Легенда о зыбучих песках, лунных лотосах и спящих звёздах

🌱♡🏛

Кавех привык видеть в любимых глазах аль-Хайтама баланс зелени леса Мотийимы и пустоши зон увядания, где зелёный спектр доминирует над чёрным. Это всегда успокаивает Кавеха, словно он может слышать колышущуюся от летнего ветра листву — мелодию леса и аранар. Аль-Хайтам воплощает в себе тихую гавань спокойствия, стоящую вдали от суеты грузовых кораблей Порт-Ормоса и постоялого двора Шапура, хранящий в себе багаж знаний обо всём, что происходит в стенах Академии, как викала "Фундук". Секретарь взглядом нащупывает широкий рукав белой рубахи и засматривается: архитектор выглядит как потерянный наследник царской семьи, чьим символом выбрана райская птица. Кавех, такой радостный и цветущий, на прощание машет соседу, прорывается через толпу к нижним этажам великого древа, и аль-Хайтам отводит взгляд, растворяется в шуме города, сбитый с толку и такой измученный, словно переел неспелых закатников. Архитектор сетует на свою зазлобу знакомому стражнику пролётом ниже, и тот неловко переминается на месте, не зная, куда деть алебарду и только начавшуюся смену. Их соседка — щебетание птиц и грохот разбитой посуды — проклинает Зулейку, торговку с Большого Базара: неоперившийся птенец, её плоть и кровь, поддался уговорам обманщицы и накупил ковров, как для дворца визиря, и теперь их дом — одна сплошная ткацкая фабрика. Кавех уклоняется от увесистой вазы и крепкой женской руки, прячется за спинами простых зевак, и тихая Фахрие, что всегда подметает внешний дворик их дома, убирает осколки дорогой керамики. Архитектор открывает входную дверь из древесины адхигамы и встречает сопротивление: за завалами неудачных проектов исчезал деревянный пол. Кавех снимает белые калаши в парадной, надевает домашние тапочки и обругивает каждый квадратный сантиметр дома, пробирается к комнате аль-Хайтама, чтобы распахнуть окна в спальне: затхлый воздух засушит его чёрствые мозги ещё больше. И даже приносит цветы — освежить скупой интерьер. — Слушай, а ты знал, что Викрам, бывший кандидат в Хранители книг, отмывал деньги на финансировании археологических раскопок в пустыне Хадрамавет? — горячее перешептывание Мехрак заглушается мерным кипением турки на огне, погребается под грудой чертежей и пустых ватманов, множится сломанными перьями в стаканчике для щёток и чашками с мёртвой кофейной гущей на дне, которую теперь только молотком отбивать. — Халдтун и Яванани рассказывали мне, что он развёлся со своей прошлой женой, врачом из Бимарстана, и променял её на танцовщицу со Старого рынка. И эта его пигалица, да простят меня Архонты, всегда ходила в дорогих мехах из Снежной, такая безвкусица, я тебе говорю! И ведь никто и не подумал бы, чем он покрывал её расходы, если бы профессор Фарузан так вовремя не наведалась на раскопки в пустыню.... Кавех лениво переворачивает хлебные тосты в кипящем масле и подъедает сытные пани пури, оставленные аль-Хайтамом в огромной обеденной тарелке у окна, в которую можно поместить взрослого грибосвина или пять порций рыбных рулетиков. Отлепленный стикер со скупым "Не забывай о базовых потребностях, унут чернильный" всё ещё согревает сердце ворчливой заботой. Мехрак — его механизированный чемодан, его верная соратница, его эксцентричный джин, — спасла Кавеха из зоны увядания: Тигнари долго припоминал, как его друг подрывался сбежать из Гандхарвы, чтобы возродить древние руины города среди тропических лесов Сумеру. Припоминает он это и сейчас, когда через Мехрак передает ему сообщение о времени встречи в Бимарстане. Тигнари немногословен в своих сообщениях, но и этого Кавеху достаточно, чтобы понять, о ком идёт речь, и что, вероятнее всего, случилось что-то серьёзное. Кавех поднимает журавлика, сложенного из бумаги, и берет ещё один жаренный хлебный тост. — Мехрак, собирайся. Тигнари и Сайно ждут нас в Гандхарве. Сознание заволокло зыбучими песками, поросло изуродованными временем артериями земли — древний джин наблюдает, как оживает история о лунных лотосах и спящих звёздах. И видит Алый Король, она хотела бы, чтобы оазис вечности хранил сон её мальчика как можно дольше.

