разбавь головную боль чёрным. Рыжий неразделим с зелёным.       Когда она появляется в комнате для встреч, мой мир разлагается разноцветными красками. Ей — тридцать два в следующем месяце, вдова, детей нет, рост — метр семьдесят два, терракотовая помада на обожаемых губах. Она любит итальянские замки на серёжках и не любит меня. В правом хряще два пусета, на голой шее пусто без ожерелья из моих пальцев. Она не курит, по пятницам выпивает бокал красного. Её цвет — рыжий, её цвет ярче моего. Она носит кроссовки с костюмами, я ношу слипоны со смирительной рубашкой.       Отхожу от стены при виде одержимости, перевешивая рахит на темперамент:       — В тот вечер на твоих губах была терракотовая помада.       Она никогда не забудет вечер моей любви. Попыталась забыть, но жизнь напомнила, а через месяц я прислал подарок.       — Здравствуй, Лев.       Она холодная. Строгое воспитание и осуждение отца сделали её холодной. Я дал тебе доброту, любовь и значимость. Я ждал твоего взросления, чтобы насладиться порабощением.       — Долго же ты шла ко мне. Полгода. Красивый месяц, — солнце ослепляет глаза, — ровно год. В мае прошлого года ты пришла в номер отеля, где я поджидал тебя, в мае этого года ты пришла в комнату для встреч, — перевожу взгляд на санитаров за спиной Анны. — Ха-ха. Мы не против повторить, не так ли? Я в твоих руках, — двигаю скрещенными руками. — Как видишь, я не помощник. Тебе придётся проявить инициативу и самостоятельность для общего достижения удовлетворения.       — Лечение не идёт на пользу?       По внешнему виду, уверенному взгляду и тону нельзя догадаться, что передо мной зверски изнасилованная девушка. Заблуждение. Прячься за тканью, решимостью, убеждениями. Я знаю вкус терракотовой помады и глубину лона. Я заразил тебя тьмой. Твоё мясо чёрное и сухое. Я съел тебя наполовину и высосал всю кровь.       — Отчего же? — шаги вокруг Анны забирают боль из позвоночника. — Разве не видишь изменений? Я стал спокойным и скучным, — захожу за спину, нависаю над ухом: — Мне ску-у-учно, — протяжно. — Твоё появление значительно подняло настроение, — двигая плечами, приподнимаю низ рубашки. — Как тебе живётся с мыслями обо мне?       — Я не думаю о тебе. С чего ты взял, что я думаю?       Потому что я незабываем. Ха-ха. Я и мои действия. Защищать насильника скучно, если он не убийца вдобавок. Жертвы изнасилований — слабые женщины, в будущем они обижаются на мир и его наполнение. Я выбрал Анну из-за неустойчивости психики, слабых любить проще, масса вариантов ломать слабых женщин. Я собирал Сырного по кусочкам, а она рассыпалась на сатиновой простыне.       — Ты тугая, — друг напротив друга. — Не практиковала с Семёном анал? Я расширил тебя тремя пальцами, чтобы вставить член. Ты спала-а-а-а, — приближаюсь, — и мазала терракотовой помадой мои член и губы. Сладко стонала, когда я попеременно трахал в задницу и вагину, — отхожу назад. Санитары занервничали. — На будущее: не занимайся с мужчинами анальным сексом без подготовки, в тебе много дерьма. Ты меня испачкала, но я не остановился. Наверное, заметила, — насмехаюсь над ней. — Стыдно было откровенничать со старым другом? С геем? Ты всегда считала меня мужчиной, поэтому стеснялась поведать о последствиях изнасилования. Сидела передо мной в гостиной частного дома и плакала, а я радовался, вспоминая, как вытекало дерьмо вперемешку с кровью, возбуждался, представляя, как у тебя всё болит, как мучительно сидеть в мягком кресле, — лицом к лицу. — Я всегда был с тобой: в детстве, в номере отеля, в посылке с прядью рыжих волос, в частном доме, когда убивал мужа и подругу, в клинике, когда целился в врача. Я в твоей голове, ты меня не выкинешь.       Она хотела показать себя сильной: «Смотри, я пришла, набралась смелости и заговорила с насильником», а в итоге подтвердила свою слабость. Жизнь соблазняет жертву преступником. Любовь побеждает во всех историях.       Анна опускает голову. Твой рыжий яркий, мой рыжий тёмный. Перенаправляю вес на правую сторону, чтобы быть выше и могущественнее.       — Врач не вылечит врача от смерти, преступник не спасёт преступника от заключения, — Анна поднимает решительный взгляд, — психолог не исцелит от травмы психолога. Я пришла за твоим последним словом, ты его произнёс. Блистательный Лев Гавриилович Вайнер в софитах белой комнаты. Дашь мне право на последнее слово?       — Больше не придёшь? — подаюсь вперёд. — Пришла раз и откажешь во втором? Я умею брать без согласия.       — Ты мне нравился. Меня останавливало две вещи: гомосексуальность и дружба с моим отцом, — я силюсь не зажмуриться и не выругаться, потому что это провал. — Расстрою, если скажу, что не думала о тебе с момента заключения? Забыла изнасилование, страх, клинику, ложные обвинения и твою двуличность. Вычеркнула из головы Льва Вайнера — грязное бельё выкидывают. Если я всегда буду о тебе думать, скоро поселюсь по соседству. Мне жаль, что твоя любовь толкает на безумство. Моя любовь ждёт дома с ребёнком.       — Ты в отношениях?.. — в глазах щиплет, голос предательски рокочет.       — Я — здоровый человек, Лев, не в смирительной рубашке, — она цепляет ремешок на скрещенных руках и прельщает раскрытыми губами. — Я поцелую тебя и побегу дальше по жизни, не гонись за мной.

