Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Сонный паралич спускает с цепей кавказских овчарок. Бачиа, Чито, Коцо, Чутала. Три брата и сестра вгрызаются в лицо, грудь, конечности. Мои родители в Тимотесубани пятьдесят лет держат на привязи собак. Сонный паралич облачён в чёрное, у сонного паралича лицо бэбо. Бэбо Имеда принесла в дом первого щенка на следующий день после моего рождения. Арчил, Лала, Софико и Этери не заслужили вознаграждения строгой калбатоно. Я боялся бэбо до восьми лет, она пристально следила за мной и ругалась за неправильное воспитание Ромео. Бэбо Имеда любила меня больше всех Гомелаури. Я потерял её в пятнадцать, Ромео умер за год до этого.       Анетту сопровождает чёрная собака. Во сне чёрная собака обнюхивает живой труп.       — Ме шен узомот миквархар, Ленурчик, — бэбо никогда не признавалась мне в любви.       Свист в лёгких вытягивает в правдивую реальность. Пот течёт по вискам, внутренним сторонам бицепсов, спине. Свист в ушах прогоняет кавказских овчарок, измазанных моей кровью. Секундная стрелка на настенных часах застряла на кружочке за двойкой, минутная на восьмёрке, короткая между двойкой и тройкой. Сорок минут третьего. День. На улице день. В середине лета светит солнце. От повышенной температуры плавится ржавчина, коричневая жижа стекает со шкафа и стен.       — Суся? — дверь в её комнату закрыта.       По выходным я сплю до обеда, отсыпаюсь за бессонные и зря потраченные будни. Сусанна по утрам делает уроки под мультики и завтракает хлопьями всухомятку.       В фильтре грязная вода с ночи, твёрдая корка не отвалилась с вымытой посуды. На обеденном столе тарелка с четырьмя хинкали. К настоящим хинкали не подают соусы. Зелень и перец — приправа горцев. От блюда идёт пар, пахнет мясом и маслом. Рядом записка: «ჩემს ყოველ გულისცემაში შენი ნაწილია», — детским почерком.       — Суся?       «Открой комнату», — просит моя интуиция и поддержка. Моя невидимая калбатоно с голосом, отфильтрованным толстыми сигаретами.       Вздувшийся ламинат под красными оксидами кусает ступни. Хватаясь за гнилую ручку, толкаю дверь.       Солнечный свет врезается зубами в глаза. Девчачья комната без ржавчины. Яркое пятно в ржавом мире. Она мечтала об обоях с божьими коровками — она получила. Она сама выбрала письменный стол с навесными полками под игрушки и безделушки. Она не делает уроки. Рюкзак застёгнут, сотовый телефон в подставке, учебники и тетради на углу. Слева от меня вдоль стены осиновый стеллаж, письменный стол, телевизионная горка. Мягкие игрушки на полках: белка из «Ледникового периода», тигрёнок, кролик, миньон, маленькая собачка, большая чёрная собака, фигурка Дарта Вейдера. Сусанна любит собак. На экране телевизора толстый слой пыли, на учебниках не прочитать названия, на спинке стула не висят кофты, покрывало с граффити посерело. Сусанна любит граффити и ненавидит розовые сердечки.       Выглядываю из комнаты в ржавый коридор: слёзы отчаяния текут по окислившемуся шкафу-купе, на натяжном потолке хлопают светильники, яркие искры разбиваются об пол. В комнате Сусанны тишина и духота. Запах удушья вызывает головную боль. Белый живот плюшевого динозаврика посерел.       Где Сусанна?       — Рас нишнавс эс? — царапаю лоб короткими ногтями, оглядывая комнату без девочки.       Рычание в спину доходчиво подгоняет к окну. Ночные шторы с горами. В Москве Сусанна видит Гвиргвини. Плотный материал не пропускает холод. Я повесил их в ноябре. Белый снег на вершинах засыпан пеплом.       — Суся? — на красном ламинате в коридоре собачьи следы. — Суся, где ты?.. — на глазах слёзы. Я потерял дочь в квартире?