🌱♡🏛

Лесные стражи, вернувшиеся в Гандхарву с патруля, громко обсуждают зону увядания в самом сердце леса Авидья. Пахнет грибным супом Ашпази и — лепестками падисар, возложенных на могилу Пушпаватики. — Малая Властительница Кусанали, — Кавех горделиво выпрямляется перед рисующим ребенком: сама покровительница Сумеру вызывает его на аудиенцию. Тигнари и Сайно молчат об истинной причине визита. Они боятся повторения инцидента счастливых студенческих лет, когда незадолго до злосчастной экспедиции в пустыню их четвёрка столкнулась с печальным наследием Аль-Ахмара.

🌱♡🏛

— Мехрак нашла его в зоне увядания, — сообщает Тигнари, когда аль-Хайтам в тот же день прибывает в деревню. — Признаков отравления нет, но что-то помутило его рассудок. В глазах Кавеха — алые разводы в размытой синеве небес — лихорадочный блеск, а голос нехарактерно дрожит, когда он говорит: — Раньше там был город, — он немигающе смотрит в направлении двери и тщетно пытается вырваться из захвата одного из стражей. — Я должен его возродить. Я должен построить его заново! — Тебя срочно вызывают в Академию, — лжёт аль-Хайтам. — Постройка города подождёт. Кавех прислушивается к его словам: проклинает Азара и одну академскую крысу, но кто он такой, чтобы ослушаться приказа Великого Мудреца? Друзья списывают новые странности в поведении Кавеха на недосып и переработку: студент Кшахревара склонен увлекаться делом настолько, что забывает про базовые потребности. Когда они возвращаются в общежитие, Кавех сразу же скрывается в своей комнате, обиженно хлопнув дверью. Следующие дни всё как будто бы возвращается в норму, и Кавех снова без умолку трещит о своих идеях, когда аль-Хайтам растягивает ужин на лавочке возле Большого Базара — он настолько устал от студентов, работающих с ними над одним проектом, что был готов устроиться жонглёром в театр Зубаира (в теории, конечно). Кавех увлечённо рассказывает про систему стоков, единый стиль построек и слаженную сетку дорог, и аль-Хайтам слышит в его речи отголосок безумного «я должен построить этот город заново». «Раньше там был город», сказал Кавех в тот день, когда им овладело безумие. Но если предположить, что это не бред, то… Насколько раньше это было? Что могло произойти с целым городом, чтобы на его месте остались лишь сгустки тёмной энергии и сухие стволы отравленных деревьев? Кавех не рвётся обратно в зону увядания — усердно работает над проектом ирригационных систем в хибаре оценщика драгоценностей днями напролёт. Он ест и пьёт, не пренебрегая сном и перерывами на душ... ...И аль-Хайтам теряет бдительность. Он читает книгу у камина в доме старосты деревни Аару, когда Кавех ложится рядом, пристраивает свою голову у него на коленях. Аль-Хайтам откладывает книгу в сторону, но не отгоняет от себя студента, такого же несносного, шумного и лохматого, как тигр ришболанд на изображении его даршана. Смотрит молча, ожидает услышать объяснение. И когда Кавех начинает мелодично растягивать гласные (тихие речи — как тягучая патока), аль-Хайтам чувствует, как по спине проходится холодок: к нему приходит осознание, что Кавех говорит на языке пустыни времён правления царя Дешрета. Кавех берёт его за руку и слегка стискивает пальцы. Что-то в его голосе, в его нежном взгляде и в узорах, которые он пальцами выводит на руке аль-Хайтама, — что-то в этом всём ощущается таким знакомым. Будто бы уже происходило раньше. Аль-Хайтам