Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      В солнечный сентябрьский день меняю лампочки в секционной. Десять потолочных ламп четыре года светят отравляющим синим.       — Ух ты, — поражается охранник Николай, — как будто в другое место попал.       — Из лаборатории сумасшедшего учёного в научный центр прославленного специалиста, — спускаюсь со стремянки.       — Белое свечение увеличивает пространство, — он оглядывает помещение, остерегаясь зайти внутрь. — Прикольно тут у тебя и совсем не страшно.       — Уютнее стало. Холодный белый оживляет металл. Будешь кофе?       — Угощаешь? — снимает фуражку и застенчиво улыбается.       — За четыре года твоей работы здесь я ни разу не пил с тобой кофе. Возвращаю долги, — отношу стремянку к шкафчику с экипировкой. — Я не услышал ответ на предложение выпить кофе, — закрываю морг.       — Ты меняешься, Ленур, — Николай осторожными шагами проходит в секционную. — Тебе идут изменения.       — Я вижу мир несовершенным и не убегаю от нормальности.       Однажды в пасмурный сентябрьский день позвонил Кайдановский с неожиданной рекомендацией: «Не нужен помощник? У меня есть студент, начинающий судмедэксперт, трудолюбивый парень с коротким языком. Работы много? Справляешься один в секционной?» Напарник не помешал бы, ассистент был бы не лишним. Не просить же Николая менять лампочки и мыть проректорскую. «Интересное предложение, Эдуард Карлович. Смею отказать, потому что работаю один. Благодарю за заботу. Удачи с новичком». Я не против напарника-студента, мне не важен его опыт и возраст. Недавно выпустившиеся из университета молодые люди не заканчивают обучение. Набить руку труднее, чем зазубрить теорию. Новичка не поставят на коронарное шунтирование, новичку назначат квалифицированного наставника. Я не до конца отвечаю за своё состояние, мне не хватит смелости взять ответственность за сформировавшегося человека.       Сеансы с песком и рисованием утомляют. Ирина Михайловна ставит цель разнообразить терапию рекомендуемыми методами. Доктора высших категорий взялись за моё лечение — советуют Ирине Михайловне песчинки, не прилипающие к пальцам. В какой книге написано, что делать после коитуса с призраком? Обратиться к Библии или сразу уйти в монастырь?       — Опишите себя через десять лет, — Ирина Михайловна вкладывает в тетрадь «письмо в прошлое» на грузинском. Нарочно избегаю русскую письменность, оставаясь в глазах непросвещённых упрямым южанином. — Где Вы? Чем занимаетесь? Кто Вас окружает?       — Мне — шестьдесят три, живу в Тимотесубани, помогаю по хозяйству старому отцу, стригу овец. Сестра Этери вяжет платки и шали, продаёт в Тбилиси. Работаю патологоанатомом в местной больнице. На выходные приезжают Софико и Лала, в воскресенье — Арчил с женой. Мой племянник Коба покинул Грузию, мастер спорта по борьбе, представляет Россию на Олимпийских играх, медалист и гордость Гомелаури. Как-то так, — перекладываю ноги. Закрытая поза в кресле. Напрасно представлять себя через десять лет, когда в настоящем солнце скрылось за тучами.       — Вы — холост? Рядом нет подруги сердца?       — Она — трудолюбивая жена и добрая мама, — тру подушечки больших пальцев, смотрю на ножку стола. — Она разрешает ребёнку всё, а у меня сердце сжимается, когда он чихает или кашляет.       — Почему «он»? — Ирина Михайловна цепляется за ниточку. — У вас сын?       — Ребёнок, — равнодушный взгляд. — Я говорю о ребёнке.       — Воображаемая женщина переехала в Грузию и родила Вам ребёнка?       — Звучит эпически нереалистично. Разве фантастичности есть место в реализме? Я не строю иллюзий. Представление идеальности идёт вразрез с действительностью. Не исключаю вероятности, что в октябре или ноябре навещу родителей, но чтобы переехать навсегда в Тимотесубани, — качаю головой, — нет. Я уезжал в Москву не для того, чтобы вернуться в Боржоми. Я прошёл долгий путь от студента медицинского до кабинета психиатра, но последний шаг не сделал. Кто знает, куда я сверну: налево или направо.       Моей интуиции и поддержки не существует. Я выдумал её, как ржавый мир. Я слышал и видел её, как призраков Анетты и Сусанны. Она не бросила меня в ржавом мире, была спасением в одном ряду с мумифицированными монстрами. Она забрала мою семью и запах говяжьего бульона с постиранной одежды.       Тривиальность. Я выдумал женщину и секс с ней. Когда в реальности не решаешься познакомиться с симпатичной женщиной, в искажённой очевидности сближаешься нравами с вымышленной калбатоно.       Её нет. Она не существует. Ничего не остаётся, как перестать петь для неё дурацкие песни за ужином.       Солнце вышло из-за туч. Внезапно наступило бабье лето. Ни тепло, ни чистое небо не сотрут угрюмое настроение. Примеряй и дальше изменения, батоно, не забудь о новой дозировке таблеток.       Водители предпочитают белые, чёрные и серебристые автомобили. Синий Хёндай Санта Фе в левом ряду. Затор на перекрёстке, светофор не переключается. Обещают ливень — тучи рассеиваются, обещают пустые дороги — пробки множатся. То одно, то другое, третьего не дано.       Движение возобновляется. Убираю ногу с тормоза. Катимся, как моя ку…

