Легенда о зыбучих песках, лунных лотосах и спящих звёздах

🌱♡🏛

— Ты неплохо справляешься, — Тигнари лениво жонглирует миной виджнян-пхалы, когда открывает настежь дверь хижины Коллеи. — Не думал сменить профессию на няньку? Аль-Хайтам злобно шипит тропическим питоном, наблюдает за рисующим Кавехом и детьми лишь исподтишка, прячется за ресницами и прикрывается книжкой. — Не смотрите так. Это мелочь ради удовольствия почитать в тишине. Аль-Хайтам натягивает обтягивающую футболку на торс — покосившиеся хижины, палящее солнце, грибы руккхашава и незавершённая игра в крестики-нолики на стальных кубиках пресса — и даёт безмолвный запрет Кавеху, что собирается разрисовать пахучими чернилами его бедра и область таза. Скарамучча насаживает яичные лодочки на шпажку, декламирует параграф из учебника даршана Вахуманы: —...Именно так дракон Апеп поглотил останки царя Дешрета, исполняя контракт минувших лет, когда пустыня процветала под началом Алого Короля, только ступившего во владения бесплодного моря песков... Буууууууу!.... Дети, перемазанные в красках, разбегаются, как перепуганные мальки, и Сказитель мягко жмурится, доедая свой излишне эстетичный ужин. Секретарь проводит безрадостную параллель с любимым блюдом Кавеха, когда вспоминает, как много сил потратили их создатели, не осознавая, что их творения придется сломать, чтобы съесть. — Не смывай, — Сайно освобождает проход, пропускает возбуждённых детей. Скарамучча, их названная нянька по милости Дендро Архонта, следует за малышами ласковым инадзумским ветром. — Ты станешь прекрасной живой выставкой. Аль-Хайтам бубнит, что штаны снимать не будет, и держит их руками, пока Мехрак ставит в известность всю Гандхарву, предусмотрительно вещая с ветвей ближайшего дерева адхигамы. Великий Мудрец не рассчитывал стать живым холстом архитектора и вверенных ему и Страннику детей, когда поверил сообщению Мехрак о том, что Кавеху грозит опасность, увязавшись за малой властительницей Кусанали в деревню лесных стражей. Нахида тогда лишь улыбнулась тайне, понятной одному древу Ирминсуля, давая добро запыхавшемуся секретарю, что тенью следовал за ней от храма Сурастаны до леса Авидья. Аль-Хайтам злобным ужом выныривает на улицу, давая обещание, что больше никогда не поверит словам джина, и идёт в сторону Академии, когда слышит восторженный вскрик Кавеха, разрезающего воздух в объятьях Сказителя.

