Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Утро воскресенья начинается с «Текстильщиков». Колдует! По-другому не объяснить поведение Кайдановского.       — Слушаю, — бархатный голос привлекательного дворецкого из аппарата на воротах.       — Доброе утро. Это Нелли. Можно к мадам по срочному вопросу? Я не надолго.       — Проходите. Я оповещу мадам.       Ни хера у вас плющик расплющило в гостиной. Разлёгся от окна до камина. На расслабоне.       — Занимаетесь цветоводством?       — Обыкновенное утро в ведьминском особняке, — дворецкий смущается. Забыла имя. Нет мне прощения.       С иголочки. Ботиночки блестят, на брючках стрелочки, на жилеточке цéпочки, фрачок на плечиках. Сколько времени тратишь, чтобы превосходно выглядеть?       — Позволите? — смотрит на джинсовку.       — А, нет, спасибо. Она не снимается… дополнение к образу, — не собираюсь задерживаться.       — Чай? Кофе? — кисти в замке на паху. Всё сразу, а потом танцы.       — Я дома… попила.       Громко рыгают. Не дворецкий, прошу заметить. Бухой мужик опохмелился. Мурчание, мяуканье. В коридор выходит кот в… зелёных трусах и белой майке.       — Мяу? — и тебе доброе утро. Помятый кот облизывается. Покушал?       — Невоспитанный, — обзывает дворецкий.       — Чтобы ещё раз, — знакомый голос спускается по лестнице, — я летала на пылесосе после двух «Перигондонов». Да никогда в жизни! — горбится. — Паскаль, держи меня подальше от пылесосов и Люси.       — Мадам Люси выбрала? — Паскаль следит за пьяненьким передвижением мадам. Паскаль! Точно!       — «Ксяоми».       Розовые пушистые тапочки, шёлковый струящийся халат «чёрно-розовая зебра» — не халат, а накидка, на бритой голове коралловый ободок «OMG!» Только проснулась, а уже «ОМГ!»       — Нелли? — щурится. — Отлично выглядишь. Прости за внешний вид, — завязывает пояс. — Воскресенье — день безделья, — ковыляет к креслу. — Паскаль, воскресенье к тебе тоже относится.       — Мадам что-нибудь желает? — вытягивается по струнке.       — Молчаливого и страстного фаворита желает мадам сию секунду. По глупости полапала его внушительное достоинство, и всё! Стоит голым в боевой готовности, — шарит по карманам. — Оставила в кабинете? — с сомнением. — Мундштук и сигареты, — на журнальном столике появляются портсигар и деревянный мундштук. — Расставание с Раером бьёт по самолюбию и женскому организму. Сделай кофе, — Паскаль поджигает сигарету. Кот запрыгивает на кресло, вытягивается на спинке. — Позавтракал? Навернул вкусненький творожок? — чешет за шейку. — Как дела? — улыбается мне. — Что-то произошло?       — Можно начистоту? — подаюсь вперёд в соседнем кресле. — Прям как есть?       — Руби! — взмахивает кистью.       — Мы дважды потрахались, — ни фига не смешно.       — Чудесное слово и процесс, — мадам выдыхает дым, запрокидывая голову. — Давно не слышала этого слова, про процесс не заикаюсь. И как тебе? Понравилось?       Ещё бы не понравилось! Я кончаю с ним, как не в себя или из себя! Мои фантазии и реальность — это телевизор с «жопой» и плазма «Ксяоми» за двести пятьдесят тысяч. Разница ясна?       — Понравилось, — с улыбочкой стряхивает пепел в пепельницу.       — Вы что-то сделали, да? — щиплю нижнюю губу. — Он не по своей воле… берёт меня, — по-другому не назовёшь. Взял силой на кафедре, взял без спроса на лестнице. Это я-то соблазнительница! — Он как будто в трансе.       — Эдуард гиперсексуальный, — мадам отвлекается на кряхтящего Паскаля с чашкой. — Поставил и ушёл. Не подслушивай. Я же не подслушиваю ваши ночные секретики.       — Мур-мур-мур, — кот разминает лапку на бритой голове и играется с ободком.       — Гиперсексуальному мужчине необходимы частый секс и понимающая партнёрша. Я не говорю, чтобы ты становилась несдержанной нимфоманкой и раскрепощённой жрицей любви, — отпивает кофе, сигарета дымится в прорези. — Эдуард любит секс, он движим сексом. Соглашусь, по нему не скажешь. Я тоже удивляюсь его характеру и темпераменту, биполярочка прям. Сначала опустит ниже плинтуса, потом отжарит, — замечательный «токсик».       — То есть его поведение нормальное?       — Абсолютно, — тушит сигарету. — Не обращай внимания на метания. Он много думает, секс снимает головную боль, — отлично, меня трахает на голову больной. — У него… — замолкает на полуслове, заглядывает в глаза. Щёлк-щёлк по вискам. — Да-а-а, — огорчённо, — у него давно не было секса. Запомни, когда мужчина получает секс, он счастлив. Эдуард продолжит ворчать, но душевно и физически будет удовлетворён тобой. Продолжайте в том же духе, — подмигивает.       — Вы правда не колдовали на него? — дёргаю молнию на сумке. — Я не обвиняю… но выглядит так, будто…       — Я не колдую на человека без материала, — мои подозрения не цепляют её. — У меня нет волос, ногтей, спермы и крови Эдуарда. Да и смысл в колдовстве на любовь? — снимает ободок. — Любовь сама по себе порча.       По дороге к метро звонит телефон. Банкир!       — Алло? — увеличиваю громкость, из-за машин плохо слышно.       — Тебя уже обрадовали с утра пораньше? — обязательно греметь у динамика ложкой в кружке?       — ГОСы перенесли? — вечная ученица.       — Лучше бы перенесли ГОСы! Лета со Спирициной женятся через две недели.       — Не удивительно, — закуриваю. — Что тебя злит? Она беременна. Беременные часто выходят замуж до родов.       — Лимпер, — слабо по имени называть? На учёбе звал по имени, а как сошлись, вечно произносит фамилию с издёвкой. — Я — свидетель Лета. Подсказать, кто свидетельница? Кто лучшая подружка Спирициной?       Останавливаюсь посередине тротуара:       — Да… не-е-е-е-е-ет! — бля-я-я-ять!       — Да-да, свидетельница. А что это значит?       Что придётся покупать на свадьбу платье, красивый букет, засовывать деньги в конверт — подарок молодым, сто рублей не засунешь.       — Долго думаешь, Лимпер. На свадьбе никто не должен догадаться о нас.       Сучка! Ебучие гормоны! Почему Кайдановский знает о свадьбе раньше меня? Как Лета успевает позвонить ему быстрые, чем ты мне?       В понедельник консультация по судебной медицине, во вторник экзамен. В четверг консультация по радиационной медицине, в пятницу экзамен.       — Ты — ебанько, конечно, спору нет, — поднимаемся с Наташей в университет.       — Да чё ты? Дуешься из-за КЭКСа? Я не виновата, что он — лучший друг Стаса. Как бы… это не обсуждалось, само вытекло.       — А теперь из меня вытекает, — оговорочка. — Гнев! Не могла выбрать другую свидетельницу? На дворе 20-й год, а вы, как старпёры, со свидетелями! Пошли в МФЦ, быстренько расписались и домой отмечать. Нет, блять! — громко негодую на первом этаже. — Свадьба! Выкуп! Родаки! Фуршет!       — Да не будет выкупа. Откуда меня покупать? Чё тебя бесит? КЭКС? Нелли, забей. КЭКС недовольной рожей посветит и свалит, а мы погоним веселиться. Постоишь рядышком с ним в ЗАГСе, ебалом поводишь для общих фоток, и всё. Нормально потусим. Никаких подарков мне не надо!       На кафедре Кайдановский запивает чаем покупной бутерброд-батон.       — О как! — Наташа замирает в дверном проёме.       — Я не позавтракал, — двигает половинку бутерброда в упаковке. — Когда-то следовало попробовать фигню, которую вы постоянно едите на переменах.       — КЭКС, — Наташа опускается на стул, — Вы же не будете истерить, как Нелли, правда?       — Я слышал её писклявый голос, — ни хуя себе.       — Здрасьте, — машу. Не смотри на меня, как на говно. Ешь бутерброд.       — Здравствуй, — быстро отводит взгляд. — Спирицина, не могла найти жениха не Лета, чтобы я не был свидетелем?       — Не зудите, — гладит плоский живот. — На первом триместре нельзя нервничать.       — Бога ради, не принимай роды сама, — выкидывает упаковку от бутерброда. — Стас этого не выдержит, а я не хочу слушать, как ты ловила вашего ребёнка.       — А чё, на консультацию только мы с Лимпер припёрлись?       — Все в двадцать пятой аудитории, — допивает чай, поднимается из-за стола, — те у кого вопросы по билетам.       — Можно было не приезжать?       — Спирицина, я готов тебя до свадьбы не видеть, — застёгивает халат. Встречается со мной взглядом: — Выходите, я закрываю кафедру.       После тридцатиминутной консультации губами произносит убедительное: «За мной». Отмазка для раздолбаев: «Загляну к научруку». Кайдановский без халата, в клетчатой рубашке с коротким рукавом и малиновой бабочке расслабленно сидит в кресле. Жених, блять.       — Закрой дверь, — кладёт очки на поверхность, трёт веки. — Какие планы на сегодня?       — Учить твой предмет, — занимаю стул. — Завтра экзамен.       — Диплом готов?       — Осталось прошить и пройти плагиат.       — ГОСы?       — Повторяю фармакологию.       — Завтра сдаёшь последней, — стучит пальцами. — Не отвечаешь, для вида вытянешь билет, на подготовке перечислишь противокашлевые и отхаркивающие средства. Проверю, как повторила фармакологию.       — Я от безделия учила билеты по «судебке»?! Чтобы воспользоваться твоей снисходительностью? Я ничем не отличаюсь от других студентов и буду сдавать, как они.       — Лимпер, не спорь со мной, — слащавый тон, — это бессмысленно. Мне приятно слышать, что ты не выделяешь себя из общей массы и отвергаешь преподавательскую благосклонность, иными словами, не пользуешься возникшей между нами ситуацией.       — Ты делаешь мне подачку, потому что мы трахаемся, — щурится на неприятное слово. — Если бы не трахались, спрашивал так же, как с остальных. Требуешь, чтобы о нас никто не знал в университете, а сам палишься: внезапная необоснованная грубость ко мне, стыдливые взгляды в мою сторону, а теперь экзамен «автоматом».       Чайник закипает — в смысле, Кайдановский.       — Сделаешь так, — указывает пальцем, — как я сказал. Я не собираюсь никого «валить» на экзамене, мой предмет ничего не решит. Я думаю о твоих ГОСах и дипломе, — повышает голос: — Готовься к ним, а не к моему предмету! Что происходит между нами — это одно. Не забывай об учёбе. Мы договорились, что ты не налажаешь под конец, — сжимает челюсти. — Заходишь в аудиторию последней, тянешь билет последней, отвечаешь последней.       — Не приду! — поднимаюсь со стула. — Сдам «Лете».       Кайдановский в шоке. Я не перечащая отцу дочь, а он не муж, с которым я живу тридцать лет. Дважды быстро потрахались, и что теперь, подчиняться? Я уверена в своих действиях. Я учила его предмет и сдам без снисхождения в виде секса.       — Села, — строго. Желваки под щетиной бушуют.       — Не командуй… те! Я поехала учить «судебку», — разворачиваюсь на выход. — До завтра. Ах, да, — через плечо, — не увидимся. Я же сдаю «Лете» в среду.       Открываю дверь, дверь громко закрывается. Скакун, мать его!       — «Лете» она намылилась сдавать! — хватает за предплечье. — Кто тебе разрешал? Я — твой преподаватель, твой куратор. Сдаёшь завтра. Не трепи мне нервы, Лимпер, — презрительно фыркает в лицо.       — Вы уже оценили меня, да? — заглядываю в холодные глаза. — У Вас привычка — оценивать меня…       Затыкает рот ладонью, водит взглядом по причёске, запускает пальцы в отросшие кудряшки. Игра в измывательство и привязанность.       — Когда пойдёшь за платьем, свидетельница? — убирает руки в карманы, на губах усмешка.       — Приду в джинсах. Это же Спирицина и Лета, какое платье?       Кайдановский открывает дверь:       — Жду завтра в час на экзамен.       — Экзамен в десять.       — Я тебя жду в час. Без опозданий и шпаргалок.       Он не напугает меня, как на зимней сессии. Я не сгорю от стыда, отвечая билет.       «Я в первую. За мной, сучки, не занимать», — пишет Наташа вечером.       В боевой готовности и без шпаргалок — телефон в кармане халата — захожу в аудиторию после ответившего Кирилла. Время: 11:45. Видели бы вы лицо Кайдановского. Навсегда запомню. Вздутая вена на лбу, губы бледные, глаза налиты кровью. Пришла чуть пораньше, просил не опаздывать. Пришла к тебе, а не к Лета.       «Трупные пятна и трупное окоченение, признаки и условия, влияющие на их появление и развитие». Блять, полегче нельзя было вытянуть?       — Номер билета, — голос — трупное окоченение.       — Двадцать восьмой.       — Садись готовься, — обводит ручкой написанные цифры. Так же он будет нажимать на меня при ответе.       Кайдановский не «валит», долго не спрашивает. Экзамен мало чем отличается от зачёта. Молча слушает студента, выдёргивая волоски из бороды, и отпускает с чистой совестью и в непомятой одежде.       — Не хочешь подумать подольше? — тяжёлый взгляд поверх линз останавливает на ступеньке. — Я даю тебе время, потому что спрошу развёрнутый ответ.       — Я написала всё, что вспомнила.       — Твоё право. Я предлагал.       Кайдановский с нескрываемым игнором слушает ответ. Немножко накосячила, упустила детали. Войди в положение: твой экзамен ничего не решает, стоматологу не пригодится судебная медицина, я не сработаюсь с тобой в паре. Локоть на подлокотнике, глаза на пишущих студентов, ногти отрывают кожицу на нижней губе.       — При отравлении окисью углерода трупные пятна какого цвета? — «валит»! Сука, «валит»!       — Бледно-красные, — наобум.       — Неправильный ответ. При отравлении метгемоглобинобразующими ядами трупные пятна какого цвета?       