ɪᴛ's ᴇᴀᴛɪɴɢ ᴍᴇ ᴜᴘ, ɪ sᴀᴡ ᴀʟʟ ᴛʜᴇ sɪɢɴs

ᴘᴜsʜᴇᴅ ᴛʜᴇᴍ ᴀᴡᴀʏ ᴀɴᴅ ᴡᴀʟᴋᴇᴅ ᴡɪᴛʜ ʏᴏᴜ ʙʟɪɴᴅ

ʙᴜᴛ ɪ'ᴠᴇ ʜᴇᴀʀᴅ ᴇɴᴏᴜɢʜ sᴡᴇᴇᴛ ʟɪᴛᴛʟᴇ ʟɪᴇs

ɪ sᴡᴇᴀʀ, ɪ ʟᴏᴠᴇ ʏᴏᴜ ᴍᴇᴀɴᴛ ʀɪᴅᴇ ᴏʀ ᴅɪᴇ

      Отодвигаю тюль. На подоконнике несмываемая грязь. В квартире не приживаются цветы, в комнате Сусанны нет воздуха. Улицу не разглядеть из-за поволоки на стекле, соседний дом неразличимый. На окне нет гребёнки. Сломалась. Подставка с двумя саморезами без зазубрин. Гребёнка сломалась. Опускаю ручку, окно не поддаётся. Прилагаю больше усилий — хлопок, треск фурнитуры.       Свежий воздух приносит двойную дозу головной боли. Слабый ветер остужает сгоревшую кожу. Высовываюсь на улицу, опускаю глаза на клумбы. Цветы расцвели, траву не скосили, смородину сорвали. В ржавом мире ожила природа.       — Ара! Ара! Ара! Ара! Ара! Ара-а-а-а-а! Суса-а-а-а-нна! Суса-а-а-а-а-а-нна!       Была ночь. Зима. Я кричал из окна. Шёл снег. Холодно. Я в пижамных штанах и майке раздирал глотку выкриками. Сильная вьюга уносила в торнадо мой вой. В темноте не распознал кровь под копной кудрей.       Я очнулся посреди ночи от громкого хлопка, без раздумий направился к Сусанне. Дочери нет, на полу снег, окно настежь, карниз вырван из стены.       — Суся… — упираюсь виском в створку.       Она умирает во второй раз. Не лежит головой на бордюре, но мертва. Я вижу её мёртвой. Маленький палисадник у торца дома огорожен бордюрами.       Я выбежал босиком на улицу. Босиком по снегу пробрался к Сусанне.       — Суся?.. Су-у-у-ся-я-я-я! Мишвэлэ-э-э-эт! Кто-нибудь! Помоги-и-и-и-те!       Что чувствует отец с мёртвым ребёнком на руках? Холод. Смерть дочери холоднее декабря. Смерть разъедает снежинками кожу и оседает кровью. Любовь, страх и паника — мои объятия.       — Чемо сихаруло, чемо окро, чемо ламазо, моя любимая кудряшка, — твердил без остановки до прибытия врачей и полиции.       Я вспомнил.       Я попрощался с ней в десять вечера. Она съела йогуртовый тортик с чаем. Мы отметили конец четверти. Сусанна умерла 24-о декабря 2016-о в сорок минут третьего. Несчастный случай. Черепно-мозговая.

