Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      В моей кровати ведьма. Матершинница, похабница, безобразница. Сопит с открытым ртом, морщит нос под маской для сна. Колдует, не иначе. Белые иголки на голове блестят под ослепительным солнцем, шёлковая пижама в розовой пыльце. Лежит-воняет духами. Вечером быстро поплескалась в ванне, макияж смыла, масочек понаделала — запах не смыла. Лучше бы пукала всю ночь, чем соблазняла сахарной пудрой и белым мускусом.       — Ума не приложу, как прожить с тобой до воскресенья, — громкое сопение заглушает шёпот, длинная шея просит прикоснуться. — Благородная девица и храпунья.       В десять утра она спит. В маленькой комнате тихо работает телевизор. В моей квартире живёт мужчина, на моей кухне поднос с железной миской, на полотенце вымытые ложка и миска. Три кота и кошечка называется.       С сигаретой за ухом заглядываю в щёлочку: диван разложен и не застелен покрывалом. Паскаль в чёрных боксерах с белой резинкой в коленно-локтевой над Топотуном кверху лапами в трусах-шортиках и майке. Кот на ночь переодевает трусы. Замечательно. Дворецкий под фраком немного волосат.       — Киса-киса-киса, — Паскаль чешет Топотуну живот и подмышки. — Сладкая киса, — кусает губами за щёчку. — Съем.       — Мр-мр-мр-р-р-р, — белые усы закручиваются от блаженства.       Не буду мешать акту крепкой любви. Бут спит, Паскаль занят котом, время помедитировать в туалете с сигаретой. У лотка завязанный пакетик.       — Фу! Господи, — зажимаю ноздри. — Хуже секционной.       Красавица Бут с отпечатанной на щеке клетчатой подушкой и маской для сна на макушке за завтраком не напоминает ведьму. Она пьёт ароматный кофе и ест привлекательные кексы, а я довольствуюсь горячими бутербродами с тянущимся сыром. Паскаль агрессирует на холодильник монотонным «пу-пу-пу», Топотун «коптится» — сидит на полу под лучами солнца, глаза щурятся и слезятся.       — Вы вылезите из холодильника? — слава обществу французских дворецких Паскаль не в одних боксерах.       — Ищу продукты, из которых приготовить обед мадам Бут. Не нахожу.       — Морковной гадости нет? Всю съели за один присест?       — Сходим в магазин за продуктами? — Бут хлопает завитыми ресницами. — Пойдём втроём. Тебе же тоже надо.       Да, я бы прикупил что-нибудь, например, готовые блюда, чтобы не готовить, потому что Бут часто на кухне, а я не хочу пересекаться с ней — она много курит.       Мужчины собраны, Бут красится два часа. Абсолютное неуважение. Скучаю на банкетке в джинсах и рубашке, Паскаль — памятник в форме дворецкого, Топотун «коптится» в прихожей.       — Вы пойдёте в магазин во фраке?       — Я — дворецкий. У дворецкого два комплекта одежды: классический и спортивный. Я делаю одолжение Вам и выполняю приказ мадам Бут, надевая футболку со штанами.       — Стесняюсь спросить, каким спортом занимаетесь, если вечно готовите, открываете двери и подрабатываете водителем? — и в трусах целуешься с котом в трусах.       Бут в сандалях без каблуков, соломенной шляпе и ярком платье с цветочным принтом: V-образный вырез, кимоно рукава, разрезы на ногах по бокам. В ушах огромные серьги-блямбы — золотые хоккейные шайбы, шея голая, ресницы накрашены, на губах сиреневая матовая помада, маникюр и педикюр одинаковый.       — Я готова, — трясёт серьгами.       — Куда? На пляж?       — За авокадо. Паскаль, хочу авокадо.       В магазине разъезжаемся на двух тележках. Ходи с Паскалем, а не со мной. Я не буду ходить с дворецким во фраке — что люди подумают? Что они подумали, увидев экстравагантную троицу на входе? Я явно выделяюсь в «ВИА Гре». Бут с Паскалем светятся в отделе с овощами — выбирай-выбирай авокадо. По пути в «кулинарию» заворачиваю в бакалею. Хорошая идея. Увидишь, что я ем, сбежишь. Килька в томате, кабачковая икра, икра мойвы, утиный паштет, консервированные горошек и кукуруза. Дальше не по коридору. Очередь в «кулинарию» уменьшилась. Холодец, блины с мясом, морковь по-корейски, свиной шашлык, гречка, солянка, крабовый салат. Шлифанём багетом с чесноком и травами. Оглядываю тележку — это на сколько дней? На три? До четверга? Бросаю замороженную пиццу — разогреть в духовке и не кинуть туда же Бут. Что-то ещё нужно, прям требуется. Селёдка в майонезе и солёная скумбрия. Съем пораньше, чтобы успеть до конца отпуска отравиться и не помереть.       Выкладываю на ленту содержимое тележки, в соседней очереди Бут с Паскалем — набрали овощей и диетических продуктов. Забираю чек на четыре тысячи. Дорогая Бут. Мне не объяснить всю боль…       Я с двумя пакетами, Паскаль с одним, у Бут поёт душа и заплетаются ноги. Почему я живу через парк и зачем человечество придумало велосипеды напрокат?       Пляжное платье развевается, оголяя загорелые бёдра. Бут улыбается, Бут счастлива, у Бут в корзинке сложенный фрак. Паскаль любуется счастливой мадам и крутит педали, не глядя на дорогу, Паскаль в соломенной шляпе, у Паскаля в корзинке продукты. Я — дебил с двумя пакетами.