Яды, блин. Тёмные, наверное.       — Синюшные.       — Неправильный ответ, — оскаливается. У тебя волосы с усов лезут в рот. — С помощью чего судмедэксперт определяет трупные пятна?       — Он надавливает на пятно пальцами и смотрит… — глазами, Лимпер, глазами! Чем же смотреть? Не ляпни! — наблюдает за цветом, простите, изменением цвета и… — все слова из головы вылетели. Да, блять, на пятно давишь, а оно обратно встаёт. Куда встаёт, дауниха? На колени перед Кайдановским встанешь ты, если в следующий раз не послушаешься.       — Неправильный ответ. Судмедэксперт использует динамометр, — взгляд на меня. — Впервые слышишь?       В секционной ты давил на пятна пальцами. Не пори мозги «метрами», о которых вскользь упоминал на лекциях.       — Забыла, Эдуард Карлович, — склоняю голову, как провинившаяся.       — Я давал время на подготовку. Ты не подготовилась, — ставит оценку в зачётку, пишет размашисто. — Самоуверенность не красит кротких студенток. На выход. Не задерживай очередь.       Что поставил, бородатый сучонок? — посылаю глазами. Кайдановский воротит нос, не обращает на меня внимания. Я всё сказала по билету, но не ответила на дополнительные вопросы.       — Лимпер, покинь аудиторию. Дай ответить другим.       «Тупица», — успеваю прочесть сообщение, забирая сумку в коридоре. Удаляет. Передумал, взял слова обратно. «Что поставил?!» Прочитывает и не отвечает.       Дома готовлюсь к следующему экзамену. В девять вечера заявляется банкир: «Узнаешь в четверг на или после экзамена по радиомедицине». Сучонок бородатый! Отбрасываю телефон на подушку. Лучше бы денег скинул, честное слово. Я не меркантильная, я — еврей, жалею деньги. Три тысячи хватит на платье? А тысячу на букет?       Сдаю радиационную медицину без дополнительных вопросов на «отлично». Сессия, прощай! Впереди жопа. «Сдала? Я слышу твой смех у раздевалки», — банкиры-мошенники не отстают.       — Кайдановский здесь?       — Заполняет таблицу, — отвечает Кирилл, — доделывает, вписывает практику и свой экзамен. Иди отметься, он доверяет без ведомости.       Рубашка с коротким рукавом заправлена в бежевые брюки, ботинки в цвет ремня, ремешок часов в цвет ромбиков. Кайдановский в очках на кончике носа заполняет таблицу.       — Сколько студентов осталось? — не отрывает взгляда от столбиков.       — Примерно половина, в коридоре и аудитории поровну.       Отойдя от стола, издалека оглядывает таблицу.       — Это ластик? — трогаю шершавый участок.       — След от ботинка. Замазкой нельзя пользоваться, стирал тремя ластиками. Как смог. На что сдала? — выражение и тон, словно не поцапались три дня назад.       — Оценка в ведомости. Ты доверяешь ведомости с подписью преподавателя.       — Я доверяю тебе, — вздёргивает подбородок. — Не слышу.       — Как по судебной медицине.       — Сложно сказать сразу? — щёлкнув ручкой, записывает оценку.       — Сложно не вываливать при посторонних плохое настроение? — щипаю за бицепс. Отрастил мышцы.       Кайдановский протирает место щипка со вскинутыми бровями:       — У меня нежная кожа. Я надеваю летом короткий рукав, потому что жарко, а не для того, чтобы всякие студентки меня щипали.       — Всякие? А, ну да. Я — всякие. Понятно, — прохаживаюсь по кафедре.       — Ты не первая. Чуприкова со Спирициной щиплют, Маликов с Обуховым мерятся бицепсами. Войдите в моё положение, мне тоже жарко, — озирается на приоткрытую дверь. — Чем займёшься?       — Слушай, не обижайся, — прислоняюсь к столу Лета. — Если хочешь… секса, давай повременим? Во вторник ГОСы, в пятницу диплом. Быстрый… — подбираю негрубые слова, — перепихон, — зашибись, подобрала, — это клёво, но отвлекает. Я правда не могу сейчас отвлекаться. Сдам диплом и вся твоя: на перепихон и подольше. Ты же просил думать об учёбе, — перебиваю глубокий вздох. — И не надавливай: «Вот как я тебе нравлюсь, вот как ты меня любишь», — передразниваю страдание и нравоучение.       — Нет. Нет. Я не давлю на мужскую жалость и физиологическую потребность, — склонившись над таблицей, переписывает оценки по практике. Ему реально нужно много и часто. — Потерплю, — врёт.       — Эдуард Карлыч, — обхватываю предплечье, стою спиной к двери. Вошедший не увидит, что я держусь за Кайдановского.       — Эдуард Карлыч, хах. Ой, Лимпер, — утыкается носом в кудряшки.       — А как мне тебя звать? — приглаживаю светлые волосы на руке.       — Как хочешь. Я не настаиваю, — значит, банкир. — Я не против вместе выбрать платье на свадьбу.       — Чего? — отпускаю его.       — Джинсы — это же прикол, — выпрямляется. — Ты носишь джинсы каждый день, поэтому с вероятностью семьдесят процентов не пойдёшь в них. Я, например, надену костюм.       — Не удивил.       У меня на лице написано, что я пойду в платье, которого нет? Прошерстила не один маркет — ничего не нравится.       — Сегодня?..       — Через час я поеду в институт. Завтра подходит? Я приеду за тобой.       — Это дело не пяти минут, — опираюсь на стол. — Даже при желании не мучить тебя прогулкой по магазинам, я не уложусь в полчаса.       — Три? Четыре часа? Достаточно? Только не с самого утра, пожалуйста. Встретимся в полдень?       — Ты реально… выделишь мне три часа на бабские магазины?..       — Иногда я могу быть терпеливым, — складывает руки на груди. Этими руками он сдерживал меня на лестничной клетке. Н-да, сильный. Перепихон сейчас уместен. — Не трать всё время на подготовку к ГОСам, голова опухнет. Немного развеешься. За хорошую компанию не ручаюсь, но постараюсь громко не зудеть в магазинах. Лимпер, слышишь?       — А? — отрываю взгляд от торчащих из-под рукавов бицепсов. — Да, не зуди, зудёж сбивает.       — Разрешаю потрогать, — улыбается.       — Кого? — округляю глаза.       — Куда смотришь?       — На руки.       — Вот и потрогай руки, — сильнее напрягает. — Другое потрогаешь после сдачи диплома.       — Не приставай ко мне в примерочных, — сжимаю мышцы. Блять, хорош! Я усрусь, если у него кубики, по виду шарик.       — Не надейся, — опускает руки по швам. — Иди. Отвлекаешь, — разворачивается. — До завтра. Вечером позвоню.       Не уйду просто так.       — Хм-м, щекотно, — напрягает живот. — Лимпер, иди уже, — ложится на стол.       — Ай-яй, пальцы придавил. Привстань, — хлопаю по боку, — я не вытащу.       — Оказывается, ты наглая, — надвигается с ухмылочкой. Гиперсексуальный сучонок. Полфлакона вылил, обвалялся в фиалке.       — Всё, пока, — целую в щетинистую щёку. Широко раскрытые глаза, седина зарумянилась. Смущается, как мальчишка.       — Лимпер, — берёт за лямку сумки, — поздравляю со сдачей сессии. Молодец.       — Преподаватель по судебной медицине — не молодец. «Валить» студентов некрасиво. Я нормально ответила билет, а ты…       Губы раскрывают губы, язык приводит в действие эстроген. Береги честь, Лимпер, не отдайся во второй раз на столе.       — Спасибо за похвалу, — гундошу в усы, — я поняла претензии, — подальше отсюда!       Чёрный Фольксваген припаркован у соседнего дома. Мама следит в окно, как я выхожу из подъезда. Пока-пока, мне к метро, еду с Настей за платьем. У чёрного Фольксвагена лобовое стекло не затонировано.       — Что? — спрашиваю с пассажирского.       Кайдановский в полосатой футболке и очках. Губы надуты, глаза блестят, ладони на ляжках.       — Девушка, родео не ошиблись?       Я в свободных дырявых джинсах и ковбойской рубашке со вставками на плечах и весёленькими «вихрушками». Лето, выходной. Отстань! Кайдановский уссывается, красный как помидор.       — Да что смешного?!       — Почему на пары в таком виде не приходила?       — Чтобы ты ржал надо мной?       — Ага, — замолкает. Не чмокай, продолжай смеяться! — Ха-ха-ха-а-а-а!       Облокачиваюсь на ручку дверцы, подставляю палец к виску. Кто-нибудь успокойте седовласого ненормального. Доржётся до инфаркта.       — А-а-х-а-а-а, — выдыхает, — Лимпер, — вытирает слёзы, — вот приезжай за тобой в выходной, ты попросишься… — пауза перед подъёбом, — на родео! Ха-ха-ха! — въебу сумкой по сиське.       — Всё? — поворачиваюсь к нему. — Эдуард Карлыч насмеялся? Король доволен придворным шутом?       — Не говори, что не смеёшься надо мной, — поднимает мои солнцезащитные очки на макушку. — Строишь из себя паиньку для приличия, а за спиной не отстаёшь от других, называя «Эдичкой» и «КЭКСом».       — Я называю тебя «Куличом», — пристёгиваюсь. — Поехали. Проверим, как ты ходишь по женским магазинам три часа.       Паркуемся на подземной парковке торгового центра. Из Фольксвагена выходит Кайдановский в бело-лиловой футболке, заправленной в прямые джинсы, и блестящих лоферах. Без очков похож на деда! В свободной футболке с круглой горловиной похож на деда! Разонравился, разлюбила, потому что похож на деда!       — Идём? — пристёгивает ключи к шлёвке.       На какое родео пускают с дедом?       — Что смотрим? Исключительно платья? Какой фасон? Какой цвет? — сразу видно, мужчина на шоппинге. — На что опираемся? От чего отталкиваемся? Какой бюджет?       — Обычное летнее платье до колен, желательно с рукавами. Сюда, — Кайдановский останавливается, пропуская в «Bershk’у».       Блять, на нас пялятся, словно на дедушку с внучкой! Сложно было надеть костюм? В магазины тоже красиво одеваются.       — Свободное или облегающее?       Оборачиваюсь на него:       — Куда мне облегающее? — с недовольством.       — Я трогал тебя и с уверенностью утверждаю, что облегающее уместно, — чертёнок бородатый насмехается. Дед отвешивает комплименты.       — И ты не приревнуешь меня в облегающем?       — К кому? Хех. К Обухову? Мы — свидетели, а не сладкая парочка, поэтому следует одеться в разную цветовую гамму. Лимпер, мы не дополним друг друга на свадьбе «Летов», — обходит меня.       Кайдановский как на выставке: любуется и не трогает, бродит с заведёнными за спину руками, задрав нос. Эстет в отделе молодёжной одежды. Ни одной классической рубашки, ни одного приличного платья.       — Нет? Пойдём в другой магазин?       — И не в последний, видимо.       — А как ты хотела? — следует за мной в «Pull&Bear». — Прийти и сразу купить?       — Да, потому что я не люблю долго ходить по магазинам, — в компании мужика. И вообще, я в старшей школе последний раз покупала платье для выпускного.       — А мне предъявляла, — зудящий тон за спиной. Он, как муж, которого я позвала за картошкой, а в итоге набираем полную тележку продуктов — и ему жарко в пуховике. — Я и слова не сказал, а ты с недовольным лицом прохаживаешься.       — Иди молча, — огрызаюсь. — Иди в мужской отдел за… — модными джинсами с подворотами, — вон сколько клетчатых рубашек! — работники зала следят за ковбойшей и дедом.       — Дай сюда, — надевает мою сумку. — Выбирай спокойно, не отвлекайся и не кричи, — затягивает лямку, сумка поднимается к груди. — Купим тебе платье не в этом, так в другом магазине.       По привычке глаза цепляются за футболки, шорты и блузки. Не за вами пришла, за вами потом. Нет моего размера, прозрачные, страшные.       — Какого цвета у тебя костюм?       — Светлый, — Кайдановский подходит сбоку.       — Белый как жених?       — Светлый, — произносит чётче в лицо, — не белый.       — Это платье тоже светлое, — прикладываю к себе вешалку. — У светлого костюма есть диапазон?       — Допустим, бежевый.       — Оно тоже бежевое, в цветочек, — вешаю обратно.       — Оно другое. Если нравится, если заинтересовало, померь.       Кайдановский на пуфике с женской сумкой. Длина до колен, рукава до локтей, рубашечный воротничок, поясок. Неплохо, но я выгляжу дурой.       Выхожу из примерочной в платье, белых носках и кедах:       — Как?       Он поднимает глаза от телефона и выпрямляется, оценивающе осматривает с ног до головы.       — Хорошо, — удивлённо. — Тебе идёт. Непривычно видеть в платье. Не велико? Не мало?       — Нет, мой размер, — кружусь, — но чуть-чуть, — поправляю грудь, — великовато. Не критично.       — Ты будешь на каблуках?       — В кедах.       — В кедах? — морщит лоб. — В этих?       — Нет, — шевелю стопами, — в других, не совсем в кедах, в вансах, — как будто Кайдановский знает различие между кедами и вансами.       — Почему не в туфлях? Под платье же надевают туфли на каблуках.       — Потому что я выбираю комфортную обувь. Мне стоять с тобой в ЗАГСе и до вечера сидеть в кафе. Тебе легко, ты свалишь после регистрации.       — С чего бы? — изгибает бровь. Бухать в кафе собрался? — А кеды какого цвета?       — Мятного.       — Мятного, — в голосе приятный нежно-зелёный оттенок. — Хм-м. Думаю, с мятными кедами будет смотреться достойно, или ты сомневаешься?       — Не знаю, — скрещиваю кисти, — можно его взять, — Лимпер, один денёк походить, потерпи.       — Вдруг найдём лучше? Предлагаю отложить это платье и посмотреть что-нибудь другое. Не понравится — вернёмся сюда.       Накаркал, Каркуша бородатая. Комплект: шорты с высокой талией, короткий топ с рукавами фонариками. Расцветка: персиковые лилии и зелёные лепестки.       — Нет! Нет! — стою перед зеркалом в примерочной.       — Да! Да! Да! — он улыбается во все зубы, подлезая руками под топ. — Лимпер, не спорь. Берём.       — Это, блин, пижама! Шорты короткие, живот оголён.       — Живот не голый, прикрыт. Повыше натянешь и спрячешь, — подтягивает. — Мне нравится, — держится за грудь.       — Понятно, что тебе нравится, — стряхиваю руки, — легко хватать. Всё ж открыто! Пути свободны!       — За километр от меня ходи, чтоб я тебя не потрогал, — целует в щёку, в шею.       — У меня нет лифчика к нему, обычный не подойдёт.       — Купим нужный, — удерживая в объятиях, кладёт подбородок на плечо. — Что тебе не нравится? Костюм не откровенный. Ты очень красивая в нём. Мятные кеды сочетаются с лепестками. М? Почему загрустила?       — Мне не хватает по деньгам. Вернёмся к бежевому платью? К нему и лифчик не надо покупать.       — Переодевайся, — тянет вверх топ, заставляя поднять руки. — Я покупаю этот костюм, — стягивает шорты до стоп.       — Нет, Эдуард… Карлыч! Кто Вы такой, чтобы покупать мне… одежду? — реально банкир? А я — содержанка?       — Лимпер, в темпе, — забирает комплект с вешалкой. — Жду на кассе. Нам ещё правильный лифчик искать.       Я не стану мерить при нём лифчик.       — Глянь, что это? — Кайдановский останавливается у магазина «со всем»: игрушками, посудой, инвентарём, аксессуарами.       — Где?       Когда дед не зудит, он носит пакеты. Кайдановский вытаскивает из общей корзины с игрушками бревно.       — Мягкое, — губы вытянуты, глаза добрые. — Видела когда-нибудь подобное?       — Берёзонька, — принюхиваюсь, не пахнет, — родненькая. Нет, не видела.       — Разумеется. На родео нет берёзовых брёвнышек. Купить тебе? — стучит им по плечу.       «Банкир» — не то слово. Потратил семь тысяч на пижаму и две на лифчик. Ведьма не предупреждала, что Кайдановский купит мне лифчик. Миллионер не против отстегнуть с карточки три штуки на мягкую игрушку.       Опускаю бревно в корзинку:       — Лучше бы с энтузиазмом рассматривал женское бельё, а не мягкие игрушки, — беру за руку: — Пошли.       — Меня не возбуждает бельё на вешалке, — пальцы слабо переплетены. Голос — страшный фетиш. Если он не уберёт сексуальность из интонации, я затащу его в ближайшую примерочную и закину ноги на шею, как лассо. — Аксессуары нужны? Цепочки? Серьги? Браслетики?       — Кулич, я — свидетельница, а не невеста.       — Ворчишь хуже невесты в магазине подвенечных платьев, — идёт сбоку. Дедушка с внучкой. От осуждения не скрыться. Вспомни два перепихона, деды так не трахаются. — Проголодалась? — крепче сжимает ладонь. — Не стесняйся, говори. Тут есть этаж с кафешками? — смотрит вверх.       — Фудкорт? Со столиками который?       — Да, на них постоянно много народа.       В выходной день торговый центр полон людей. Кто не покупает — ест, кто уже купил — отмечает покупку. Кайдановскому неприятен многолюдный фудкорт: медленный шаг, растерянный взгляд, стиснутые челюсти. Пожилой мужчина с молоденькой девушкой.       — Выбирай, где поедим.       Что ешь? «Теремок» или «Крошка картошка»? Я смотрела обзоры на их продукцию — вкусно, но бургеры и суши ближе потребителю.       — Что предпочитаешь?       — Да мне без разницы, — чешет лысину. — Полагаюсь на тебя. Что-нибудь неострое, пожалуйста.       — «Мак»? «КФС»? — на лице Кайдановского подгрузка. Неизвестные аббревиатуры. — Говядина или курица?       — Булки? — держит невидимый бургер. — С котлетами? Я вчера на ужин ел котлеты.       Рука-лицо. Дед ел вчера котлеты. Лимпер, а что ты хочешь? Завела пожилого человека в фастфуд, издеваешься над неведением, стыдишься его непринуждённости.       Кайдановский надевает очки у прилавка. К людям, носящим очки постоянно, нет вопросов, но надевающие очки перед чтением — отдельная тема.       — Ты ешь лаваш?       — Да, — он обкусывает губы, читая меню.       — Предлагаю взять два одинаковых ланч бокса с Боксмастерами, тебе оригинальный, мне острый, — показываю на табло с рекламой. Скучающий кухонный работник охеревает от деда с модной внучкой. — Курица с овощами в лаваше, к Боксмастеру картошка, напиток, куриные кусочки и кексик, — Кайдановский косится, правый ус вдвое закручивается. — Обычный кексик, вкусный, я пробовала, мне понравился.       — Приятно, что тебе понравилось, — стучит коленкой по коленке.       — Да я не об этом, — толкаю в бок. — Колу пьёшь? Нужно выбрать напиток.       — Нет, — достаёт портмоне из заднего кармана, — чёрный Липтон.       