🌱♡🏛

В мгновение, когда Странник воспарил над землёй с Кавехом на руках, он услышал шум ветра. Запах железного молота, запах горна и плавящегося металла, запах земли — далёкие мечты, ушедшее счастье — проносятся кленовыми листьями перед глазами и разбиваются яркими искрами на ресницах, когда они кружатся в танце, лёгком, как золотое пёрышко, что досталось Кабукимоно от его божественной матери. На плечи ложатся тёплые ладони и невыносимо правильно давят на нужные точки: Сказитель чувствует себя столь же счастливо, как в самые яркие его воспоминания — когда Микоси Нагамаса выковал свой великий клинок, когда Кацураги освободил его от одиночества павильона "Сяккэи", когда он привлёк внимание божества, остановив атаку Вечного владыки сокровенной мудрости. Скарамучча не чувствует себя больше бездушной марионеткой, созданной по божьему подобию, ведь теперь он знает — у существа, обуреваемого столь сильной страстью, есть сердце. Анемо глаз бога слепит так, что у аль-Хайтама жжёт веки сильнее выжимки из заоблачного перчика, и Странник самодовольно кривит губы в усмешке, вспоминает, как Великий Мудрец использовал его быстрые ноги в качестве доставки голубиной почты. Когда Скарамучча решает остаться в Сумеру, он отправляется на улицу Сокровищ, чтобы научиться делать игрушки у местных мастеров. На углу оживлённой улицы Кавех — знаменитый архитектор, что занят усовершенствованием оборудования для производства сумерских ковров, — усаживает его рядом и учит, как из куска ткани и мотка ниток смастерить небольшую куклу. Странник проводит много времени, практикуясь в занятии, столь мало подходящем его характеру. Удивительно, но ему это даже нравилось. Давным-давно трусливый Кабукимоно так же терпеливо учился вещам, столь новым и непривычным для брошенной куклы Сёгуна Райден: как держать столовые приборы, как носить одежду, как расчёсывать волосы, — всем тем мелочам, которые постепенно научили его быть «человеком». Несколько дней спустя его работа была закончена — маленький черноволосый человечек в белой одежде с поясом, завязанным узлом-бабочкой, и смешной круглой слезой на уголке глаза. Когда-то мальчик в хижине у моря — болезненное дитя, отравленное загрязнённым горном Татарасуны — смастерил такую же куклу, запечатлел в ней слабого Кабукимоно, прошлую внешность Странника. Покидая Инадзуму, Скарамучча сжёг эту куклу вместе со старой хижиной у моря и безжизненным детским тельцем, похожим на россыпь лепестков с каймой, такой же алой, как кленовые листья в павильоне "Сяккэи". Много лет спустя Сказитель сам смастерил похожую куклу, будто встретился со старым знакомым, сгорающим в пылающей хижине на берегу моря. Кукла была такой маленькой и мягкой на ощупь, точно брошенная марионетка, пытающаяся найти своё место в постижении искусства Иссин Сансаку. Она легко помещалась в его рукаве, а если Странник сажал куклу в соломенную шляпу, он ощущал её как своего попутчика. — С сегодняшнего дня ты будешь странствовать вместе со мной, — говорит тихо Скарамучча, кладёт куклу в карман. Кавех улыбается — мёд и бархатцы, вымоченные в молодом вине, — спрашивает, не годится ли он ему в попутчики. Странник отвечает ему предложением по застройке волшебного чайника Путешественника и брошенным в лицо письмом от аль-Хайтама: секретарь недоволен, что Кавех и Тигнари выбрали образцы почвы и кирпичной кладки для будущей могилы Великого Мудреца без его разрешения. Скарамучча и Кавех игнорируют его сообщение и отправляются на Большой Базар за свежими кустами сумерской розы, которые они посадят под окнами одной академской зазлобы ему на зло, разумеется. То, что Скарамучча был главным агентом рекламы для подпольного бизнеса командира лесного дозора, аль-Хайтаму знать необязательно: шипы сумерской розы от этого станут острее, а мелочная месть Сказителя за разбитые в крошку новую пару обуви — слаще пудинга из падисар, которым их угощает Нилу, танцовщица из театра Зубаира.