ɴᴜᴀᴘᴜʀɪsᴛᴀ ᴋᴜᴜʟᴜ sᴇ ᴘᴏʟᴏᴋᴀɴ ᴛᴀʜᴛɪ

ᴊᴀʟᴀᴋᴀɴɪ ᴘᴏʜᴊɪɪ ᴋᴜᴛᴋᴜᴛᴛɪ

ɪᴇᴠᴀɴ äɪᴛɪ sᴇ ᴛʏᴛᴛöösä ᴠᴀʜᴛɪ

ᴠᴀᴀɴ ᴋʏʟʟäʜäɴ ɪᴇᴠᴀ sᴇɴ ᴊᴜᴛᴋᴜᴛᴛɪ

sɪʟʟä ᴇɪ ᴍᴇɪᴛä sɪʟʟᴏɪɴ ᴋɪᴇʟʟᴏᴛ ʜᴀɪᴛᴛᴀᴀ

ᴋᴜɴ ᴍʏö ᴛᴀɴssɪᴍᴍᴇ ʟᴀɪᴀsᴛᴀ ʟᴀɪᴛᴀᴀɴ

sᴀʟɪᴠɪʟɪ ʜɪᴘᴘᴜᴛ ᴛᴜᴘᴘᴜᴛ ᴛäᴘᴘʏᴛ

äᴘᴘʏᴛ ᴛɪᴘᴘᴜᴛ ʜɪʟɪᴊᴀʟʟᴇᴇɴ

      Они наворачивают круги друг за другом, я пру домой под палящим солнцем — одолжили бы шляпку. Чокнутым весело, мне не до смеха. Я потею, рубашка прилипает к спине и собирается под мышками, пакеты тяжёлые. Поскорей бы на работу!       — Кукусик, не хмурься! — Бут объезжает меня. — Ха-ха-ха! — гогочет. Паскаль объезжает с другой стороны.       Вот так с улыбками и песнями езжайте на велосипедах до города Дижона!       В квартире пух и перья! В прихожей разорванные мышки, погрызенный мячик, перевёрнутая когтеточка, наполнитель из лотка, убитая кисточка.       — Это что… — опускаю пакеты, — такое?..       Топотун с безумными глазами и улиткой в пасти над раскрытым аквариумом.       — Ма-ма-ма-ма-ма! — орёт-зовёт-злится-смеётся. Кот с ума сошёл.       — Плюнь немедленно! — спасаю улитку. — Это Крыса, а не мышка! Её нельзя есть! — схватив Топотуна за шкирку под хриплые вопли, бросаю на пол. — Пошёл вон!       — Взрослых котов нельзя брать за шкирку, — Паскаль встаёт на защиту любимчика. — Вы сделали ему больно.       — Мр-мр-мр-мр, — жалуется Бут.       — Он разгромил квартиру и чуть не сожрал улитку. Он чокнутый, как хозяева!       — Топотун увидел соседскую кошку, — Бут берёт на руки ворчуна, а тот облизывает, жалуется, скалится на меня. — Захотел её. Пытался отвлечься, — перешагивает изнасилованную кисточку.       — Отлично отвлёкся, — закрываю аквариум. Крыса высовывает голову из панциря. — На час нельзя оставить одного дома. Вы бы лучше не веселились на велосипедах, а кастрировали бешеного кота.       — Х-х-х-х! — нахохлился.       — Пошипи на меня, убийца игрушек и лотка! Выкину в окно! На защитничков твоих не посмотрю, да-да, — киваю. — Хорошенького из себя строит, в трусах с колокольчиком рыбку кушает. Ага! Миленький котенька! Глаза закроешь, а он уже в панцире! Выйдешь из дома, а он кошку блохастую приведёт и изнасилует, как кисточку! Молодой Бельмондо, видите ли! Собрать здесь всё, — указываю на пол, — посадить кота на цепь, — ухожу в комнату переодеваться.       — Псих, — бросает Бут.       Лёгкий обед: килька с чёрным хлебом, селёдка, холодец, блин с мясом, морковка по-корейски и ошарашенная Бут. На обед у Бут я. Для кого Паскаль готовил салат руккола-манго-авокадо-креветки-лук и жарил белый хлеб?       — У тебя вопрос ко мне или что?       — Нет, ничего, — с умным видом укладывает салат на хлеб.       — Х-х-х-х! — Топотун шипит с подоконника. Притворяется, что «коптится».       — Сожрать меня вздумал? — тычу селёдкой на вилке. — Не дождёшься. Разрабатываешь план мести?       — Он не будет мстить, он попросил прощения, — Бут с недовольным лицом жуёт бутерброд с салатом.       — Интересно у кого?       — У меня. Животные инстинкты борются с человеческим разумом. Кот увидел кошку, загорелся. Подумаешь. Сдерживается. Топотун на воздержании.       — А-а, он просто так сидит на подоконнике? Не кошку ждёт, а меня достаёт?       — Он никого не достаёт. Ты всех достаёшь.       — О, ну да, — полный рот моркови, — вы мысленно меня уже сто раз прокляли и выселили.       Бут надувает губы, глядя на открытую банку кильки, и давится резиновой креветкой.       — Что с тобой? Паскаль приготовил невкусный салатик? Ты на диете? — отламываю холодец. — Следишь за фигурой, да? В спортзал ходишь? Йога или пилатес?       — Йога или пилатес, — передразнивает гнусавым голосом. — Слабо помолчать? Мы, вроде, не разговариваем за столом.       Милая злая моська.       — Как хочешь. Я подумал, вдруг поддержишь разговор, а ты предпочитаешь есть в тишине, — включаю телевизор. — Тогда мы помолчим, а другие поговорят, — смотрю новости сквозь Бут.       — Давно стал бессмертным? Я не перестала быть ведьмой.       — И что сделаешь? Пригрозишь лобковым волосом? — кладу на хлеб кильку и селёдку. Обопьюсь.       — По-твоему, я шучу? — в руке появляется пробирка для крови.       — Дай-ка, — верчу на свету. Короткий волос. Мой? Сложно сказать. По цвету мой. Сколько мужчин с тёмными волосами на лобке? Может, это её — с полоски. Выбрасываю в окно проклятый волос. — Был компромат, нет компромата, — возвращаю пробирку.       — Кукусик, — она облокачивается на стол, — мне не нужен одинокий волосок, когда есть поляна. Ты чутко спишь, я стригу поляну. Усёк?       Сексуальная, когда злится. Спор с Бут будоражит, как секс с Бут.       — Усёк, — поливаю холодец и блин томатным соусом из-под кильки. — Зачем носишь ободок для волос, если их нет?       Кислотно-розовый с бантами «OMG!». Большие карие глаза, приподнятые скулы, колючий ёжик. Девочка на миллиард ходит дома в мягком ободке для волос, которых нет. Удивительная. Поразительная. Бут в одинаковой степени раздражает и околдовывает. Очень плохо, что она пришла ко мне жить. В воскресенье либо сожру паспорт, либо бесповоротно влюблюсь.       — Зачем пререкаешься со мной, когда можешь любить?       — Я не люблю тебя. Переспал, потому что не устоял. Второй раз не пересплю.       Пользуюсь оставленной в туалете сигареткой, чтобы не идти к Бут на кухню.       — Ты какаешь? — да, блин, в штанах на унитазе. — Какай-какай, — глядя в зеркало над раковиной, протирает спонжиком лицо. — Ты мне не мешаешь.       Покой дайте мне в моей квартире! Нет мне покоя!       Мало того, что я живу с котом, дворецким и ведьмой, ведьма оказывается воровкой. Вода в ванной шумит. Кому приспичило ночью помыться?       — Х-х-х-х! — Топотун моет лапы.       — Злая вонючка! Сделал свои вонючие дела, да? А ну брысь, — выключаю кран.       — Х, х, х! — выгибает спину.       — Спать иди, ночной хулиган.       Прогоняю его в маленькую комнату. Немаленькая тушка еле протискивается в приоткрытую дверь. Чую неладное. За столом неподвижная фигура. Впервые пугаюсь темноты, по ночам на кухню вылезают домовые.       Включаю свет. Замерла, будто я её не замечу. Глаза выпучила хуже Крысы и бешеного Топотуна. Ест в час ночи. На холодце икра мойвы, в зубах кусок скумбрии. Пальцы растопырены, банка кильки пустая.       — Водочки налить? — сажусь за стол.       — У тебя нет, я проверила, — возобновляет ковыряние в скумбрии.       — Мать драконов не наелась ужином?       