ᴍᴀᴄᴇᴅᴏɴɪᴀ ᴄᴀᴜɢʜᴛ ʙᴇɴᴇᴀᴛʜ ᴛʜᴇ ʙʀᴇᴇᴢᴇ

ᴏᴄᴇᴀɴ ʟɪɴᴇʀs ᴄʀᴏss ᴛʜᴇ ᴍᴀɪɴʟᴀɴᴅ

      Темноволосая женщина в кожаной куртке и с дымящейся сигаретой во рту нагло перебегает дорогу в неположенном месте. Останавливаясь у машин, приподнимает руки в извинительном жесте и кивает с серьёзным лицом, благодаря за понимание.

ʀɪɢʜᴛ ꜰʀᴏᴍ ᴛʜᴇ ᴡɪɴᴅᴏᴡ ɪ sᴇᴇ ʏᴏᴜʀ ʟɪɢʜᴛs ᴏɴ

ᴠɪʀᴜs sᴘʀᴇᴀᴅɪɴɢ, ᴛᴇᴀʀs ᴇᴊᴇᴄᴛɪɴɢ

      Она отбрасывает сигарету на тротуар и скрывается в кофейне. Мне сигналят сзади, я внаглую перестраиваюсь в правый ряд, как перебегающая дорогу калбатоно, не сводя глаз с окон кофейни. Заезжаю за угол, паркуюсь на незнакомой улице. Быстрым шагом иду обратно, про себя умоляя богов здравомыслия о вознаграждении, прокручиваю круглую серьгу, тем самым убеждаясь в реальности происходящего.