не может сдвинуться с места, оглушённый странным ощущением дежавю, и всё его вопросы замирают у него на языке, так и оставшись не отвеченными. Кавех читает ему стихи на мёртвом языке весь вечер. Прежде чем пожелать спокойной ночи и уйти в свою комнату, он целует его. В лоб, в щёки, в губы. И поцелуи длятся дольше, чем одно прочитанное вслух стихотворение. Аль-Хайтам остаётся в доме старосты один. С пустой головой, гулом от стука сердца в ушах и неудобным ощущением в животе. Что? Что это только что произошло? На следующий день аль-Хайтам осторожно стучит, прежде чем войти в хибару Джази. Малышка Марьям — нездорово жёлтая, как крошащийся папирус, — поправляет венок падисар в волосах: дядя Кавех любил заплетать её волосы и расплетать на ночь, читая сказки о храбрых аранарах, могущественных джинах и жертвенных пари. Самого Кавеха в гостевой комнате не оказалось. В ней вообще сложно было что-либо различить: всё, буквально всё, было устлано бесконечными чертежами, рисунками и черновиками. Здания, схемы, какие-то расчёты. Аль-Хайтаму на глаза попадается рисунок человека в царственных регалиях, в профиле которого он узнает свой прямой нос. С Кавехом определённо что-то не так. И с аль-Хайтамом, раз он без спроса забирает этот рисунок себе. Мехрак, всегда державшая дистанцию в отношении аль-Хайтама, тогда сказала: всё дело в Ирминсуле и в происшествии с ним… о котором простым смертным знать не полагалось. Система мудрости Тейвата дала сбой, и проявления ошибки отразились в поведении Кавеха: он овладел воспоминаниями погибшей богини цветов. Аль-Хайтам не может вытянуть из джина больше. Он признает бессилие перед судьбой тогда, когда знойное солнце и песок пустыни приносят короткую весть: банда пустынников и отряд Фатуи напали на стройку, которой руководил Кавех. Они сожгли деревенский амбар с зерном (лишь отвлекающий маневр), проникли в дом деревенского старосты, забрали все чертежи и макеты, разрушили опытную версию системы полива и — усыпили архитектора. Кандакия — защитница деревни Аару — судит предавшего деревню Джази. Она хочет решить вопрос в деревенской общине, но аль-Хайтам выводит дело оценщика драгоценностей за пределы Аару, когда сдаёт его на суд матр. Джази падает ниц и целует ноги аль-Хайтама, прося сострадания: он искал любой заработок, чтобы покрыть лечение больной дочери. Аль-Хайтам остаётся глух к его мольбам. Он ищет Кавеха в диких песках, ветер с каждой минутой становится всë сильнее. Приближалась песчаная буря. Пустынные черви, унуты, приводят его к поселению Танит, матриарху Бабель и почитателям богини цветов. Они клятвенно заверяют, что они относятся с должным почтением к их госпоже, но аль-Хайтам не оставляет им Кавеха, который уже плывёт в лодке по водам Дуата к царству смерти. Сейчас, когда в его сознании остаётся только он сам, без призраков прошлого давно ушедших богов, без знаний о разрушенных городах, исчезнувших цветах и безумии короля пустыни, сейчас Кавех пытается снова собрать себя по кусочкам. Он помнит, что он делал, о чём говорил и о чём думал — воспоминания о монотонной полевой работе в пустыне сменяют друг друга, накладываются и перекрываются, как карточный домик, который рушится у него на глазах. — Я не знаю, ты так похож на него, а они любили друг друга, и у меня в голове всё перемешалось и… — тараторит Кавех, закрывает лицо руками, но аль-Хайтам различает каждое сказанное