Легенда о зыбучих песках, лунных лотосах и спящих звёздах

🌱♡🏛

— Я полагаю, что проблема в осколках небесного шипа... Под мерные рассуждения Нахиды пломбирный айсберг тает в море кваса, и Скарамучча протягивает ложку к губам Кавеха, игриво прося пришвартовать его сладкий корабль к тихой гавани. Архитектор проглатывает мороженное, протяжно мычит, как вьючный як, и валится возле походного костра, скрытый янтарными цветами чаш чистоты. — ...Божественные шпили созданы Селестией для подавления лишней активности артерий земли, — Нахида садится на корень дерева возле Тигнари, расправляет белое платье, пока лесной дозорный разжигает костёр, выразительно кашляет и, не дождавшись внимания, одергивает Сказителя за тёмно-синюю накидку кашая, когда он продолжает говорить даже тогда, когда Архонт зачитывает свою речь, но — безрезультатно: фиолетовые кисточки фуса больно бьют по её лицу, в такт движений Странника, методичных, отточенных, словно он проводит обряд по изгнанию демонов с горы Ёго, и Нахида — та, что подверглась влиянию экзорцизма горного отшельника. Диковинные перья Кавеха и бамбуковая каса Сказителя парят над головой Аль-Хайтама, словно райская птица в пруду лотосов, пока Нахида гремит кипящим котлом, грозясь превратить адепта сюгэндо в заготовку для куриного бульона. Прохладный ночной воздух приятно щекочет кожу и освежает после застоявшегося запаха травяных микстур и мокрой шерсти собак-спасателей, которыми пропитана Гандхарва, но Скарамучча чувствует лишь духоту огненной пустыни, точно он вдыхает не воздух, а ядовитые испарения кислотных рек Натлана. Сказитель отводит вязкий, точно плавящийся воск, взгляд от раскрасневшегося архитектора, рухнувшего возле активированного дендро-постамента и поправляет золотые волосы, небрежно упавшие на лицо, поддаваясь несвойственному для него порыву. Взгляд Странника настолько пронзительный, что создается впечатление, будто Кавех является всем миром, а после него ничего и нет. Тропическая лоза отступает после активации дендро-постамента, и Сайно по другую сторону преграды раскладывает карты на две колоды: одну для себя, вторую для противника, посоха алых песков, его верного копья. Старинная лира аранар, одолженная Сказителем, лежит рядом, возле каменного выступа, ведущего в пропасть — он пошёл вперёд отряда, чтобы оценить обстановку, когда угодил в ловушку с дендро-постаментом, и остался запертым, дожидаясь помощи, пока сам был занят разведкой. Тигнари шевелит шипящие угли, ругая генерала махаматру за безответственное поведение, а Скарамучча повисает на плечах Кавеха, выдыхая в ухо: — Алло, Тейват вызывает Кавеха из Кшахревара, ответь! — Мммм? — У тебя мороженное на губах, дурачок. Металлические кольца сякудзе звенят, когда лазурные ленты бамбуковой касы подбрасывает очередным порывом ветра, и Сказитель движением нежным, словно поцелуй анемо Архонта, мимолетно касается кожи. Тихий стон срывается с пересушенных губ, катится камнем вниз, от пломбирных дорожек вглубь пещеры, поражённой зоной увядания, — туда, где Сайно тасовал колоду "Священного призывы семерых", — бьёт генерала по лицу звонкой пощёчиной, заставляя вскочить и ощетиниться, как пустынный шакал, прижать к сердцу деревянное весло из развалин царя Дешрета и громко заскулить. Во рту засушливая пустыня Хадрамавет, а под рукой даже капли нет, не говоря уж о целебном оазисе, и эта истина сродни панической атаке: Кавех привык контролировать свои возгласы, даже когда безрассудно им же оставленная тушь заливает почти готовый эскиз. А аль-Хайтам привык спать в наушниках, говоря, что у Кавеха плохо получается что-либо контролировать. Теперь, выйдя из беззвучного режима, Великий Мудрец задается вопросом: когда Кавех вообще научился делать такое выражение лица? Ему было свойственно возмущение с примесью злости, но лёгкой такой, как перышко: едва коснулось пухом щеки и полетело дальше. Остальное время архитектор либо спокоен, либо радостен — это когда рядом нет аль-Хайтама или когда аль-Хайтам рядом, но не раздражает. Такой разнеженный Кавех — считай, открытие. Не изученный ещё раздел книги «Путеводитель по Кавеху», — секретарь её уже почти дописал. Ну, он так думал. Тигнари трёт глаза, покрасневшие как у аллергика, заставшего разгар цветения грозовой сакуры, и просит всех подойти к костру, пока рыбный шашлычок не остыл — ещё немного, и он сам бросится в слёзы: он поставил на аль-Хайтама сто тысяч моры, честь сумерского букмекера и лучшие масла для хвоста. Капитан лесного дозора не мог проставиться Дэхье. — ...