🌱♡🏛

Когда Кавех приземлился на землю, он ощущает, как цепкий взгляд аль-Хайтама липнет к его коже, словно древесный сок. Под сгибом подвесных путей из древесины адхигамы и осколков плаустрита, ведущих на первый ярус, к хижине Тигнари, под пышными кронами бабочковых деревьев, образующими своеобразное укрытие, в котором Кавех и аль-Хайтам периодически прятались, когда уходили с пар в их счастливые студенческие годы, Гарвипидам расставляет на столе лесного дозорного небольшие горшки с растениями и утрамбовывает в них землю осторожными движениями пальцев, пока его прикованный к постели друг подбрасывает магические дайсы. Великий Мудрец, уперевшись щекой в ладонь, следит за его действиями почти в медитативной привычке. Он вспоминает, как после окончания Академии Тигнари и аль-Хайтам периодически встречались в доме последнего как будто просто так, и бывший студент Амурты — аль-Хайтам тактично делает вид, что верит, что дозорный здесь только ради его растений — рассказывал секретарю, что с Кавехом в пустыне всё в порядке, он не умер от жажды, погнавшись за очередным амбициозным архитектурным проектом. Аль-Хайтам не был уверен, что имеет право писать Кавеху с такими вопросами после того, как, вероятно, разбил ему сердце, и знает, что Тигнари над ним просто сжалился, но, впервые, это не напрягает. Аль-Хайтам не прячется в раковину, когда речь заходит о Кавехе. Даже не пытается врать, что ему всё равно. Никогда не было всё равно. — Знаешь, эта игра, которую мы придумали в больнице, теперь все в неё играют. Кавех наконец переступает невидимый ментальный порог, поднимается по навесным дощечкам к хижине Тигнари, и в это мгновение бровь аль-Хайтама вдруг дёргается. Кавех замирает, решив, что это знак оставаться на месте. Он и сам не знает, что бы сделал, если бы подошёл ещё ближе: темно-серая чешуя покрывала всю спину Гулаба, словно его элеазар прогрессировал, и аль-Хайтам теперь понимал, почему Мехрак отправила ему телеграмму, что Кавеху грозит опасность. Темное знание царя Дешрета не было выжжено во время свержения Азара — оно пустило свои корни ещё глубже, будя призраков давно ушедших богов. — Правда? Отличная новость, — Гарвипидам разворачивается лицом к Гулабу и видит, как он тянется руками к карточному ларцу на тумбе возле кровати, отодвигает печёную фасоль и брокколи — дары аранар, что нашли учёного в зоне увядания, — едва не падая на пыльную циновку. Скарамучча тяжело вздыхает, напоминает о себе, и хозяйственно вплетает в косы Кавеха ленточки и дикие полевые цветы — подарки шумных мальков, его подопечных. — Да, — Гарвипидам подставляет плечо, давая Гулабу опереться, и усаживает обратно, подоткнув под спину мягкие подушки, новые, ещё пахнущие специями Большого Базара. — Поэтому я придумал прибор, он помогает найти игроков поблизости. Вот, возьми, это твой. Так ты сможешь играть, даже когда меня не... — Довольно! Гарвипидам смотрит на его лицо ещё несколько секунд, а потом вдруг резко отстраняется от спинки кровати на вытянутых руках и шумно втягивает носом воздух. По дрожащим губам непонятно, расплачется он сейчас или рассмеётся, но Гулаб ничего больше не говорит. — Ты поправишься! А эта штука... мне не нужна! Гулаб смотрит Гарвипидаму в след, позволяет оставить за собой последнее слово — даже если оно будет таким — и, сжимая руки в кулаки, ему хочется побежать за другом и на коленях умолять его не уходить, но Гулаб не поступит так с ним. Гулабу не претит мысль унизиться, претит — что он испортит Гарвипидаму карьеру мудреца, которую он заслуживает. Гарвипидам был единственным, кто захотел дружить с мальчиком, больным элеазаром, поэтому Гулаб сделает всё, чтобы помочь ему, как когда-то помог сам Гарвипидам — его единственный самый драгоценный друг.

🌱♡🏛

Аль-Хайтам чувствует себя как под микроскопом, когда он с Тигнари — ему не нравится это чувство, но длительное время секретарь Академии разрешал себя препарировать: это единственное, что позволяло ему знать, что с Кавехом всё в порядке, и подавлять желание броситься к нему, быть рядом, защищать. — Выпей. Веки смежит тонкое журчание воды — Тигнари наливает в чашку отвар из жёстких пустошных трав и грибов, от него идёт травяно-терпкий запах, от которого даже на расстоянии вяжет во рту. Гулаб хватает лекарство голой рукой и жадно глотает, пока лесной дозорный придерживает жертву элеазара за локоть, не давая обжечься. — Горько, — Гулаб тихо жалуется, отстраняется, чтобы перевести дух. Тигнари чувствует, как он меняется местами с лабораторной лягушкой — теперь аль-Хайтам занимает роль студента даршана Амурта, перочинным ножом показывающего рефлекторную дугу. Секретарь складывает руки в замок и первую минуту просто изучает лицо учёного, даже не пытается спрятать усмешку. В этой суете Тигнари забывает, как ловит взгляд аль-Хайтама на себе во время побега с деньгами. Но мудрец помнит всё и сверлит дозорного тяжёлым взглядом, пока последний выражал крайнюю заинтересованность расцветкой оперения стрел в колчане. Аль-Хайтаму не по душе поступок Тигнари, но выяснение всех деталей сейчас глупо и нетактично в отношении заражённого элеазаром. Гулаб может лишь строить догадки, чем вызваны эти острые как сотни кривых сабель усмешки.

