мы встретились в воскресенье или во вторник

you bleed

but still blow on my scratches

      Ранним праздничным утром Стэн решает, что было глупо с его стороны вот так звать Ксено в гости. Словно все события прошедшего вечера происходили не с ним, а с кем-то другим, кем-то более счастливым. И оно понятно, ведь, он закончил то, что планировал, а после всегда наступает убаюкивающее облегчение, которое, к сожалению, не задерживается надолго.       Хотя, Стэн всё ещё чувствует, как неуловимо что-то изменилось, как тонкий отчаянный первый луч пытается пробиться сквозь грозовые тучи.       Снайдер решает, что надо хотя бы подарок другу подготовить, и почему не додумался об этом раньше, а с другой стороны — когда? Он только вчера под ночь и позвал его под влиянием момента, не ожидая, что Ксено согласится и сорвётся незнамо куда и незнамо зачем.       Уингфилд же легко мог отказаться, предложить встретиться, когда Стэн вернётся, а не бросать всё и мчать в другой город. Получается, Ксено и сам хочет провести рождество со Стэном? Снайдер трясёт головой, отгоняет начавшие слетаться мысли — надо переставать надумывать, пытаться понять. Это же Ксено, он всегда какой-то не от мира сего, зачем Стэн пытается анализировать его поступки? Только себя загружает лишним, ей богу. Сам же осознал, что главные враги людей — их мысли, так почему продолжает изводить себя тем, что всё равно не сможет решить самостоятельно?       Раз Ксено сказал, что приедет, потому что Стэн его позвал, значит, это и есть ответ, и единственная причина, по которой он едет.       Снайдер ставит кружку с недопитым кофе в раковину, поднимается к себе в комнату, чтобы переодеться, хватает со стола телефон, ключи и сигареты, пишет для ещё спящей Энн записку, что уходит, оставляет на кухонном столе, накидывает куртку и выходит из дома.