ɴᴏᴡ ɪ ᴋɴᴏᴡ ᴡʜᴀᴛ ʏᴏᴜ ᴅɪᴅ ʟᴀsᴛ sᴜᴍᴍᴇʀ

ᴏʜ, ɪ ᴋɴᴏᴡ ᴡʜᴀᴛ ʏᴏᴜ ᴅɪᴅ ʟᴀsᴛ sᴜᴍᴍᴇʀ

      — Чемо сихаруло, чемо окро, чемо ламазо… — слёзы по щекам капают на подоконник. — Сусанна, — хватаюсь за раму: — Нет! Не-е-е-ет! Нет! А-а-а-агх! — тру до жжения щетину. — Нет! Нет! Убийца! Убийца! — бью по голове. — Ты убил дочь! Ты убил дочь! Окно! — ударяю ладонью по сломанной гребёнке. — Ты открыл окно! Гребёнка! Гребёнка! Ты приоткрыл окно! Гребёнка сломалась! Ты убил! Убии-и-ил!.. Ты виноват. Ты виноват в её смерти.       «Ты не виноват, — говорит моя интуиция и поддержка. Моя невидимая калбатоно у стеллажа в васильковом платье с воротничком-стойкой и широкими рукавами. Кожа прозрачная, волосы распущены. Моя невидимая калбатоно — призрак. — Никто тебя не винит. Она тебя не винит».       Сусанна появляется сбоку из ниоткуда в кобальтовом платье до колен с белыми пуговицами и воротничком. Я люблю синий цвет, Анетта ненавидит синий цвет. Моя дочь — призрак.       «Поднялась метель. Ветер стучал в окно. Мне стало холодно и страшно. Я хотела закрыть окно. Опять сломала эту штучку, — рисует пальцами гребёнку. Я не купил новую, не заменил старую, приклеил отломившуюся часть к подставке. — Я пыталась закрыть, но ветер раскрыл окно полностью, — громкий хлопок. Я очнулся. — Штора улетела на улицу, я ловила её и перевесилась. Я отпустила штору, — вырванный карниз. — Пап, ты не виноват».       — Суся… — опускаюсь на колени.       «Пап, я тебя очень люблю».       Родные объятия неощутимы. Сусанна виснет на шее, плачет на плече, но я её не чувствую, пышные кудри не щекочут щёку и нос. К груди прижата пустота, под ладонями пустота.       Моя интуиция и поддержка в васильковом платье часто моргает, смахивая слёзы с ресниц, и забавно надувает губы, выдыхая ртом рывки.       «Я не ушла, потому что люблю тебя, — Сусанна всхлипывает на ухо. — Не могла бросить. Пап, прости».       При жизни крепко обнимала и зацеловывала, после смерти её объятия неосязаемые.       — Ты ни в чём не виновата, — зарываюсь носом в незримые кудри.       «Перестань винить себя. Ты разрушаешь меня, — она отходит спиной к стене. — Я должна уйти. Я мучаю тебя».       — Нет… нет, — ползу на коленях, — не мучаешь. Не уходи.       «Ты считаешь меня живой, но я давно умерла. Я люблю тебя, но и маму тоже люблю».       Позади Сусанны под собачий лай встаёт Анетта. Она была фотомоделью мужской одежды и директором ювелирной компании. Она выбрала обручальные кольца и получила несчастливую сказку. Я решил, что она ушла, бросила нас с Сусанной.       «Ленур», — Анетта по-доброму улыбается.       Я помню её улыбку в родильной палате. «Спасибо за дочь. Выбираешь имя».       Мелкие татуировки без смысла, россыпь букв — перстни на пальцах, мотивирующие фразы, цветная звезда на правом плече и английский «Левиафан» на шее. Анетта рекламировала мужскую одежду и в жизни носила костюмы, строгую обувь, молодёжные футболки и короткую причёску. Анетта была безумно красивой в подвенечном платье на грузинской свадьбе в Тимотесубани. Мне всегда нравились нестандартные женщины. Морщины у глаз и седина на висках не состарили её.       Я испугался и не рассказал Сусанне правду о маме. Расковырял рассудок скальпелем и не убил Анетту.       — Что я натворил? — поднимаюсь с колен. — Что я наговорил на тебя?       «Ничего плохого. В чём ты ошибся? Я ушла, Ленур. Не от тебя, не от Суси, — она никогда не называла Сусанну «Сусей». — Я не бросала вас, ни за что не бросила бы».       — Мне было проще переложить вину мужа-неудачника на сбежавшую жену! — сдавливаю голову. — Я выставил себя героем, отцом-одиночкой, отцом-молодцом, а что по итогу? — глаза болят без очков.       Мы часто ругались. Противоположные характеры, темпераменты и менталитеты подталкивали к столкновениям. Мы искали спокойствие порознь, не находили общий язык в вопросах семейного отдыха и быта. Сусанна нас не сблизила, она дала неоспоримый повод уважать друг друга — ради ребёнка. Мы много ругались из-за Сусанны: Анетта считала, что я залюбливаю дочь, я твердил, что дочери не хватает матери. Правда в том, что наша любовь к Сусанне была равноценной. Правда в том, что с отцом Сусанна скучала по матери.       Я вспомнил.       Анетта собрала два чемодана вещей, вызвала такси, потому что после ссоры побоялась сесть за руль, и с дочерью отправилась к родителям. Бытовые разногласия. Анетта умерла 25-о августа 2014-о. ДТП. Водитель выжил, у Сусанны сотрясение мозга и открытый перелом правой руки.       — Я не уберёг её, — перевожу взгляд на Сусанну. — Я потерял тебя и нашу дочь.       Анетта спасает от падения, подхватывая за бока:       «Ты — замечательный папа и необыкновенный муж, — не чувствую плотную ткань костюма-тройки. — Я люблю тебя, мы любим тебя, ты любишь нас. Так всегда было и будет, — размазывает слёзы по щетине. — Я не задумывалась о разводе, я не хотела потерять тебя».       — Я потерял вас.       Анетта выше меня, старше, рассудительнее. Мёртвая жена выглядит человечнее живого мужа. Короткие волосы на висках местами колючие, «Левиафан» не кусает руку.       «Она не одна. Она со мной. Спасибо за дочь, Ленур. Мы не ушли, преобразовались в другую форму».       Я ярко ощущаю её ладони на мокрой спине, щекой к щеке, грудью к груди. В браке Анетта была холодной на эмоции и нетактильной. Потеря показала настоящие чувства. Маленькие руки обвивают живот. Щекотно от кудряшек. Моя интуиция и поддержка не подсматривает прощание. Поднимаю Сусанну, обнимаю за талию Анетту.       — Красавицы мои, — целую обеих.       «Нам пора, — Анетта гладит по щеке. — Спасибо за сказку и выполненные обещания».       Они отдаляются. Дочь воссоединилась с матерью. Отец отпускает мёртвых. Моя интуиция и поддержка кладёт руку на плечо Анетты. Души умерших на тот свет отводит женщина.