🌱♡🏛

Аль-Хайтам уходит из хижины Тигнари, отцепляется пальцами от расхлябанной деревяшки кровати. Тревожный взгляд Кавеха, брошенный вслед, вонзается в сердце тысячью иголок. У секретаря много вопросов к малой властительнице Кусанали, на которые, увы, он не находит ответа: лесные стражи не имеют ни малейшего представления, куда ушла Дендро Архонт, и расстроенный Гарвипидам просит смиренно ожидать новостей. Великий Мудрец пытается разговорить его, но учёный едва ли знает больше рядового дозорного: Гулаб помнит, что он изучал аномалии артерий земли в центральной области леса Авидья, когда его настигла стремительно разрастающаяся зона Увядания. Запретные знания расползаются повсюду, подобно чуме, заполняют голову безумным бредом и покрывают спину тёмно-серой чешуей. Даже земля как будто омертвела. Гулаб едва ли помнит, как аранары — фамильяры Дендро Архонта — вытащили его из леса, но глаза Гарвипидама до сих пор жгут невыплаканные слезы слепого отчаяния: неужели эта болезнь никогда не отпустит его единственного друга? Их разговор обрывают мычание вьючных яков, лай собак-спасателей и тропический ливень, такой мерзкий, раздражающий, как и вся ситуация с возвращением элеазара. Аль-Хайтам прячется внутри тележки из композитной древесины, сбрасывает накидку — перламутрово-зелёную, с искусно вшитыми тёмно-серыми узорами и ассиметричными вставками — на отсыревшие балки перевалочного пункта иноземных купцов и со змеиной завистью смотрит в сторону торгового киоска возле глиняной печи Ашпази. Кавех сидит на накидке Скарамуччи, которую тот скинул, чтобы архитектору не было холодно на земле, и о чём-то шёпотом спорит со Сказителем, перебивая друг друга и смеясь. Они сидят раздражающе близко, соприкасаются плечами и коленками, чтобы широкополая шляпа Странника защищала их от тропического дождя, и тупая боль мечется внутри террариума из двенадцати пар рёбер лишённым любви тарантулом. — Тц, ненавижу молнии, — Скарамучча наваливается всем телом на Кавеха, приобнимает его одной рукой и, пока архитектор не видит, оборачивается к аль-Хайтаму, указательным пальцем оттягивает нижнее веко, показывает язык. — Какое совпадение, я тоже. Тигнари усаживается напротив, выжимает толстовку. Узкий навес над торговым киоском защищает его поникшие уши от стекающей воды. — Как странно, ты не похож на пугливого смертного, содрогающегося от гнева Архонта Вечности. — Раскаты грома оглушительны для моих ушей, грррр, — Тигнари брезгливо морщится и раскладывает на циновке грибное ассорти, припрятанное Ашпази в разбитом кувшине возле печи. — Кроме того, во время свержения Азара в меня ударила молния. Она оставила уродливый шрам на спине. Это интересное явление, но один взгляд на него выводит меня из себя. Скарамучча давится грибом руккхашава: вспоминает, как во время своего божественного пробуждения он устроил "праздничный салют" в Пардис Дхяй. Сказителю хочется поскорее сменить щекотливую тему, и стая ледяных моровиков, подобравшихся к их укрытию, предоставляет ему такую возможность. — Эти плесенники... никто ведь не будет против, если я их сдую? — Я против, — Кавех удерживает Странника за плечо. — Ты весь промокнешь, если снова решишь воспользоваться своей шляпой, как товарным аэростатом. К тому же, она защищает нас от дождя. — Ахаха, раз ты не хочешь, чтобы я уходил, то так и быть, я останусь~ Скарамучча игриво закусывает нижнюю губы, и блаженное урчание вибрирует в его груди, когда он смотрит на рубашку архитектора, с явно непроизводственным отсутствием двух верхних пуговиц. Аль-Хайтам напрягается всем телом, точно змея, готовящаяся к прыжку. — Подождите, это не профессор Фарузан? Душный воздух, повышенная влажность, петрикор и запах озона раздражают грибные споры, живущие в глубине леса Авидья, и они атакуют двух учёных Академии. Ледяной щит Лайлы — астронома из даршана Ртавахист — разбивается под атаками кружащегося электро плесенника. Фарузан призывает многогранник и натягивает тетиву лука, собирается выпустить потоки высокого давления, скопившиеся на острие стрелы, когда Сказитель забрасывает широкополую шляпу за спину и воспаряет в небеса. Моровики падают на землю, как глиняные кувшины на кухне лесного дозора, и Скарамучча сжимает атмосферу в одной точке, создавая вакуум, — черную дыру, пожирающую всё живое, что перешло горизонт событий. — Ты сможешь, мастер шляпка! У тебя отлично получается! Не сдавайся!... Лайла восторженно сжимает руки в кулачки. Её чёрные мешки под глазами, похожие на очки енота, казалось, могли вместить ещё две такие же атмосферы. —...Не переживай из-за своих способностей! Используй заряженную атаку! — Уж с грибами-то я справлюсь, — Скарамучча залихватски придерживает край шляпы и оборачивается: он хочет знать, произвел ли он должное впечатление на Кавеха. — Что на тебя нашло? — Фарузан уводит учёную к телеге из композитной древесины, делит покров с аль-Хайтамом и Гарвипидамом и ударяет остроносыми сапожками друг о друга, смахивая воду. — Он напомнил мне о бывшем боевом товарище — анемо грибе по имени Кручезверь... Аль-Хайтам не придаёт их болтовне никакого значения. Всё его внимание занимает Кавех: ударная волна гео моровика отбрасывает его под корни Гандхарвы к речному руслу, где водятся крокодилы.