i remained too much inside my head

and ended up losing my mind

      Стэн понятия не имеет, что дарить Ксено. Из его увлечений он знает лишь интерес к физике и астрономии, что совершенно вгоняет в ступор с выбором подарка — энциклопедию? редкий трактат о космосе? — и алкоголь. Купить ему ящик пива? Или дорогой коньяк? Какой марки? Стэн, хоть и работает в баре, не особо разбирается в изысканных сортах, для него любой сорт достойный, если достаётся бесплатно.       Проходит вдоль разных магазинов, провожает скучающими взглядами обклеенные праздничной мишурой и искусственными снежинками витрины, ищет что-то конкретное без конкретики. Словно сердце само подскажет, когда он увидит нужное, прострелит душу, мол, это именно то, что ты ищешь. Сам не знает, почему ему так важно подарить другу что-нибудь, просто отчаянно хочется оставить ему частичку своей души — смотри, я подумал о тебе и купил эту безделушку, пусть она теперь напоминает тебе обо мне и моей ребяческой дурашливости.       Заходит в какой-то случайный магазин без какой-либо цели, просто прошвырнуться по рядам, телефон вибрирует в кармане сообщением, отрывает Стэна от глупого шатания.       "Спишь?"       Ксено будто чувствует, даёт о себе знать, Стэн дёргает уголком губ, несколько раз перечитывая понятное и с первого слово, открывает контакты и нажимает на вызов. Сердце глухо отдаётся дрожью по всему телу, и Снайдер резко понимает, что с ним начинает твориться, едва поднеся телефон к уху — смотрит тупо перед собой на какие-то разбросанные по полкам наборы новогодних носков, а в голове туман оседает осознанием своей наивности.       Оу, так вот, как оно получается.       — Доброе утро, — вырывает из мыслей голос Ксено, сменивший гудки, и Стэн теряется, не готовый к стольким проблемам сразу. — Ты спал вообще? Восемь утра, а я уже слышу, что ты где-то шароёбишься.       — Я просто грамотно распоряжаюсь своим временны́м ресурсом, — выдавливает привычный ответ Стэн. — А ты чего так рано?       — К тебе, придурошному, выезжаю, — фыркают в ответ, и Снайдера корёжит с мягкости тона фразы, что должна бы обижать. — Или ты вчера такой разговорчивый и весёлый был, потому что напился и сейчас не помнишь ничего?       — Помню-помню, я не пил вчера. Ну, одно пиво не считается.       — Так алкоголизм и начинает развиваться.       — По себе судишь?       — Ой, завались, Стэнли Снайдер, — на стороне Ксено что-то хлопает и пищит, но Стэн не успевает спросить. — Я чего хотел-то, — тараторит друг, — вам купить по пути чего-то надо? А то неловко как-то с пустыми руками, а я вчера не успел ничего приготовить. Взял шампанское, конечно, но, может, вам что-то нужно ещё?       — Себя довези, и всё нормально, — улыбается на заметную нервозность парня Стэн. — Мама сегодня будет готовить, а раз ты уже выезжаешь, значит, тебя тоже запряжём помогать. Тебе ехать часа три, при хорошем раскладе.       — Какие твоя мама цветы любит?       — Эм, не знаю? — задумывается Снайдер, понимает, что ни разу не слышал от Энн какого-то восхищения от букетов. — Кактусы?       — Ты — кактус. Я серьёзно, — цокает Ксено, явно закатив глаза.       — Да не знаю я, говорю же. Не запаривайся с этим, шампанское взял — уже хорошо.       — Тебе лишь бы выпить.       — Будто сам не такой.       — Христа ради, Стэн, хватит препираться, — устало выдыхает, отчего Снайдеру кажется, что он где-то рядом, опаляет дыханием ухо, и содрогается от столь живого ощущения. — Мне неловко знакомиться с твоей мамой без подарка.       — Кактус — это всё, чем я могу тебе помочь в данном вопросе.       Ксено ещё ругается пару минут, Стэн невнимательно слушает, наслаждается лишь голосом из динамика, что материт его на чём свет стоит.       Снайдер проходит вдоль рядов, просматривая ассортимент магазина, останавливается взглядом на красном лонгсливе с надписью "Merry Drinkmas", вспоминает домашнюю всратую футболку Ксено, думает, что он бы оценил такой подарок, но это не то самое, просто прикольное и забавное.       — Ладно, сам разберусь, у меня есть время подумать, пока еду, — заканчивает свою тираду Уингфилд, Стэн успевает забыть, что они всё ещё на телефоне, воспринимая фоновый голос друга как данность. — Давай тогда, до встречи.       — Ага, — не успевает ответить Снайдер, как Ксено уже сбрасывает звонок. Стэн глупо пялится в экран, вздыхает и убирает его в карман.       Ему надо подумать и осознать. Хотя, что тут осознавать-то? И так всё яснее самого яркого дня. Стэн выходит из магазина, пробирается сквозь заходящих в торговый центр людей, вываливается на улицу серой массой в своей серой куртке, отходя чуть в сторону, достаёт сигареты.       С неба начинают танцевать по воздуху первые снежинки, с каждой секундой собираясь во всё бóльшую и бóльшую толпу, пока не заполоняют последним реверансом весь асфальт. Стэн вытягивает открытую ладонь, ловит ею танцоров посреди песни, не даёт выйти на последний поклон.       Следит, как снежинки тают от контакта с тёплой кожей, хочет растаять сам.       Словно ему нужно было приехать в Хартфорд, чтобы врезаться в правду. Сказать последнее "прощай", чтоб развернуться и, улыбнувшись, услышать "привет". Только вот, что с этим делать теперь, он не знает. Не собирается и отрекаться от своих чувств, не собирается изводить себя до изнеможения, роясь в них, он уже прошёл в своё время кризис ориентации, так что он принимает и соглашается — зачем лишний раз ковырять рану? Уже не исправишь, не зашьёшь без нитей, шрам останется в любом случае, только выбор теперь за ним — влюбиться в этот шрам или считать уродливым и мечтать никогда не получать. Стэн не видит смысла его отрицать — получил, однозначно, и не кажется таким серьёзным, чтобы через него вытекла вся кровь.       