sᴛᴀʏ ɪɴsɪᴅᴇ, sᴛᴀʏ ɪɴsɪᴅᴇ

      Она за столиком у окна в ожидании кофе и пирожного. Безучастно наблюдает за проезжающими машинами и прохожими, не сразу переводит взгляд на меня. Я рассматриваю на витрине сияющую драгоценность, как отстёгнутая от поводка собака по пути домой проверяет круассаны в любимой булочной.       Она. Вытянутый подбородок, выдвинутые челюсти. Волосы собраны в высокий пучок, рот приоткрыт, крупные передние зубы, карие глаза слегка подкрашены. Смотрит вперёд.       Сердце бьёт в горле. По спине бегут мурашки.       «Ты?» — двигаю головой, как заинтересованный неизвестным пёс.       «Купи жене цветы», — мужской голос хрипит в левое ухо.       «Да. Что?..» — оборачиваюсь по сторонам, размахивая руками. Мимо проходят молодые парни и женщины.       Оглядываю вывески: кафе, ресторан, магазин. В паре метров от перекрёстка на углу дома «Цветы». Антидепрессанты и витамины в бардачке, банковская карточка во внутреннем кармане пиджака.       — Подсказать? — интересуется флорист.       Цветы в горшках, мягкие игрушки, вечные розы и готовые букеты.       — Мне ирисы, — царапаю выпуклые цифры на карточке. — Да. Синие ирисы, пожалуйста.       Мчусь на всех порах к кофейне. Только бы не ушла, только бы задержалась, только бы пила много кофе и ела много пирожных. Поправив воротничков и манжеты рубашки, толкаю от себя дверь. Приглушённые голоса посетителей под лёгкую музыку, писк кофемашин и звон ложек по керамическим тарелкам.       Она за столиком у окна считает автомобильные фары и людей. В кружке с усатым грузином кофе с молоком. Какой у вас ассортимент посуды.       — Привет, — привлекаю её внимание, осторожно подойдя сбоку.       Карие глаза вспыхивают умилением.       — Привет, — широко улыбается, обнажая крупные зубы. Узнаю тембр и носогубные морщинки. — Присядешь? — разворачивает стул. — Я одна.       — Никого не ждёшь?       — Уже нет. Ты пришёл.       Под курткой белая футболка с красной надписью: «I love Georgia», на поясе джинс брошь-лемур.       — Тебе, — вручаю ирисы и сажусь на предложенный стул.       — Здорово, — она вдыхает аромат. — Приятно получать цветы, особенно любимые.       — Это ведь ты, да?       — А? — кладёт букет подальше от пачки сигарет с зажигалкой. — Ты про что?       — Мы знакомы? — приближаюсь на допустимое расстояние. — Я как будто тебя видел. Мы встречались раньше?       — Не-а, — мотает головой. — Мы впервые встретились.       Она распустит волосы и обожжётся кофе, но я её узнаю. Она не выдумка, не плод воображения. Мы встретились, потому что ожили.       — Ленур, — протягиваю руку. — Тебе разрешаю звать «Лемуром».       — Нет, ты — Ленур, — улыбка не сходит с губ. — Я — Дениз, — она не жмёт ладонь, быстро целует в уголок рта.       Я ошеломлён непринуждённостью. Дениз отвлекается на расписной потолок, словно стесняется своей выходки.       — Красивое имя. Произносится через «э», на конце «з». Откуда ты?       — О-о, чуть не забыла. Хорошо, что мы встретились, — Дениз проверяет карманы куртки. — Я не следила последние годы за курсом, прости за неточность, — кладёт на стол тысячу и две сотни. — Возвращаю долг Арчилу, должна ему двадцать семь грузинских лари. Не передашь? — озадачена моим непониманием. — Курс очень поменялся, да, за столько-то лет? Мне вернуть именно вашу валюту? Я не знаю, где поменять рубли на лари, не очень ориентируюсь в Москве.       — Ты знакома с Арчилом? — сминаю пополам банкноты. — Давно? За что возвращаешь деньги?       — За сувенирчики из Тбилиси.       Футболка, кружка, брошь. Удивительная калбатоно. За её мыслями не угнаться. Я путаюсь в небылицах и яви. На грани умопомешательства.       Дениз допивает кофе и соглашается погулять. Кирпичные дезерты на бежевой подошве идут в шаг с ботильонами на толстом каблуке.       — Так откуда ты? — руки скрещены за спиной.       — Недавно в Москве, переехала из Америки, там работала последние месяцы. Я родилась в Дижоне. Мама — француженка, папка — англичанин.       — Ого. В Москве по работе? Отлично говоришь по-русски.       — Нет, я не работаю. Остановилась у сестры, погощу пока, а дальше посмотрим.       — Сменила место жительства по непредвиденным причинам?       — Я — циркачка, — из кармана куртки торчит ручка кружки. — Гастроли закончились, труппа распалась, муж умер. Я была замужем за русским, отсюда владею в превосходстве языком.       — А-м, понял, — прижимаю подбородок к груди. — Извини, что задел расспросами. Я прошёл через похожую историю.       — А ты — «грузиненец», да? — поддевает плечом.       — «Грузиненец», — смеюсь. — Поразительное владение русским. Что меня выдаёт? — смотрю с трепетом на обаятельное лицо. Большеносые женщины — неведомая ранее слабость.       Внезапный контакт. Взяв под локоть, Дениз принюхивается к щетине и шее.       — Запах кинзы и Киндзмараули.       — Спасибо, что не хинкали.       — Мне по душе пельмени, — идём как парочка. — Их удобно есть.       — Чем? Вилкой или ложкой? Хинкали едят руками.       — В чём сложность есть пельмени руками?       — Хинкали больше и вкуснее, — защищаю грузинскую натуру. — Не переубедишь. Смирись по-хорошему, а то я свожу тебя во все хинкальные и грузинские рестораны в Москве, чтобы доказать свою правоту.       — Тогда точно не смирюсь. Красиво угрожаешь, «грузиненец», я буду до последнего сопротивляться.       — Смелая какая, — ухмыляюсь. — Не дрессировщица тигров или воздушная гимнастка?       — Меня не пугает высота, я предпочитаю собак, нежели кошек, в цирке была гармонисткой и шарманщицей.       Удивительная. Поразительная. Импульсивная. Отчаянная. Европейка с грузинской душой.       На десяти часах у обочины призрачный мотоцикл. Лающий бультерьер мочится на заднее колесо, мужчина в поношенном костюме чистит сапог на переднем. Дениз рассказывает о нелёгком проживании с сестрой и её женихом, я киваю, не вслушиваясь в детали ссор, и не свожу глаз с призраков у мотоцикла.       — Кого увидел? — Дениз останавливается и отпускает локоть.       — Да… никого. Показалось, — подаю руку.       — Ой, ты же знаешь грузинский, — вынимает телефон с наушниками. Поражаюсь её беспринципности. — Песня на английском с грузинской вставкой. Не переведёшь? — распутывает наушники. — Было бы интересно знать перевод. Уши чистил?       — Да, — рефлекторно убеждаюсь.       Вставляю наушник и жду, когда Дениз промотает до нужного момента. Перевожу с ходу.       — «Я твой Гильгамеш, говорящий труп, зонтик в пенистом текче. И если моя…»       Призрачная парочка на восемь часов. Мужчина показывает большой палец и скрещивает руки на груди, бультерьер запрыгивает на сиденье.       «Так держать, «грузиненец», — хриплый голос. — Не упусти её», — подмигивает.       — Папка говорил: «Для меня любовь — это потайные комнаты и волнение запрета, — Дениз убирает наушники с телефоном. — В любви должно быть нечто отвратительное и скрытое».       Рёв мотора. Мотоцикл обгоняет машины, оставляя на асфальте огненные полосы.       — Интересный мужчина, своего рода философ.       — Романтичный шарманщик.       Обязательство ведёт меня на алтарь увлечённости. Прогулка перетекает в поездку, поездка завершается парковкой у моего дома. Двое в лифте, не считая усатого горца на кружке и лемура катта на поясе джинс. Дениз засовывает крошечный бутон за дужку очков, и я понимаю, что от стихийного бедствия с чарующим взглядом не спастись.       Дениз — желанная жена и ласковая мама. Дениз разрешает ребёнку кататься на овечке, а у меня сердце замирает от первого произнесённого слова. Патриарх с подведёнными глазами и сигаретой во рту чистит орехи на соус баже.       — Я вижу призраков, — спускаю куртку с плеч, кроткими поцелуями пробую на прочность противоядие от безумства. Снадобье действенное, я не на линии распутства. Сейчас или второй попытки не будет. — Если ищешь здоровые отношения с вменяемым мужчиной, я тебе не пара.       — Ты не видишь призраков, — она берёт лицо в ладони. — Я отпугнула всех призраков.       Настоящая Дениз стесняется обнажения. Скромная, закомплексованная, напуганная, неискушённая. Я медлительный и сведущий в позе сверху. Тактично ласкаю и прислушиваюсь к мягкотелости. С призрачной Дениз было иначе: раскованно, нервно, нравственно неправильно и физически аморально. Призраки не сдерживают слёзы и не просят притормозить. С призраками не задумываешься о взаимном удовлетворении и точки завершения.       Незнакомцам после секса нечего сказать. Я не считаю, что поступил гнусно, пригласив к себе первую встречную женщину. В моей жизни кружка кофе и песня с грузинской вставкой не приводили в постель. Отец не похвалит взрослого сына за смелый поступок, старший брат высмеет неприличную выходку. Я дал Дениз возможность уйти, но как же не хотелось, чтобы она уходила.       Соблазн далёк от текстуры скромности. Я бы без запинки охарактеризовал Дениз привлекательной, заводящей, заразительной, манящей. Любовь с первого взгляда существует, секс на первом свидании не настолько уж нездоровый.       Она лежит спиной ко мне, подрагивая под одеялом.       — Было больно? — кончиками пальцев касаюсь волос. — Неприятно?       — Непривычно, — голос приглушён. — Непривычно быть с другим мужчиной после мужа, сложно подстроиться под…       — Меня? — обрываю бестактно.       — Извини, я повела себя цинично, — она вылезает из кровати и поспешно собирает одежду. — Со мной такого раньше не было… не в смысле… — натягивает джинсы, — не было мужчин, а в смысле… Забудь. Спасибо за секс, всё круто. Как говорят женщины после секса? У тебя большой член. Клёво. Я поехала кормить цветок и поливать кота.       Останавливаю в коридоре, прижимаясь голой грудью к спине, крепко обхватываю стальной короной из рук.       — Я разрушил ржавый мир. Построй со мной новый, где не будет несчастий и галлюцинаций.       Дениз медленно поворачивается и поднимается ладонями от живота до ключиц:       — Угости меня Киндзмараули и научи правильно есть хинкали.       Она остаётся, чтобы стать желанной женой и ласковой мамой. Однажды я украду её в Тимотесубани и приготовлю оджахури на костре.