Паскаль приготовил ей стейк со спагетти. Уплетала за обе щёки и принюхивалась к крабовому салату.       — Наелась, — облизывает пальцы.       — Зачем в темноте ешь? От кого прячешься?       — От тебя, — вымазывает багетом мойву.       — Почему? — засовываю кисти под бёдра. — Стыдишься вкусов? Благородная девица любит кильку, скумбрию и мойву?       — Резервирую кабачковую икру на завтрак, — чавкает, ковыряется языком в зубах. — Мне плевать, что ты подумаешь и скажешь, не с девочкой на миллиард живёшь.       Нда-а-а, прогнал ведьму сомнительными вкусовыми пристрастиями. На людях смакует высокую французскую кухню, втихаря обмазывает подбородок жирной рыбой.       — Мы же не «секаемся секасом» перед сном, — складывает кожицу в банку. — Ты меня не радуешь, я себя радую вкусной едой.       — Всё о «секасе» со мной мечтаешь… — секс со мной, мы занимались сексом полтора месяца назад. — О-о-о-о-о-о, — хриплю связками. — Подожди-и-и… — упираюсь в стол руками. Думай-думай, истина на поверхности. — Ты беременна.       — Глаза в глазницы вставь, а то на лоб убежали. Я не беременна.       — Беременна-беременна… — чёрт, она беременна. Ой-ой-ой-ой-ой. — Ты… ты специально забеременела. Мы не предохранялись, я предупредил, что у меня нет презервативов, а ты сказала: «Со мной можно без них», — имитирую женский голос. — Обманула. Наш будущий ребёнок… Поэтому пришла! — бью по столу.       — Говори тише, Паскаль спит. Разожми кулаки и сдуй щёки. Я не беременна. Шутить про детей даже для меня низко и подло.       — Но я же отец нашего ребёнка.       — И что? Я пела с тобой в караоке, чтобы зачать?       — А нет?       — Нет, — невозмутимое лицо. — С чего ты решил, что я беременна?       — Ты ешь, — показываю на банки и холодец.       — Охренеть, дедукция. Шерлок Холмс засыпает в трубку опиум.       — Мы не предохранялись, — шиплю, как Топотун.       — Чья оплошность? Моя? Мне в трусиках носить презервативы для случайных трахов?       — Я — случайный… — обидно, а с другой стороны, что удивительного?       — Запланированный, — сдувает со лба маску для сна. — Секс с тобой запланирован Астралом. Что происходит в Астрале, происходит наяву.       — Не понимаю, — встряхиваю голову.       — Ты действительно хочешь поговорить об этом в час ночи? — вытирает пальцы салфеткой. — Извини, теста нет, иначе бы я повертела под носом одной полоской.       Какой именно полоской?       — О чём думаешь?! — бросается скомканной салфеткой. — Быстро поднимающийся член, мы о ребёнке моём говорим, а не о тупом сексе!       — Не ори! — защищаюсь ладонями. — Просила не орать, а сама орёшь, Паскаля с котом разбудишь, сейчас придут есть холодец с багетом.       Меняю потолочный свет на лампу над раковиной. Ночные секреты под сигаретным дымом.       — Я очень-очень-очень-очень редко не предохранялась с партнёрами. Честно сказать, мужчин было много, секса много. Молодость и зрелость прошли бурно. В Дижоне и Лионе за моим здоровьем следила ведьма-лекарша, с врачами я впервые столкнулась в Москве. Я проверялась, не люблю гинекологов, но: люби мужчин, люби и у гинекологов проверяться. Я перестала ходить по врачам, когда начала наполняться силами верховной. Опасалась результатов анализов. Понимаешь, я не объясню трёхкратный скачок, например, лейкоцитов. Я не больна, но мои показатели отличаются от человеческих стандартов. Два месяца назад я проверялась у гинеколога, всё-таки возраст, немного переживаю, не поздно ли для ребёнка. Я — наполовину человек, наполовину ведьма, папины гены преобладают.       — Подожди. Не понимаю, когда ты говоришь про возраст. Сколько тебе лет?       — Пятьдесят два. Согласись, по человеческим меркам поздновато для первого ребёнка.       — Пятьдесят… — пригибаюсь, — два? Ты на пять лет младше меня? Я думал, тебе максимум сорок.       — Хм, спасибо, — убирает на одну сторону невидимые волосы. Гордится собой. — Благодаря ведьмовству я молодо выгляжу, салемские ведьмы живут три столетия.       — А Паскалю сколько?       — Пятьдесят четыре. Он тоже проживёт три столетия, потому что нас связывает одно сердце. Это длинная история, давай разберёмся с ребёнком.       — Да, пожалуй, — незаметно ворую холодец, пока Бут увлечена второй сигаретой. — От вопроса с твоей беременностью мы чудесным образом ушли на сотни лет Паскаля и сердечные истории.       Она сосредоточенно смотрит на вилку в моей руке. Заметила. Осуждает? Огорчается.       — Я бесплодна, — глаза намокают. — Что-то в анализах… какой-то критически низкий показатель чего-то. Не знаю. Если хочешь, как-нибудь покажу сводку.       — Я не разбираюсь в гинекологии, вряд ли что-то пойму. Вдруг ты бесплодна из-за… способностей, силы? Как пример с лейкоцитами. Всплеск энергии понизил показатель фертильности.       — Нет, это другое, я уверена. Скажем, я родилась с бесплодием. Оно не лечится ни медикаментозно, ни магически.       — Тогда о каком общем ребёнке мы говорим, когда ты бесплодна?       — Много лет назад дед пророчил мне ребёнка от любимого мужчины. Я сразу подумала на тебя. Однажды Астрал показал смерть Паскаля, в тот же день он показал Паскалю другое будущее, точнее не Астрал, а конкретный призрак. Сто пудов, это сделала салемская шлюха-кокетка, — гневно тушит сигарету. — Паскаль сутки ходил довольным.       — Бут, я теряю нить, — подставляю кулак под щёку. — Рассказывай покомпактнее.       — Когда я проверяла фертильность, Паскаль сдавал сперму. Я попросила провести тест на совместимость.       — Что за гинеколог, которому мужчина сдаёт сперму? — хмурю брови. Опять она обманывает.       — Мужской гинеколог, — раздражается. — Итог таков: я бесплодна, но со стопроцентной вероятностью забеременею от Паскаля в любое время независимо от овуляции.       Она даёт время на осознание. В маленькой комнате спит мужчина, которому достаточно один раз заняться сексом с Бут, чтобы она забеременела — в сию секунду.       — Любимый мужчина — Паскаль? — губы пересыхают. — Ребёнок от любимого мужчины — ребёнок от Паскаля.       — Да. Он этого не знает, не помнит увиденное будущее, потому что я забрала воспоминания.       — При таком раскладе… я каким боком в вашей истории?       — Ты — мой муж, — Бут накрывает руку. Холодно. Спина леденеет. — Ты меня любишь, я тебя люблю, ты любишь моего ребёнка, мой ребёнок любит тебя как отца.       — Ты замужем за мной, но ребёнка имеешь от Паскаля.       — Я знаю, как это звучит. Ты в шоке.       — Я не просто в шоке, я не понимаю смысла своего нахождения в… вашей паре. У вас любовь без меня, у вас ребёнок… а я так… не знаю, — пожимаю плечами, — для галочки, для фона.       — Я не могу подарить тебе ребёнка, — гладит руку. — Эдуард, я не против. В тебе заложены отцовские качества, ты готов стать отцом, хочешь стать, но я не осуществлю твою мечту.       — Тогда зачем ты здесь? — вырываю кисть. — Зачем говоришь о любви, о долге перед шабашем, об идеальном ребёнке ведьмы и фаворита? Я противен тебе с детства, — поднимаюсь со стула, — ты ненавидишь меня, водишь за нос, насмехаешься, играешься, как кошка со старой мышкой, заранее зная, что я проиграю. Залезаешь в голову, — палец у виска, — и поддеваешь коготком извилины, а я ведусь. Почему? Потому что фаворит.       — Ты расстроился? — стеклянные глаза.       Опечален? Удручён? Смущён? Я бы с удовольствием перевернул стол.       — Нет.       Хочу ли я быть с Бут? Нет. Хочу ли совместное будущее с Бут? Нет. Воспитывать чужого ребёнка? Нет! Хочу ли своего ребёнка от Бут? Да заладили с детьми! Вечно подозреваете меня в детях! Берите Паскаля для зачатия — он ловкий и вряд ли девственник. В воскресенье рву паспорт. Свадьбы не будет. Ужасный день. Лучше бы Бут молчала, лучше бы я был против ребёнка от неё — ведьмочки или колдунчика.       Утром открываю глаза — на прикроватной тумбочке Топотун в форме тумбочки: лапы и хвост поджаты.       — Х-х-х-х-х-х! — уши положил, глаза разъярённые.       — Пошёл в баню! — прогоняю подушкой. Топотун спрыгивает на пол. Чуть не зацепил когтем. — Иди-иди, — чихает, соплями кидается. — Шипучка лохматая, — переворачиваюсь на другой бок.       Кого-то не хватает. Кто-то не сопит и не храпит. Бут нет.       — Бут?! — приподнимаюсь. Матрас и простыня посередине разрезаны вдоль. — Что за?.. Бу-у-у-у-у-у-у-ут! — грозно.       — О, проснулся, — из кухни.       За обеденном столом Бут в розовой пижаме и пожилая женщина, по виду испанка, в мятном сарафане с арбузами. Пьют кофе и балуются плюшками.       Бут щёлкает пальцами.       — Э-э-э, это ты — фаворит? — женщина смотрит исподлобья. — Ты Гайку мою мнёшь за булки?       — Ба, у нас с Эдуардом платонические отношения, — Бут отпивает кофе. — Знакомьтесь: бабушка Ракель и Эдуард. Бабушка Ракель прибыла из Испании, чтобы увидеть тебя.       — З-з… здравствуйте.       Мне казалось, у Бут все родственники умерли. Вспоминаю: дьявол живёт в Испании. Дожили, Бут вызвала дьявола.       Кто-то хлебает за углом. Паскаль за тумбой балуется кофе с плюшками, Топотун «кукурузится» — покрылся складками — у миски с водой. Страдает, голодает.       — Бут, что с кроватью? Ты разрезала матрас?       — Бабушка неудачно телепортировалась, вылезла не из стиральной машинки, а из матраса. Это нормально для Телепортации.       Погодите, Испания? В Испании разговаривают на русском?       «Я для кого щёлкнула пальцами? Подушечки от скуки пощекотала? Для тебя, чтобы понимал французский».       «Твоя бабка говорит на французском, а я слышу её на русском? А мой русский она слышит как французский? А ты на каком сейчас говоришь?»       «Ты спишь и это тебе снится».       — А чё седой? Брюнета не было? У всех Бутов были брюнеты. А чё старый? Помоложе не было? Посимпатичнее не было?       — Вы меня спрашиваете? — показываю на себя. — Я в фавориты Вашей внучки не совался. Критикуйте других, — тянусь к плюшкам.       — Не на твою толстую харю пекла, — Ракель отбирает корзинку. — Бери у тех, кто для тебя печёт.       — А для меня никто не печёт, ни Ваша внучка, ни наш, — выделяю ударением, — дворецкий, — вытаскиваю сигарету из пачки.       — Не трожь Пасюську! — бабка звереет хлеще Топотуна. — Не заслужил Пасюську!       — Ну да, конечно, — отхожу в прихожую, — у Матери драконов в конце остался один дракон, все подохли. Вы зашьёте или купите новый матрас? — выглядываю из-за угла.       — И-и и-и-и-и-и! — Ракель вздёргивает подбородок. — Худший! Худший фаворит! Хуже Виаля в юности! Виаль хотя бы крепами кормил Жози.       — Вот и идите ко всяким «Валям», нечего мои матрасы разрезать и плюшками не делиться.       Ракель гостит час. Оккупировала кухню, не пройти, не проехать. Гостинцы из Испании привезла: выпечку и жаб.       — Ох, противен! Ох, нуден! — причитает за столом, держа Топотуна на руках. Почему всем нравится Топотун?       — Вы про меня? — пью чай с бутербродами.       — Тебя-тебя, про кого ж ещё?       — Странно, я молчу, с Вами не разговариваю. От Паскаля больше шума, — Паскаль готовит суп из жаб.       — От тебя больше вони, милок.       — Удивительная семейка Бут, — смотрю в окно. По детской площадке гуляет кошка. — Молодой Бельмондо, не твоя ли подруга серая?       — Ор-р-р-р-р-р-р, — уши навострил. Запрыгивает на подоконник, водит усами по стеклу, принюхивается. — М, м, м, — хочет? — Мау-у-у, — призывно, — ма… мя… м-м-м, — заводится. — Ма-у-у-у-у-у! — воет.       Зря сказал про кошку. Топотун нервничает, Топотун хочет кошку, Топотун прогоняет Ракель. О, а это хорошо.       Бут не зашила матрас с простынёй — воспользовалась магией. Хозяюшка. Что бы делала, будь простым человеком?       — Мау. Мау. Мау. Мау, — сексуальный маньяк бродит по прихожей. — Мау. Мау. Мау!       — Да ушла твоя кошка к другому коту! — курю. — На хрен ей мальчик в шортиках с колокольчиком?       — Мау! Мау! — назло громче орёт. — Ма-а-ау! Ма-а-а-ау! — звенит колокольчиком.       — У тебя нет игрушки для снятия стресса? — обдирает дверной косяк. — Нет! Этим не снимают стресс!       — Ар-р-р-р-р-а-а-а-а! — щепки в разные стороны.       — Плохой кот! — бью по лапам. Царапается, раскрывает пасть. — Ай! Драная кошка! — за шкирку бросаю в маленькую комнату. — Следите за пасущейся на поле коровой! — Паскаль в очках пишет за столом. — Эй!       Опускает очки на кончик носа:       — Топотун, — смиренный тон. — Пожалуйста.       — Бр-бр-бр-бр-бр, — обиженный кот с горем пополам забирается в гамак. — Х-х-х-х-х-х! — посылает меня на три буквы.       Лохматый ворчун испортил косяк. Не царапина. Кусок выдрал, кровь осталась. Коготок не торчит?       — Бут, покупаешь новую дверь, — застываю на пороге.       Она смотрит на полу старый альбом с детскими и подростковыми фотографиями. Не слышит.       — Кто разрешал брать мои вещи? — вырываю фотографию. Двадцатитрёхлетний я в белом халате мечтаю стать кардиологом.       С глаз пропадает пелена.       — Я видела тебя таким на звёздах. Светловолосый, голубоглазый, молчаливый, старательный, в белом халате. Я поняла, что ты учишься на доктора.       — Какая понятливая, — закрываю альбом. — Долго понимала?       — Долго. В Пансионе только ведьма-лекарша носила белый халат. Я была не очень сообразительной в восемнадцать. Тебе же на фотографии двадцать три?       — Я не трогаю твои вещи, — убираю альбом в ящик, — и ты, будь добра, не прикасайся без разрешения к моим.       — Я аккуратно, не со зла. Фотография звала.       — Да-да, оправдывайся. Ты любопытная до жути, — перед носом закрывается дверь в комнату.       — Что с тобой случилось? Ты сегодня сам не свой. Встал не с той ноги?       — Не с того матраса, — резко.       — Эдуард, в чём дело? — тянет за плечо, разворачивая лицом. Секундное размышление. — Ночной разговор? Что тебя обидело?       — Что обидело?.. — вожу носом. — Да… ничего… Обычная ситуация: я люблю тебя, ты любишь другого. Живём втроём, как сейчас. Просыпаешься со мной, засыпаешь с ним, сегодня проводишь ночь со мной, а завтра — с ним, или мы втроём спим в одной кровати и сексом занимаемся тоже втроём? От меня не можешь забеременеть, от него беременеешь моментально. Бут, для тебя это нормально? — глаза слезятся. — В твоём мире поощряется «шведская семья»? Для меня такое неприемлемо. Либо ты со мной, либо без меня. Я согласился помочь в ведьминском деле из-за ребёнка. Поверил, что у нас будет ребёнок. Логичный повод полюбить тебя.       — Без повода не полюбишь? — внешний вид яркий, слова горчат.       — Ты забрала повод. Знаешь же, что значит для меня ребёнок. Я бы обрадовался, услышав ночью о твоей беременности.       — Потому что любишь меня.       Она видит прошлое, настоящее и будущее. Мои чувства борются с совершёнными ошибками. Долг перед ведьмами и звёздами против естественных желаний.       — Нет, — отречение с придыханием. — Не исключаю, что хотел бы полюбить, но это невозможно. Я дам тебе необходимое — подпитку фаворита, но о большем не проси. Мне не интересно знать будущее, последствия моих действий. Я привык жить настоящим и перебирать неисправность прошлого. Ты живёшь ради будущего.       — Думаешь об одном, говоришь о другом. Что сложного переделать мысли в слова? Ты нарочно обижаешь меня, чтобы отречься, но это не работает, потому что я не отступаю.       — Потому что не хочу связываться с тобой до конца жизни. Бут, я просрал свою жизнь. Двадцать лет с женой в никуда, четыре месяца с тремя разными женщинами тоже в никуда. Я устал привязываться к людям и терять их. Проще быть одному. Ты на корню обрубаешь нашу привязку правдой об отцовстве. Я верил, что жена не изменяла в браке, отгонял подозрения друзей и родителей. Я упал духом, когда Матильда призналась в измене, которой не было. Что я могу дать Нелли — девочке, не познавшей жизнь? Что чувствую, когда Ева выбирает наркомана, а не здорового, стабильного мужчину? У них была и есть альтернатива, твоя альтернатива везде — любой мужчина упадёт к твоим ногам, твой мужчина живёт в соседней комнате.       Я женился на Элине, когда ей было двадцать шесть. Сошёлся с двадцативосьмилетней Матильдой, использовал двадцатипятилетнюю Нелли, пожил с двадцатишестилетней Евой. Бут в два раза старше их. Зрелые женщины не клюют на судмедэкспертов.       — Ты жестокий, — неприязнь на лице. — Ты не один страдаешь в мире, мир не вертится вокруг твоих страданий. Зачем сравниваешь женщин? Зачем используешь? За что мстишь? Они все хорошо к тебе относились, но они вышли из отношений с тобой сломленными или перегруженными тяжестями жизни. Ты загрузил их своими колебаниями, сомнениями, нерешительностью, — скрещивает руки на груди. — Мать сломала и выкинула трость. Ты отдал в школу-интернат игрушечного мопса.       Отхожу на шаг, слёзы стекают в бороду.       Через две недели Матильде — двадцать девять. Через две недели Матильда не пойдёт в школу-интернат на «1-е сентября». Я всегда думаю о ней, стабильно несколько раз в месяц проживаю в голове сложные отношения. Я привязан к Матильде. Ничто не разорвёт привязку к любимой девушке.       — Роскошной женщине не понять значимость отношений. Бурная молодость, бурная зрелость, — ехидно улыбаюсь. — Один ушёл, пришёл другой. Не вспоминаешь ушедшего, не держишься за пришедшего. Я ненавижу себя за чувства к Матильде. Любил, люблю и не разлюблю. Чтобы не сравнивать новые отношения со старыми сильными и не сопоставлять тебя с Матильдой, я выбираю одиночество.       — Ты жестокий, — заезженная фраза. — Не признаёшь чужого горя, чужой любви, чужой боли. Отодвигаешь, как скучную книгу или несъедобные калиссоны. Добиться роскоши легко?       — С твоими данными? — вскидываю брови. — Да.       — Мои данные — это отстающие в развитии способности и итог связи салемской ведьмы с дворецким, представителем низкого сословия. Неуправляемая девица прогуливала занятия за курением на крыше Пансиона и целовалась на чердаке с дворецким. Я заглушала гнев и неправильные чувства к Паскалю другими мужчинами. Я столько говна и осуждения сожрала в своём мире! — подносит ладони ко рту. — Все от меня что-то требуют, все учат жизни! Это не делай, — указывает в сторону, — так не поступают ведьмы! Вертела я на лысой башке вековые правила! — стучит по ёжику. — Хочу быть собой, хочу поступать как душе угодно, а не как того требует шабаш! Неуч, бунтарка, потаскуха! Такой ты меня видишь?! — пригвождает взглядом. — Все, кто меня такой считали, погибли! У тебя на глазах мать сгорала заживо?! — плачет. — Отец в другом городе умирал от горящего сердца в груди? Любимые люди жертвовали собой ради тебя?! Твоя жизнь и беспечная юность рушились с трескающимися брёвнами?! Да мне жить не хотелось после падения Пансионов! Я ревела по ночам на кухне в зюзинской однушке! Могущественные ведьмы и колдуны погибли, а я, непутёвая девка, вечно бегающая на каблуках, выжила, чтобы жрать кильку в Москве! Чтобы стать «секретуткой» по вызову в ювелирной компании! Чтобы стать директором ювелирной компании! Я не добилась роскоши через постель! Если ты считаешь меня дорогим бриллиантом, я считаю себя каменной крошкой за восемнадцать рублей!       