слово. — Прости, но кажется, я тебя люблю... Аль-Хайтам ставит точку, чтобы не давать ложных надежд. — Лучше сосредоточься на работе. Сроки сдачи уже совсем скоро. Это — самый честный по отношению к Кавеху ответ. Аль-Хайтаму не нужна любовь мёртвой богини к низвергнутому тирану пустыни. Эти чувства погребены под столпами Селестии, там им и место. Не оценивший честности Кавех заметно поникает, но его злость мгновенно вымещает промелькнувшую ненадолго печаль. — Ты серьёзно сейчас? — Да. — И это всё, что ты можешь мне сказать? — Да. Это всё. Кавех задыхается от возмущения и обиды. Иррациональные эмоции мешают ясно мыслить. Ничего нового — Кавех всегда остро реагирует на то, что ему не нравится. — Что ты ожидал? — спрашивает аль-Хайтам. — Услышать «я тоже»? Рука Кавеха, лежавшая на одном из рабочих листов, резко сжимается в кулак, сминает бумагу. Время, потраченное на разработку, теперь можно выбрасывать в мусорку вместе с испорченным чертежом. — Ты будешь чертить заново? — уточняет аль-Хайтам. — В Бездну тебя и твой проект, — шипит Кавех. — Делай с ним, что хочешь. Аль-Хайтам пожимает плечами. Кавех всегда был слишком чувствительным. Он вскакивает с места и уходит, а аль-Хайтам остаётся наедине с почти завершённым проектом. Подумав, он распрямляет чертёж и принимается за работу сам, уверенный, что Кавех остынет и вернётся — исследование по его завершении сулит большую выгоду. Любой студент захотел бы в нём поучаствовать. Но Кавех не остыл и не вернулся. Он исчезает из жизни аль-Хайтама так же резко, как и появляется. Теперь на лекциях Кшахревара они сидят в разных концах аудитории, а в залах Академии Кавех делает вид, что не замечает аль-Хайтама. Он находит себе новых друзей, а аль-Хайтам возвращается к тому, что до знакомства с Кавехом было для него более привычно: одиночеству. В один из дней на выходе из Академии его останавливает Тигнари — выдающийся студент из Амурты, ответственный и искренне увлечённый наукой, и его успехи обсуждают во всех даршанах. Исключительно из уважения к нему аль-Хайтам снимает наушники. — Кавех просил передать, что отказывается от проекта, и ты «можешь забрать всю его славу себе», — говорит Тигнари. — Что бы это ни значило. — Это исследование больше не представляет для меня никакого интереса, — отвечает аль-Хайтам. И надевает наушники обратно. Единственная в его жизни дружба закончилась, едва ли начавшись.

🌱♡🏛

— Очень... профессионально? — неуверенно оценивает Кавех рисунок Дендро Архонта. — Но... вы не пробовали рисовать более... смертно? Ваша работа хороша, но она выглядит так, будто вы сделали снимок реальности и перенесли его на бумагу. Рисунок не фотография, он подразумевает под собой полёт фантазии и работу мысли. Кавех отбрасывает светлую чёлку и протягивает чистый лист. — Давайте же, нарисуйте что-нибудь ещё раз, но уже не как архонт, а как... человек. Кавех словно бросает ей вызов, и это вводит Нахиду в ступор. Неизвестность будоражит её сердце и разум, заставляя грифель хаотично чертить по бумаге, воссоздавать портрет аранары. Несовершенного, угловатого, но теперь такого... живого. — Другое дело! Теперь видно, что вы не просто копируете реальность, а учитесь. Я горжусь! Кавех треплет Нахиду по голове, и смех Дендро архонта разносится по ветру тихим перезвоном колокольчиков. — Я рада, что ты видишь во мне в первую очередь человека, а не божество. Сохрани это в себе, Кавех.