ʏᴏᴜ sᴛᴏᴏᴅ ᴏɴ ᴛʜᴀᴛ sᴛᴀɢᴇ, ᴍʏ ʙʟᴏᴏᴅ ᴏɴ ʏᴏᴜʀ ʜᴇᴀʀᴛ

ᴅᴜɢ ɪᴛ ᴀ ɢʀᴀᴠᴇ ᴡɪᴛʜ ᴀ ᴅᴏɢ ɪɴ ᴛʜᴇ ᴅᴀʀᴋ

ᴀɴᴅ ɪ sᴀɪᴅ, «ᴏᴋᴀʏ, ᴅᴏɴ'ᴛ ᴊᴜᴍᴘ ᴛᴏ ᴛʜᴀᴛ ᴘᴀʀᴛ»

ʙᴜᴛ ʙᴀʙʏ, ɪᴛ's ʀɪɴɢɪɴɢ ᴏᴜᴛ sᴏᴜɴᴅɪɴɢ ᴀʟᴀʀᴍs

      Звонкий лай позади. Между ног пролезает большая чёрная собака. Призрак Ромео покорно садится возле Анетты.       «Не забудь съесть хинкали. Твои любимые с говядиной. Я готовила не одна», — Сусанна с улыбкой смотрит на женщину в васильковом платье.       «Ты не одинок, Ленур. Будь счастлив, сули чеми».       Анетте не нравилось, когда я сочетал русский и грузинский в одном предложении. Европейка Анетта Бекаури любила меня по-грузински.       — Джер-джеробит, — машу рукой. — Пока-пока.       Моя реальность — детская комната без ребёнка. Я живу ради Сусанны, отвожу и забираю из школы, зову ужинать, а она не идёт. Она не звонит мне, маленький телефон отключён. Я звоню ей и натыкаюсь на тишину. На острове спасения обои с божьими коровками и покрывало с граффити. За порогом ржавый мир.       Перехожу из детской к себе в комнату, забираюсь в кровать, укутываюсь в одеяло. Настенные часы остановились, как жизнь в Сусанне, на швейцарских — без двадцати два.       Я придумал ржавый мир, чтобы убежать из реальности. Металл, язвы, дыры с острыми краями, коррозия — боль в душе. Я выдумал ржавый мир, чтобы не мучиться. Мне было проще сказать Сусанне, что мама бросила нас, чем признать себе смерть Анетты. Я не смирился со смертью Сусанны, поэтому создал альтернативу, где мы вдвоём спасаемся от монстров и выживаем в остатках здравомыслия.       Она материализуется постепенно, словно на белом фоне возникает красочная картинка, в том же васильковом платье, с теми же распущенными волосами.       — Как я понимаю, ты ушёл в депрессию?       — Я замёрз, поэтому свернулся и накрылся одеялом в тридцатиградусную жару.       — Ирония — защитная реакция.       Она сидит на полу спиной к батарее. Ноги согнуты в коленях, кожа на видимых местах прозрачная, кеды без шнурков.       — Пришла за мной? Убить меня?       — Я не убиваю, я забираю души. Я не смерть в символичном понимании, не предвестник смерти. Ты проживёшь долго.       — Жаль, — стираю одеялом пот под шеей. — Я бы не прочь прервать жизнь сейчас, потому что жить мне незачем.       — О-о-о-у-у, однозначно депрессия. Хоть что-то я смыслю в человеческих страданиях.       — Значит, догадываешься, что в моём состоянии я не настроен ни с кем разговаривать. Уйди, пожалуйста, ты не вовремя, — переворачиваюсь на другой бок, чтобы её не видеть. — Приходи за моей душой, когда счётчик пробьёт последнюю секунду.       Она громко поднимается на ноги и стучит подошвами кед, подходя к кровати:       — Встал и пошёл приводить себя в божеский вид! — командует.       — Уйди, — устало. — Оставь меня.       — Ленур, так не страдают, — стаскивает одеяло. — Ты не задохнёшься под одеялом, а перегреешься к чертям собачьим. Я не откачаю тебя. Заканчивай себя жалеть и возьмись за ум. Сейчас же! — требовательно.       — Что тебе от меня нужно?! — рывком подтягиваюсь на подушки. — Зачем пришла? Сколько лет тебя не видел, и вдруг ты резко появилась! — взмахиваю руками. — Долго искала причину показаться? Отличную нашла! — хватаюсь за одеяло. — Уйди и не мешай мне.       — А чем ты занят? Потеешь? — оглядывает с ног до головы.       — Да. Пропотеть решил. Вытолкнуть через поры гадость.       — Надумал грустить! — выхватывает одеяло.       — Имею право.       — Да ни хрена! — садится на кровать с ногами.       — Куда в обуви?! — двигаю стопы. Она ощутима. — Куда залезла?!       — Иди помойся для начала, — вытирает лицо ладонью, — переоденься, — трогает майку, — поешь и приберись в квартире.       — Да как тут убираться?! — обвожу руками комнату. — Ты видишь, что здесь?! Видишь, что вижу я?!       — Нормально убираться, я убиралась и ничего. Не ищи отговорки.       — Хаос не убрать, от хаоса не отмыться. Ржавчина въелась в стены и мебель.       — Здесь нет ничего, Ленур. Ты живёшь в обычной квартире. Хаос здесь, — приставляет пальцы к мокрым вискам, — он вытек из головы. Скопился, наслоился. Он легко отдирается.       Радужки прозрачные. Ей подойдёт улыбка. Высокий хвост или пучок подчеркнёт длинную шею. Кожа собирается в носогубный треугольник. Она не юная. Слабо раскрывает рот, стесняется белых зубов. Я ждал её в другое время и при других обстоятельствах.       — Ты забрала их, чтобы разрушить ржавый мир, — лицом к лицу. — Ты придёшь, стены рухнут, я увижу тебя. Они не крошатся, воняют кислым металлом. Ты сделала мне намного больнее, напомнив о правде, — она опускает голову, будто провинилась. — Где была раньше? Где ты была, когда я разговаривал с пустотой? Где была, когда я ездил в школу? Моя дочь не росла четыре года. Моя дочь не переходила из класса в класс, она осталась во втором, осталась восьмилетней. Кто-нибудь мне об этом сказал? — ищу ответ на опущенном лице. — Я четыре года, как придурок, отводил её на первый урок. Кто-нибудь мне сказал, что моя дочь не учится? Никто, — злобно на ухо. — Ни один не сказал в глаза, что Сусанны нет в живых. Ни друзья, ни родственники, ни ты. Никто не помог, — отодвигаюсь, перехожу на крик: — Никто не помог! Никто не сказал! Где все были четыре с половиной года?! Ты говоришь: «Возьми себя в руки, возьмись за ум». Да как?! Мне не станет легче и проще, если я умоюсь, переоденусь, поем и уберусь в квартире! Я вижу призраков! Я видел призраков жены и дочери! Я ненормальный! — взъерошиваю волосы. — У меня беды с голово-о-о-ой! Ты готовишь мне? Будишь по утрам? Стираешь вещи? У меня домработница — призрак! Я не был на похоронах жены… — обречённо. — Я не похоронил до-о-очь! Посмотри в глаза, — приближаюсь, — и скажи, как я возьмусь за ум, когда он давно заржавел?       Она поднимает блёклые глаза полные слёз:       — Я четыре с половиной года жила с такой же болью. Ты не слышал мой плач в сраном палисаднике под окнами, не видел, как рыдала Сусанна, наблюдая, что с тобой происходит — ты орал с её телом на руках снежной ночью. В тот вечер я пришла за ней. Знала, что она разобьётся насмерть, выпав из окна. Можешь представить, как мне было больно? — слёзы текут по щекам. — Я восемь лет хранила втайне дату и причину смерти твоей дочери. Подсмотрела, как ты зачал её, — тычет пальцем в грудь, — на реке Кура, видела рождение, аварию, ваши с Анеттой ссоры, первый поцелуй у белой «Волги» и цветы каждую неделю в центральный филиал ювелирной компании. Ты поругался с друзьями после смерти Анетты, разорвал связь с родственниками после гибели Сусанны, потому что они говорили правду, а ты не слушал. Тебя невозможно было переубедить! Нателла загремела в больницу с сердечным приступом после похорон Сусанны.       — Мои родители… — приехали из Боржоми на похороны внучки.       — Где был ты? — сопли текут, хех. — Не трогай! — ударяет по руке, запрещая вытереть. — Уехал неизвестно куда! Друзья Анетты, коллеги из компании, пришли на похороны твоей дочери! Где была я?! Я всегда была с тобой! С вами! Я жалела тебя и любила Сусанну. Из-за любви не забрала её в ту ночь, за что по сей день получаю втыки от твоей бабки! — бьёт кулаком в грудь. — Она прокляла меня всеми грузинскими матами!       — Мы не говорим «бабка», мы говорим «бэбо», — тру место удара.       — Да у меня с роду не было ни бабки, ни «бэбки»! Я на триста лет вперёд собрала проклятий от незнакомой тётки! — бэбо Имеда может.       — Ко мне приходили Анетта с Ромео? — спрашиваю спокойно. — Иногда в квартире я чуял запах мокрой собаки.       — Это мой Бакстер, — вытирает слёзы. — Он вечно мокрый, потому что ловит креветок в аквариуме, — смеётся и плачет. — Анетта не могла подойти к вам из-за купола. Я сняла купол и «открыла» комнату Сусанны. Ты не заходил туда четыре с половиной года.       Она была со мной как минимум с рождения Сусанны. Она помогала мне после смерти Анетты. Моя поддержка. Я отказался от живых, меня утешала мёртвая. Заботливый призрак нежный. Она гладит мои вещи и оставляет бутон синего ириса, готовит грузинские блюда и делает с дочерью уроки. Гражданская жена без кольца и признания в любви.       — Кто ты? — мягко держу за запястья. В моих руках она тёплая. — Почему сопровождаешь? Почему приглядываешь?       — Это не важно, — она дышит мне в губы, от неё пахнет маринованными опятами и жареным сыром.       — Как тебя зовут? Я видел тебя живую?       — Я умерла задолго до твоего рождения.       Сажаю её на бёдра и не снимаю кеды. Она не уворачивается от неуверенных поцелуев. Васильковое платье пачкается аномалией. В медицинских книжках не пишут о коитусе живого человека с призраком.       — Не уходи от меня. Приди сегодня, завтра, через год, только не уходи навсегда.       Я срубаю голову аскетизму. Теряю последние частицы психической нестабильности. Завоёвываю добросердечие призрачной калбатоно. Благодарю за благосклонность, гуманность и попечение. Я ждал её появления, чтобы удостовериться в чувствах: я люблю её. После смерти Анетты меня преследовала абсурдная мысль: где-то существует женщина, которую я люблю.       Она застёгивает крупные пуговицы платья.       — Не уходи, — прерываю, переплетая пальцы.       — Я обязательно приду, — она прикладывает ладонь к обнажённой груди. — Ты увидишь меня потом. Найдёшь и не потеряешь. Я остаюсь незримой. Не возражай, — приставляет пальцы к губам. — Я приглядываю за тобой. Ленур, разрушь ржавый мир. Ты справишься. Я в тебя верю, — целует в уголок рта. — Не забудь про хинкали. Сусанна старалась.       — Дагелодеби, — погружаюсь в глубокий сон.       Секундная стрелка на настенных часах бежит по кружочкам за восьмёркой к девятке, минутная на двенадцати, короткая воткнулась в шестёрку. Ровно шесть. Вечер. На улице светит солнце. В Боржоми семь часов.       — Ленур? — я не слышал голос матери четыре с половиной года. — Ленурчик?       — Я знаю, — завершаю вызов.       Сажусь в коридоре с тарелкой горячих хинкали. Липкая стена сухая под обнажённой спиной, пижамные штаны не окрашиваются в ржавчину. Дверь в комнату Сусанны открыта. С первым укусом теста выпиваю тёплый бульон, пробую мясную начинку. Сочно, пикантно, в меру перечно.       — Умничка. Настоящие грузинские хинкали, — съедаю до хвостика. — Вкуснее, чем у бабушки Нателлы, — перехожу ко второму.       От углового шкафа отваливается дверца, пятый потолочный светильник разбивается об пол. Пора на свободу, батоно. В ржавом мире люди не живут.