Она хрупкая и пренебрежимая. Внушающий рост, острые ногти, воинственная причёска, пугающий смех — реквизит героини исторического переворота. В пятьдесят два года Гайя Бут сопротивляется предназначению. Эдик, ты боишься ведьму, но забываешь, что её сила держится на человеческом скелете. После пожара сила испаряется, среди пепла выглядывает чёрный череп.       — Мау. Ма-у-у. Ма-у-у-у-у-у! — за дверью.       — Я не считаю тебя непутёвой, легкодоступной и глупой, — держу за плечи содрогающееся тело. Высокая Бут согнулась в позвоночнике, как старуха-ведьма. — Я переспал с тобой, потому что захотел, не смог соперничать с искушением. Ты завлекла меня внешностью, поведением, харизмой, магнетическим запахом. Я переспал с тобой, чтобы забыть Нелли! — прижимаю к груди. Бут упирается кулаками. — Я бросил тебя, потому что испугался. Ты слишком идеальная для меня — так не бывает. Я расстался с Евой, потому что не могу забыть тебя.       Она добилась своего — я произнёс вслух мысли. Мистическое притяжение существует. Проблема следующая: мы отталкиваем притяжение по разным причинам.       — Мау! М-м-р-р-а-а-а! — глотку рвёт.       — Тихо! — приглушённый голос Паскаля. — Не мешайте им. Вы не поможете. Нам нельзя туда без разрешения.       — Мо-мо-мо-мо-мо, — бубнит.       — Вы не вгрызётесь ему в гениталии.       — Моё самое страшное проклятие — ты, — Бут поднимает опухшие глаза. — Сколько насмешек выслушала от подруг, сколько краснела из-за неудачного фаворита? Сколько раз отстаивала? Говорила: «Да, он сложный, но мы справимся». Не справимся, — мотает головой. — Я стараюсь тебя полюбить, а ты меня отвергаешь. Я не скрываю правду. Что сделаешь, когда Селестин бросит к ногам мои сожжённые кости?       — Бут… — запрещаю представлять.       — Ничего. По привычке облачишься в страдальца. Пострадаешь для вида, а потом забудешь, потому что я — обыкновенная ведьма, которую ты поимел.       — Хватит, — держу за предплечья. — У меня не было умысла обладать тобой. Я боюсь тебя полюбить, потому что в любом случае потеряю! Я проживу человеческую жизнь, состарюсь, а ты пойдёшь дальше с любимым человеком и ребёнком! Сколько мужчин, подобных мне, было в твоей жизни? Сколько будет? Я останусь для тебя неприятным воспоминанием, незаслуженной судьбой, но ты для меня навсегда невероятная, необъяснимая, недоступная.       Твёрдые губы под поцелуем типичны для противоестественной любви. В примирении, как и в ссоре, противостояние сжимает концы каната.       Она отталкивает в грудь:       — Ты так и не понял. После твоей смерти буду страдать я. Все ведьмы столетия оплакивают фаворитов и не заводят новые отношения. Я на своей шкуре прочувствовала смерть любимого мужчины. Ответь, как жить, зная точную дату и причину его смерти?       — Стереть воспоминания об этом человеке и не мучиться.       Бут отвешивает звонкую пощёчину:       — Я никогда его не забуду, как ты не забудешь Матильду. Никогда его не разлюблю, как ты не разлюбишь Матильду.       Тру щёку. Девиц в Пансионе учат бить мужчин? Треснула профессионально.       — Мой ребёнок назвал точную дату смерти его отца, — она вихрем проносится сквозь меня.       — Гайя…       — Мадам? — Паскаль вытягивается по струнке. На моё появление в прихожей реагирует сердитым выражением.       — Мур?.. Мур, — Топотун топчется между ног Бут.       Она притягивает с кухонного стола портсигар с мундштуком и выходит из квартиры.       — Мадам Бут? — Паскаль подбегает к входной двери. Задерживается на секунду: — Вы недостойны её, — босиком переступает порог.       — Мр-мр-мр, — Топотун шкрябает дверь.       — Перестань, — отгоняю, подхватив под грудь. — Тебя не хватало. Оставь их.       В глазок не видно, куда ушли Бут с Паскалем. Наверняка спустились к мусоропроводу. Ведьма курит одну за другой, дворецкий жалеет.       Топотун караулит на коврике. Я слоняюсь по комнате. Не надоело вечно цеплять её и портить жизнь всем? Совсем немного понимания. Хотя бы раз прогнись под женщину. Она ушла, а стойкий запах не выветривается через открытые окна. Ведьмы наказывают обидчиков незримым присутствием.       Они возвращаются через полчаса и запираются с Топотуном в комнате. Спросить что-то мысленно? Она видеть меня не хочет, а разговаривать подавно. Пока я курю на кухне, Бут переносит одежду.       — Мадам желает погулять, — сообщает Паскаль.       — Со… — мной? — С Вами?       — Да.       — Вы же вернётесь?       — Приказ собирать вещи не поступал.       Он в форме дворецкого без галстука и фрака, она в джинсах клёш и блузке. Без «до свидания» и «пока», без прощального взгляда — у Бут буквально пропали глаза — они оставляют меня наедине с принятием услышанного. В окно вижу, как из подъезда выходит парочка. Не курю, не метаюсь по квартире, не смотрю телевизор. Перед глазами особняк поздним вечером и сгоревшие кости под ногами.       — Ам-ням-ням, — Топотун грызёт пальцы на левой стопе.       — Чтоб ты понимал, мне не больно. Я заслужил.       Он запрыгивает на стол, нарочно трётся пушистым хвостом под носом и садится вплотную. «Кукурузится» и осуждает.       — На, — подаю руку, — кусай, мсти за хозяйку. Мне проще обидеть её, чем обнять.       — Х-х-х! — раскрывает пасть. Передумывает: — Мур-мур-мур, — мягко прикусывает и облизывает первые фаланги.       «Ну ты и гондон, Эдюнчик, — хриплый голос превращается в призрака. Вскакиваю, как ошпаренный. Напротив мужчина неприятной наружности в коричневом костюме и шляпе. Топотун спрыгивает на пол. — Привет, Топотунчик», — призрак наклоняется вбок, чтобы погладить.       — Кто… Вы? — горло першит от страха.       «Жозефина предупреждала: обидишь Гайю — приду я. Просить не надо. Прихожу без просьб и приглашений».       — Пришли убить меня?       «Что ж так сразу? — кладёт ногу на ногу, на кирзовых сапогах песок или зола. — Оправдаться не попробуешь?»       — Мне есть оправдание? — с опаской возвращаюсь на место.       «Нет, — хрипло смеётся. — Гайю тяжело любить, тебя тяжело любить. В чём проблема? Тяжело любите друг друга».       — А Паскаль?       «А что он? Паскаль — первая любовь, ты — звёздная любовь. Зачем препятствовать любви, когда её реально подчинить? Женщина с двумя мужчинами — звучит сексуально, — склоняет голову к плечу. — У взрослой ведьмы два любовника, у маленькой ведьмочки два отца, у тебя две любимые мадам».       — Ведьмочки?       «Давай поступим следующим образом. Это останется между нами».       