Из-за камней внутри шипов их падение вызывает смену климата территории, — Нахида продолжает говорить, уверенно, с тактом, создавая ощущение, что всё под контролем, когда сама в приступе отчаяния стучалась по телепатическому каналу связи в чертоги разума Скарамуччи, стараясь вывести его на разговор о реинкарнации богини цветов, о которой он, безусловно, был лучше осведомлен. — Например, Драконий Хребет покрылся вечным морозом, Цуруми заволокли туманы, а Сумеру стал пустыней. Эти изменения климата оказались эффективны во времена войны с вишапами: существующие условия были непригодными для жизни людей. Эти же камни Дешрет использовал, чтобы создать Оазис вечности для Пушпаватики. Вероятно, после пробуждения богини цветов её гробница рухнула, а осколки шипа, питавшие оазис, разнесло через потоки артерий земли по Сумеру... — Но, повелительница трав, — Мехрак волнительно пищит на коленях Кавеха, — моя госпожа так и не проснулась... Скарамучча вытягивает руку, тыльной стороной вверх — шершавая кожа, расцарапанная песком пустыни и металлом оружия, — и медленно, но верно опускает её на ладонь Кавеха, мягкую, со стёсанным заусенцем от работы с карандашом и чертежами. — Когда в последний раз ты видела Фериджиз? — Нахида шипит ядовито, разбивая образ милой малышки на тысячи осколков. Она понимает, Мехрак не договаривает, и Скарамучча самодовольно хмыкает, видя искривлённое уродливым гневом лицо: он знает, что никогда не стоит доверять архонтам. Сказитель оступился однажды и остался с разбитым сердцем, когда родная мать, наигравшись, выкинула его, как сломанную куклу-актёра из театра кабуки. Он не повторит ошибок прошлого. — Она была назначена Дешретом хранительницей Оазиса вечности. Фериджиз должна была сохранить сон Пушпаватики. Она своей силой сделала неиссякаемый источник вод, и тогда подземные туннели пустыни, соединявшие ирригационные системы с гробницей богини цветов, покрылись зеленью. — Всё верно, — сенсорный дисплей Мехрак радостно отливает зелёным, — госпожа Фериджиз и мои сестры-джины обслуживают станции водоснабжения в саду Пайридаэза... — Но научила ли вас Пушпаватика правилам эксплуатации? Если так подумать, джины никогда не участвовали в разработке системы водопровода Ай-Ханума. Пышные празднества, медовые пиры, танцы, раздача милостыни, уход за подземными оранжереями и садами трёх волхвов, всё это было, но проектирование, согласование правок с Дешретом, возведение строительных лесов, эксплуатация станций-храмов — никогда. Набу не раскрыла секреты строительства даже мне, и, хотя Дешрет должен был знать, ведь он выступал заказчиком всех её проектов, этот влюбленный дурачок навряд ли придавал должное значение организационной стороне вопроса, скорее, он расценивал их бесконечные правки как повод провести с ней больше времени. Тайна ирригационных систем полива была погребена в вихре песчаной бури, что заслоняет собой солнце Пустыни над горой Дамаванд, под тоннами золотого песка Ай-Ханума, в месте, где народ джинов, если верить твоим словам, следит за садом Пайридаэза в надежде, что однажды их госпожа очнётся от долгого сна. Вот только их никто не видел, и по правде сказать, ты и Лилупал — единственные джины, которых я встретила после реинкарнации... — Лилупал! — Мехрак озаряет ночную мглу, окрашивая лунный диск в красный цвет. — Зачинщица уничтожения Гюрабада и мать коварных предателей. Её изгнали из царства вечности. Повелительница трав, она околдовала вас так же, как своими сладкими речами обрушила стены Гюрабада. Это так похоже на неё. То же сумасбродство, та же непредсказуемость. Она меня разочаровывает. Нахида смотрит пристально, пронзительно, точно препарирует взглядом, как беленькую лаборанскую крысу, слой за слоем, добираясь до самой сути, и Скарамучча вспоминает сумасшедший взгляд Дотторе, когда в его лабораторию поступала новая партия детей на опыты. — Хочу тахчин, — Сказитель резко подрывается с места, утаскивает Кавеха в бездонную пасть бездны, ведущую в зону увядания. — Тот, кто придёт последним, оплачивает ужин в таверне Ламбада. Кавех радостно сопит и выкрикивает вслед: — И вино! — И вино. Аль-Хайтам, захлопнув книгу, следует за ними верной тенью.