ʙозʍожно ᴧи ᴄноʙᴀ

϶ᴛу жизнь ᴨᴩожиᴛь

бᴇз ᴛоᴄᴋи и ᴛᴩᴇʙоᴦи

ʙᴇᴩнуᴛьᴄя ᴋ нᴀчᴀᴧу

ᴨᴩойᴛиᴄь ᴧᴇᴦᴋо

ᴨо ᴄʙоᴇй ᴨᴇᴩʙой доᴩоᴦᴇ

ᴨоцᴇᴧоʙᴀᴛь ᴧюбоʙь

ʙ дᴇʙяᴛоʍ «б» ᴋᴧᴀᴄᴄᴇ

      Меня бросают. Ирландский терьер с укороченной лапкой надоел хозяйке. Он старый, она молодая. Она модная, с макияжем, а он заросший, грязный, с колтунами. Она перелистывает за окном на осень и включает дождь. Много незнакомых и злых людей. В тумане отстёгивает поводок.       — Нет.       Я отступаю на звук охотничьего карабина, не удерживаюсь и опускаюсь на слабое колено. Анна Отина отпустила Льва Вайнера, в многолюдном и вечно подвижном городе потерялся облезлый терьер по кличке Кругери.       — Я сжалился над тобой, отверг поцелуй. Тебе важно поцеловать меня на прощание, но я не намерен прощаться с тобой. Меня не выгнать, — встать, держать лицо, но лучше сесть, потому что я ужасно устал. Быстрее бы Анна ушла, не продержусь дольше двух минут. Рухну, и дождь прибьёт моё тело.       — Мне жаль тебя, Лев, — с горестью. Ложь!       — Засунь в задницу жалость! Тебе не жаль меня! Я изнасиловал и почти убил! Не строй из себя святую! Я не добиваюсь твоего прощения, потому что ни в чём не виноват!       — Да, — она кивает с равнодушным выражением. — Это всё из-за любви. Я помню твои слова в палате после беседы в поддельном кабинете. Я ухожу от тебя из-за любви.       — Вот и иди! — поджимаю стопу. — Иди! Иди! С кем приехала? С мужиком? С Евой? Строишь из себя порядочную, смелую, дерзкую, а во сне стонешь от моего члена!       — Я приехала одна. Я не затворница, не боюсь общества и мужчин. Ты не пленил меня тьмой. Ты в психолечебнице не из-за меня, а из-за себя.       — Дура… — не помешали бы седативные. — Иди! Не хочу видеть тебя! Твои рыжие волосы! Твой костюм! Твою терракотовую помаду! Забери всё! Оставь меня в белой комнате и забери краски! Чёрный… — выгибаю спину, — ослепнуть от белого и увидеть черноту… Навсегда остаться в чёрном и не красить губы терракотовой помадой.       — Лечение и впрямь не помогает. Береги себя, Лев.       — С Евой… — ставлю левый слипон на мысок, сгибаю правую ногу, — был дефектолог… с тростью. Они приходили… проконсультироваться. Матильда. Дефектолога звали Матильдой.       — Матильда умерла месяц назад.       Тысячи подсудимых слышали оправдательный приговор. Тысячи убийц на свободе. Я не удивился собственному заключению в психолечебницу. Самый страшный приговор прозвучал из уст Анны Отиной. Плевать, что она меня простила, забыла, разлюбила. У Барбекю нет Сырного и большой мясной пиццы.       — Сырный, у нас с тобой «дзынь».       Анна Отина ушла на зов любви. Я один в чёрно-белом мире.