Бут вечером в освещённой комнате с воздушными шарами в форме облачных животных: «Я сравниваю фаворита с собой и понимаю, что между нами нет ничего общего, мы слишком разные. Встретив его на улице, я бы прошла мимо».       Бут с подругами. Дениз обзывает меня высокомерным и д’Артаньяном, а Бут думает: «Характер сложный, я в курсе. Ведьма сильнее человека, ведьма умеет прогибаться под человеком».       Бут за окном моей квартиры на Кутузовском проспекте в ночь расставания с Элиной: «Не вини себя, ты не виноват. Не плачь, ложись спать, тебе утром на работу». Ведьма летает на метле.       Моё будущее. Загородный дом, большой двор, сад, теплицы с огурцами и помидорами. Паскаль сопровождает Бут в Манхэттен, генеральный директор «Siran» пожаловала с визитом. У меня короткая щетина и виски. Шестилетняя девочка тянет за руку: «Пап, полетели, пока мамы с папой нет». Я отвечаю с лавочки: «Мирусь, мама запрещает летать без неё. Тебя заносит вправо. Дождись маму, вместе полетаете». «Пап, пожалуйста. Мы не скажем ей и папе. Мы осторожно». Невозможно отказать верховной с двухцветными глазами. Дочку заносит вправо, я падаю первым, она на меня. Открытый перелом пястной кости. «Пап, прости-прости. Я всё исправлю. Не говори маме». Я терплю четыре часа, пока дочка сварит оздоровительное зелье. Верховная лечит врача. Бут возвращается из Манхэттена вечером и ругает меня за непослушание, а я отвечаю, обнимая пыхтящего мопса: «Я служу верховной».       — Мур-мур-мур, — Топотун облизывает нос, упираясь лапами в живот и грудь.       «Живой?» — призрак в шляпе склоняется надо мной. Я на полу спиной к плите.       — Мируся, — широко улыбаюсь. — Ведьмочка с двухцветными глазами: карий и зелёный. Любимая дочка.       «Это между нами, плешивенький. Я поглубже тебе спрячу видение дочери».       — У меня залысина, а не плешь.       «У тебя охренительная жена, плешивенький».       Бут и Паскаль пропускают обед. Я разогреваю шашлык и решаюсь позвать будущую жену.       — Ужинать? — стою на пороге открытой комнаты.       Бут на диване спиной ко мне, Паскаль в очках за столом, Топотун в гамаке кверху лапами играется хвостом с колокольчиком.       Паскаль переводит взгляд с Бут на меня:       — Мадам не голодна.       — Мадам поужинает с Вами?       — Мадам не ест с прислугой, — он обижается за компанию.       «Пойдём ужинать, — Бут не двигается. — Я не буду есть без тебя».       — Эдуард Карлович, ужинайте без мадам, — она общается со мной через Паскаля.       Выполняю её просьбу. Если не поем, желудок заболит. Минуты двигаются по призрачной ленте. Моё место за столом занимает Паскаль с супом из жаб, Топотун шлифует кошачий корм бульоном. Бут в ванне сорок минут. Подходящего момента для разговора не найти.       — Не против? — присоединяюсь к Паскалю.       — У Вас ко мне вопрос? — отодвигается с тарелкой к подоконнику.       — Много вопросов.       — Без разрешения мадам Бут не отвечаю, — сутулится, затыкает рот супом и багетом.       — Ваши ожоги из-за пожара? Тот пожар, унёсший семью и друзей Бут.       — Нет, положил руки на раскалённые конфорки. Не сдал экзамен по кулинарному искусству.       — Значит, пожар. Вы любите Бут?       — Дворецким запрещено любить мадам, — хлюпает бульоном, не соблюдая рамки приличия. — Я уважаю мадам Бут.       — А мужчину, которого она любила, уважали?       — Эдуард Карлович, я знаю всех её мужчин, и все они были на голову выше Вас.       — Вы ревновали её ко всем или только ко мне?       — Я не ревную мадам к Вам, дворецким запрещено проявлять чувства.       — У Вас это не очень хорошо получается. Что случилось с тем, кого она любила? Она знала, когда он умрёт?       — Шестнадцать лет, — Паскаль вытирает испарину под носом. — Месье был гораздо старше её, их любовная связь продлилась не один год. Мадам Бут рассталась с ним из-за видения смерти, но не прекратила общение. Месье много для неё значил. Такой значимости не будет ни у Вас, ни у меня.       — Давно умер?       — Восемь лет назад, — угощает багетным мякишем Топотуна.       — Как?       — Убили. Следующий вопрос. Почему она его любила? Брутальный, сильный, грозный, громкий, властный, с ней добрый и нежный. Я уважал и ценил его. Я наблюдал за их любовью, — не везде же? — Осмелюсь сказать, я служил ему, для меня было честью служить ему.       — Есть шанс, что Бут полюбит меня или Вас так же, как его?       — Это невозможно, — отвлекается на жабью лапу в бульоне. — Месье спас нас от смерти, вывез из огненной Франции. Я спас мадам Бут от горящего бревна и получил вечное уважение. Что сделали Вы за полгода?       — Что я должен был сделать? Когда Вы зимой позвали меня в особняк, я не догадывался, что иду к будущей жене.       — Прослеживается параллель между Вами с мадам Бут и её родителями. Худший фаворит сначала становится любимым мужем, а маленькая ведьмочка делает его замечательным отцом.       Мируся. Ведьмочка-дочка.       «Да, блять! Перестань думать о ней! — хрипатый в шляпе орёт в уши. Неожиданно выпрыгиваю из-за стола, чем привлекаю внимание Паскаля. — Я же засунул глубоко и притоптал сапогом астральное видение! Плешивый, Гайя в превосходстве владеет Телекинезом и Астралом. Пизда будет нам обоим».       «Я исправлюсь. Извините».       Бут переносит подушку в маленькую комнату. Собралась ночевать с Паскалем.       — Эй, надутый, иди сюда, — шёпотом подзываю напившегося водой Топотуна, капли с подбородка рисуют на полу дугу. — Ты общаешься с Гайей? Она тебя понимает?       — Мур-мур, — кивает.       — Передай ей, что я жду, зову спать со мной.       — Мур, — кивает с отрыжкой.       Подслушиваю из прихожей:       — Какой маленький кнутик у Индианы Джонса, — смотрят телевизор. — У Габина был длиннее и мощнее.       — Вы видели его кнут? — Паскаль в боксерах мажет кремом руки.       — Угу, рубила деревья. Потрясающая штучка. Ты знал, что он сделан из… — поворачивается на умывающегося Топотуна. Мысленные разговоры разговаривают. Бут резко поднимает глаза на приоткрытую дверь.       Назад! Далеко! Я не подсматриваю и не слежу за тобой! Пол скрипит из-за соседей.       — Мур?       — Ну что? — опускаюсь на корточки.       — М-ме, — качает головой.       — Ладно. Не хочет и не хочет. Я пытался, — чешу за ушком. — Спасибо, лохматый брательник. Спокойной ночи тебе.       Я засыпаю один, но будит меня женский голос. К сожалению, это не Бут.