🌱♡🏛

Аль-Хайтам — Кавех выясняет за годы, что их научные дискуссии ощущаются ребристостью тутового дерева сетара и пористостью глиняной турки, — отвечает как угодно, но никогда на заданный вопрос. — Ты когда-нибудь видел, чтобы опухоль увядания... создала город? Сухие стебли расходятся от стволов отравленных деревьев проломленными рёбрами, сплетаясь в слаженную систему стоков и дорог. Под куполом сада скверны не видно ни неба, ни потолка пещеры — лишь бесконечное алое зарево сухой гнили лопается, идёт трещинами, как тонкая ледяная корка, которая появлялась в чане с водой после особенно холодных ночей внутри храма Сурастаны — клетки, созданной магистратом, где она плакала от одиночества. Нахида вспоминает, как ломала эту корку пальцами по утрам, пока они не немели, и рука сама тянется к осквернённым артериям. Ядовитая жидкость арочных сводов течёт нестабильно и ломает хрупкие сосуды от любого колебания воздуха, подкравливая на лицо сгустками тёмной энергии. Скорбные бархатцы отливают медью и золотом утерянной гробницы, оплетая туши погребённых заживо вьючных яков и руинных механизмов, — от вони глаза слезятся, и аль-Хайтам готов выйти через проход в полу, ведущий к кладбищу автоматонов царя Дешрета. — Не стойте на месте. Пол осыпается. Две из четырёх опор по углам прогнили до основания, а дом скрипел и раскачивался от малейшего дуновения ветра, угрожая рухнуть в любой момент. Аль-Хайтам раздражённо цокает, не находя ни одного окна, и выходит за дверь... Ох, верно, двери тоже не оказалось — осыпалась, как домино из дворцов и складов за спиной, точно глиняные урны с прахом от удара сабли. Дышать тяжело, очень тяжело. Они продираются через болотистые топи кладбища автоматонов и практически непроходимые мангровые заросли, которым нет ни конца ни края, и аль-Хайтам ощущает себя пленником вечности эвтюмии — гнетущая тишина подходит для медитации всесильного божества, но смертных она встречает братской могилой. Пальцы на рукояти дрожат, однако секретарь держит голову ровно и прямо. Даже когда на него летит часть купола, упавшая после очередной попытки Нахиды распространить очищение трикармы, он не пригнулся, а лишь взмахнул светом лиственного разреза, рассекая сухую гниль на куски. Покровительство малой властительницы Кусанали, частичка её гнозиса в Дендро глазе бога, ощущается словами о долге и добродетели в собственном горле, на языке, хотя сама богиня, вытянув короткую соломину, хранила полное молчание. — Ты напряжён. Хочешь оспорить результат жеребьёвки, поменять напарника? Можем обсудить. Аль-Хайтам не реагирует, глушит посторонний шум музыкой из самодельных наушников. Его избегают, возможно, бояться или думают, что с ним трудно поладить, но секретаря это полностью устраивает. Его наушники плохо работают в последнее время и ломаются чаще, чем он успевает чинить. Великий Мудрец может купить самые дорогие и передовые прямиком из Фонтейна, но Кавех уже пообещал собрать точную копию прежних с нуля, и аль-Хайтам солжёт, если скажет, что ему не греет сердце вид запыхавшегося архитектора, который гоняется за платами по барахолкам Караван-рибата. Нахида не теряет надежды развязать разговор: рассеивает семена сканди, создавая купол временного укрытия. Искать основную опухоль она как будто не торопится. Аль-Хайтам успокаивает себя мыслью, что Кавеху повезло больше. На скуле наливается синяк, в уголках рта с обеих сторон сочится из треснувшей кожи