но ʙ ᴩᴀю одиноᴋо

ʙ ʙᴀɯᴇʍ ᴩᴀю боᴦᴀ нᴇᴛ

ᴛᴀʍ ᴄᴋучно, ᴛᴀʍ ᴨуᴄᴛо

ᴛᴇбя ᴄᴧиɯᴋоʍ ʍᴀᴧо

      Она передала иглу в пачке яблочного «Kiss», спрятав в сигарету.       — «И в пролёт не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать…»       В палате с мягкими стенами режу себя иглой. За пластмассовым столом на пластмассовом стуле читаю по памяти твоего любимого Маяковского. Тупой конец гладит пальцем выпуклые вены на внутренних сторонах предплечий.       — «Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал. Что душу цветущую любовью выжег. И суетных дней взметённый карнавал растреплет страницы моих книжек».       Вскрываю вены. Перерезаю сухожилия. Перерезаю глотку. Чёрная кровь не течёт на пластмассовый стол.       — «Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша?»

ниᴋудᴀ нᴇ ᴄʙᴇᴩнуᴛь

ᴛᴀʍ цᴀᴩиᴛ бᴇзнᴀдёᴦᴀ

однᴀ ᴋоᴧьцᴇʙᴀя доᴩоᴦᴀ

      Ирландский терьер с укороченной лапкой пересекает по диагонали мокрую улицу, скулит, зовёт жёсткошёрстную таксу с переломанным позвоночником. Не отзывается. Терьеру некуда податься. Дождь прибивает к асфальту хромую собаку.       — «Свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя». Ма-тиль-да: на первом шаге губы распускаются к встречному поцелую, второй шаг приколачивает к нёбу кончик языка, третий открытый углубляет поцелуй. Ма. Тиль. Да. Она была Матильдой в чёрном костюме-двойке и чёрной рубашке, просто Матильдой по утрам ростом в сто-шесть-шесть в футболке и пижамных штанах. Жизнерадостной Матильдой, одновременно со мной снимающей майку и падающей боком на кровать. Она была Матильдой Алексеевной Баголей с тростью и очках на официальных встречах. Но в моих объятиях она всегда была: Сырный.       Указательный палец у виска, большой на курке Нагана. Тупая игла протыкает хрусталик.       «Ты с головы до ботинок покрыт чёрным».       В моём чёрно-белом нет белого. Я был тьмой, тьма вырвалась наружу. Ты не ходишь в моём мире с тростью. Перед глазами бездна.