🌱♡🏛

У подножия водопада архитектора встречают пронзительный рёв малыша грибосвина, переломанные стебли чаш чистоты и плачущая Нахида, скрытая зарослями зонтичного прибежища у кромки воды. — Госпожа, вам... нужно выговориться? — слабым голосом уточняет Кавех, и малая властительница Кусанали мотает головой. Она внезапно кажется совершенно маленькой, почти ребёнком. Нахида тянется к нему, но совсем чуть-чуть, на половину того расстояния, что лежит между ними, и Кавех как-то по наитию протягивает свою руку в ответ, позволяет коснуться и сжать кончики пальцев в ладони. — В войне архонтов боги, которые умирали, оставляли после себя скверну. Но с Дешретом и Пушпаватикой всё наоборот, и тогда я задумалась: значит ли это, что они могут воскреснуть?... Все в этом мире движется по кругу, значит ли это, что боги не умирают, а их души продолжают жить и искать мести?... Его реинкарнация навряд ли будет повторять жизненный путь Дешрета, но куда приведёт его жажда к запретным знаниям?... Нахида всё говорит и говорит, не выпускает его ладоней, и Кавех сжимает её пальцы. У него щемит сердце, и губы изгибаются в улыбке. — Госпожа, чтобы вас не тревожило, я готов выслушать. Вы можете довериться мне. У Нахиды дрожат колени от нервов, её потряхивает, но, присмотревшись, она понимает, что трясёт её только внутри, не снаружи. Ей нужно что-то сделать, верно? — Я... хочу рассказать историю, — Дендро Архонт отворачивается, избегает прямого зрительного контакта, и Кавех не может понять её настроение. — Эта история любви и союза двух предателей останется в воспоминаниях Ирминсуля. Быть может, даже для кого-то послужит уроком. В конце концов, тех, кто готов идти против порядков этого мира, ожидает череда потерь, на которую они добровольно согласились. Нахида делает паузу, ожидает протестующих возгласов, но желающих возразить не находится. Свет лунных лотосов и тишина высоких османтусов в глазах напротив вселяют надежду.