сукровица. Нахида протягивает руку с почти отеческой добротой в изломе губ, предлагая лечение. Аль-Хайтам отвергает помощь. — Говори уже. — Что "говорить"? — Разве тебе нечего сказать? Аль-Хайтам морщится, точно глотнул уксуса. Отдалённое эхо неизбежного будущего, к которому народ Сумеру стремился так беспечно, взращено ядом слухов о пустынниках, увлечённых Алым Королём, запретным знанием и политикой нетерпимости к запертому на замок Архонту — собственной гордыней. Гордыней, что погубила Аль-Ахмара, когда-то. — А чего ты ждёшь от меня? Аль-Хайтам — Нахида собирает его образ из разрозненных осколков прошлого как разноцветную мозаику, — отвечает как угодно, но никогда на заданный вопрос. Нахида увидела бы на его лице разочарование, если бы не понимала, что, что бы она ни заметила, о чём бы ни сделала выводы, всё окажется игрой и притворством. — Это твои сожаления, не мои. Так чего же я могу ждать? — Моей смерти. — Я поднял восстание против тирании Азара, чтобы вернуть власть над Сумеру её богу. Зачем мне твоя смерть? Прошлые наушники поистрепались от времени и постоянной носки, они покоятся на его шее, и это обстоятельство сильно мешает — секретарь не выносит шума толпы, мучаясь головной болью, что сводит виски голосом малой властительницы Кусанали. — Ахмар, как давно ты захватил его сознание? Аль-Хайтам не любит переходить на новые вещи, но старые наушники уже бесполезно чинить: они не блокируют голос Дендро Архонта, он по-прежнему слышит этот затянувшийся разговоров вокруг себя. Пальцы секретаря нащупывают переключатель на правом наушнике, щёлк — и в ушах аль-Хайтама блаженный вакуум. Аль-Хайтам делает мысленную заметку осмотреть пальцы Кавеха на наличие ожогов от паяльника — сломанную вещь чинит грамотный механик, а не молитва богам Селестии. — Я не Ахмар. Аль-Хайтам — прямолинейный, жестокий к чужим чувствам, игнорирующий социальные нормы и приличия, и это делает его жизнь куда комфортнее, чем у многих. Великому Мудрецу плевать, что о нём подумают люди, плевать, если с таким трудом налаженные отношения оборвутся из-за его глупости (кто бы сомневался, что это именно его глупость, а не осознанное стремление к комфорту) — Я не Ахмар. Мёртвые боги погребены под столпами Селестии, там им и место. Стоит секретарю склониться чуть ниже, и длинная прядь у левого виска касается чужого лица. Нахида всматривается в густые локоны оттенка лунного отражения, в двухцветные радужки, смешавшие в себе охру песчаных дюн и изумруды оазисов, в прямой острый нос и тонкие губы. В широкие сильные плечи и невероятно изящные длинные пальцы, унизанные кольцами, — и слышит методичное перебирание струн сетары и плеск гранатового вина, когда Дешрет поднимает тост в её честь. — Набу уснула в гробнице, но Набу вернулась к нам. Придет черёд и Ахмара... Аль-Хайтам не дослушивает. Он вообще редко дослушивает или даже в принципе слушает, когда ему неинтересно. — Не обманывай себя. Набу Маликата мертва. Кави идёт своим путем. Малая властительница Кусанали видит в нем перерождение аль-Ахмара, но ошибается, ведь аль-Хайтам не позволял себе идти на поводу чувств — не после Кавеха, не после их ссоры, не после сотен часов непривычной тишины. Секретарю нравится его жизнь, он не ищет перемен, потонувших в сетях тёмного знания, в реках крови нового мира: всё, что нужно, у него уже есть. Великий Мудрец и Великий Глупец не одно и то же. — Подумай об этом. Если Ахмар объявится, будет ли он Ахмаром?