Принюхивается, разглядывает, надкусывает, разжёвывает. Переживает, я его отравлю. Кивает — одобрил. Скукожился, как жук, боязливо отворачивается от посторонних, нервно вытирает салфеткой усы с бородой.       — Неуютно? — обмакиваю картошку в соус.       — Все смотрят на мой поднос и в рот. Такую еду проще есть дома — дома никто в рот не заглядывает.       К себе не приглашу, ты к себе тоже — хотя у тебя проблем с родителями нет.       — Ты когда-нибудь был свидетелем на свадьбе?       — Нет, — отпивает холодный чай через трубочку. — Я подружился с уже женатым Стасом.       — Что делать свидетелям?       — Морально поддерживать жениха и невесту, организовать выкуп, но его не будет, помочь с нарядом и макияжем. На нас документы, кольца и букеты — организация.       Охренеть, Наташа выходит замуж или я?       — Расписываться в свидетельстве о браке?       — Не знаю, при необходимости. В моём были подписи свидетелей.       — Здорово, блин, — закусываю шок байтсом. — В свидетельстве о браке Спирициной и Лета будут подписи Кайдановского и Лимпер.       — Здорово же. Зато по-честному. Предупреждаю: я не потанцую с тобой, не умею.       — Спасибо, — киваю, — я тоже не умею.       — Пока не думай о предстоящей свадьбе, ближе к следующей субботе договоримся, как поступим: когда приезжаем, какой букет покупаем.       Кайдановский разогревает Фольксваген на подземной парковке, пакет с комплектом и лифчиком на задних сиденьях.       — Можно закурить?       — Конечно, — открывает пепельницу.       — Смотрю, кое-кто раскушал.       — Лимон с шоколадом — выигрышное сочетание, — жуёт кекс. — Ничего особенного, просто так я бы его не купил.       — Ну да, не печенье и не кокосовые конфеты.       — Не бухти, — пристёгивается, — тебе понравились.       Ощущение, что я еду с папой. Кресло отодвинуто, локоть на дверце, колени разведены, правая рука снизу на руле, левая сбоку. У папы в машине хотя бы радио играло. Папа не кладёт ладонь на ляжку.       — Извините?!       — Назови-ка противокашлевые средства, — залезает пальцами в дырки. Можно не говорить об учёбе в выходной?       — «Амбробене», «Ренгалин»…       — Я про действие и виды.       — Таблетки, сиропы, леденцы подавляют рефлекс в центральной и периферической нервной системе.       — Принимается. Отхаркивающие средства, — двигается к внутренней стороне ляжки.       — Молоко с мёдом и отвар из корня солодки, — убираю руку. К трусам почти добрался.       — Отвар из корня солодки! — громко смеётся: — Ха-а-а-ха-ха! Лимпер, не продолжай. Это фурор. От меня пять баллов.       — Что с трупными пятнами? — облокотившись на подставку между креслами, беру Кайдановского за руку.       — Окись углерода даёт розовый цвет, метгемоглобинобразующие яды — коричневый.       — Метгемоглобин — это когда в крови очень много железа?       — В целом, да. Не начинай определение со слов «это когда», — рисует тире на ладони: — Это то-то и то-то. Это стойкое соединение, неспособное присоединять кислород и переносить его от лёгких к тканям. Гидрохинон, бертолетова соль, анилин, нитробензол, нитрит натрия.       — А я назвала фармакологию сложной штукой.       — Без фармакологии ни тебе, ни мне не обойтись.       Чёрный Фольксваген припаркован в арке между домами.       — Спасибо за прогулку по женским магазинам. Ранее не заглядывался на полки с нижним бельём. Интересное занятие, — подаётся вперёд, — и ужасное для воздерживающегося мужчины.       — Ты же сказал, что не возбуждаешься от белья на вешалке.       — Верно, но не когда ты выбираешь себе.       — Ты ничего не купил себе, — кручу часы на запястье.       — Ты высмеяла бревно, а я бы его купил.       — Берёзки родненькие, — издеваюсь.       — Берёзы растут в Германии и Израиле, не знаешь? Я — немецкий еврей или еврейский немец по отцовской линии.       — Ты — Кулич, поэтому тебя тянет к берёзкам, а я — тупица с писклявым голосом.       Он кладёт на панель мои очки:       — Я вспыльчивый. Сначала говорю на эмоциях, потом думаю, после заглаживаю ошибки. Ты не тупица, ты ужасно упёртая.       Мама представляет, как я иду домой от метро. Меня обнимают и отчаянно целуют. Под горячими руками на коже фиолетовые пятна. Влажные губы вызывают стонущее прошение. Я бы отдалась ему на пассажирском, потому что он мне нравится, а не из-за купленного наряда. Кайдановским движет нехватка секса, мной — любовь к нему. Любовь и секс соединятся через неделю на чужой свадьбе.