Я не буду сто лет убиваться опять

И знахарок просить, чтоб вернули тебя

      Штора отодвинута. Бут страдает на подоконнике в пижаме с шортами. Летняя ночь колышет обиду на тонких бретелях майки. В окольцованных пальцах телефон, светящийся экран поднесён к наигранной печали на лице. Милая моська.

Ты захочешь меня — любовью клянусь

Ты захочешь меня, только...

      Показательное самолинчевание. Я грущу на подоконнике под грустную музыку, я обижена на тебя, смотри на мои мучения. Нос вздёрнут, губы плотно сжаты, ноги согнуты в коленях. Милая моська косится. Да проснулся я. Не сдерживаю улыбку.

Я не вернусь в руки твои

Не отзовусь, как не зови

Ты улетишь, я не дождусь

Ты позовёшь, я не вернусь

      Я позвал, ты не пошла. Не зовите Бут, Бут решит, когда и как прийти.       «Долго музыку подбирала, безобразница?»       Ставлю песню на паузу, блокирую телефон. Ты бы ещё спела мне. Поднимаю на руки, Бут завешивает штору. В кровать на своё место. Твоё место рядом со мной или моё место рядом с тобой. Ложусь сверху. Она не вырвется из объятий, я задохнусь белым мускусом и сахарной пудрой.       — Я не поняла, пукать-то можно?       — Тебе можно всё.       Зацеловываю милую моську. Фаворитизм — страшная штука. Сложно противостоять фаворитизму.