Даже не задумывается, как так получается, словно это всегда оставалось вопросом времени, что-то изначально ёкнуло, не в первую встречу, но во вторую точно. Сам сделал первый шаг тогда, протянув незнакомцу бутылку. Яблоко раздора, двигайся, тебе на замену приходит пиво мира. Это оказывается очевидной ловушкой, в которую он попадает уже чисто из принципа, и Стэн усмехается в белоснежную даль.       Телефон снова звонит, но на этот раз на экране высвечивается имя Луны.       — Какие люди мне звонят, — мягко приветствует Снайдер, принимая вызов.       — Конечно, всё самой приходится, ты ж не пишешь, не звонишь, — нежно журит подруга. — Как ты там?       — Охуеваю со своей дурости, — выдыхает последнюю затяжку и собирается возвращаться обратно в магазин, чтоб не замело таким разразившимся снегопадом.       — Ты всегда это делаешь.       — Сейчас особенно.       — Что-то случилось? — сразу же спрашивает Луна с нескрываемой обеспокоенностью.       — Ничего такого, о чём стоило бы волноваться, — Стэн не уверен, что сейчас стоит делиться с ней своими выводами. Начнутся расспросы, на которые он пока не готов отвечать, сам толком не понимает.       — Ты каждый раз так говоришь, а потом случается пиздец, — негодует девушка.       — В этот раз всё действительно не критично, — заверяет её Снайдер, сворачивая в первый попавшийся на пути магазин. — Кстати, ты бы что подарила другу, у которого из увлечений только наука и бухло?       — О, ты в торговом центре? — оживляется Райт, Стэн устало трёт переносицу, не понимая, зачем поднимает этот вопрос. — Кому выбираешь? Хотя, я угадаю, — слышатся нотки ехидства на том конце провода, отчего Снайдеру хочется завыть в потолок, не обращая внимания на окружающих людей. — Ксено?       — Мне стоит отвечать?       — Нет.       — Тогда, Ковальски, варианты?       — Он твой друг, тебе лучше знать.       — Если бы оно так работало, было бы славно, — Стэн уже думает о том, чтобы пойти в зоомагазин, чтобы купить что-нибудь для Дурки. Ну, или комбинезон для чихуахуа, желательно, человеческого размера, просто прикола ради, чтоб не зазнавался.       — А чего ты так рано утром выбираешь? Ты же вообще в Хартфорде до завтра.       — Ну, так получилось, что он сегодня к нам приедет отмечать, — неловко тянет Снайдер, проводя пальцами по затылку.       — Это как же так получилось? — сдерживает порывы засмеяться Луна, Стэн выдаёт самую абсурдную мысль.       — В результате спонтанных необоснованных рефлексий по поводу нереализованных интеллектуальных амбиций и внутренней энтропии, зависимой от внешних факторов, — откуда слова только такие знает, сам задаётся вопросом. Луна на той стороне молчит, после чего перестаёт сдерживаться и громко хохочет.       — Бухал что ли?       — Да господи, не пью я, не пью! — всё же тоже тихо посмеивается Стэн. — Просто вчера психанул сильно, а потом какая-то эйфория накатила, мы созвонились, он сказал, что отмечать не с кем, ну и я сдуру ляпнул, чтоб приезжал. Я не думал, что он согласится.       — Дорогой, он за тобой на край света побежит! — иронизирует подруга и продолжает. — По секрету, мне кажется, что ты ему нравишься.       — Чего? — это утро когда-нибудь прекратит его удивлять и загонять в очередной экзистенциальный кризис?       — Ну, сам подумай, — рассуждает тем временем Луна. — Ты его единственный друг-ровесник, он — социально неадаптированный парень, который общается только с тобой, девятилетним ребёнком и преподом, сидел с тобой круглые сутки, пока ты валялся с температурой, переживал за твоё состояние, постоянно на тебя смотрит, как преданная собачка, только хвостом не виляет, да ещё и готов сорваться и поехать в другой город в праздник.       — И что? Типа, это должно меня навести на мысли, что я ему нравлюсь? Может, как ты и сказала, для него я единственный друг-ровесник, поэтому он просто считает, что для дружбы это нормально?       — Он не тупой, Стэн, — цокает Луна, а Стэн всё ещё считает, что она преувеличивает масштаб трагедии. — А ты вот тупишь. Я, как девушка, тебе заявляю, у него к тебе чувства!       Стэн теряется, дыхание сбоит, а желание сейчас же кинуться под ближайший асфальтоукладчик затуманивает адекватное восприятие реальности.       — Ты бредишь, — выдыхает он, собирается как можно быстрее свести этот разговор на нет.       — Открой глаза и увидишь сам. И на себя заодно посмотри — такой же, — хмыкает Луна, но не настаивает. Снайдеру долго предстоит разгружать этот прибывший поезд загонов. Он настолько очевиден для всех, но сам осознал только сейчас? — Я, вообще, чего хотела-то, — спасибо, что вспомнила, думает Стэн. — Я уже позвонила Броуди, он согласился, короче, папа выкупил несколько билетов на Бродвейское шоу, поедешь с нами?       — Нихрена себе, — присвистывает Снайдер с неожиданности, отчего несколько посетителей магазина на него оборачиваются и качают головами. — Когда?       — В марте.       — А не рановато ли?       — Стэн, не тупи! Бродвей! Билеты разлетаются за пять минут.       — Что за спектакль хоть?       — "Моя прекрасная леди". Охренительный мюзикл, Стэн, соглашайся! — Луна теряет терпение, и Стэну становится смешно с неё.       — Да я давно согласен, просто хотел тебя позлить.       — Бесишь меня, — бубнит подруга, потом отрывается от телефона, что-то кричит, видимо, отцу, и возвращается. — Отлично, тогда, удачи с поисками подарка, я пошла!       — Стой, а сколько денег скинуть-то за билеты?       — Повторюсь, бесишь меня, — шипит девушка грозно. — Подарок от папы, с тебя присутствие и хорошее настроение.       — За первое не переживай, со вторым — как получится, — шутит Снайдер неловко — его всегда напрягает, когда кто-то платит за него, а уж тем более, когда платят много денег. Пивом-то они друг друга постоянно угощают, и это нормально, но такие подарки — перебор.       — Я тебя покусаю.       — Тихо-тихо, сардельтерьер.       — Всё, иди в жопу, Снайдер, — Луна сбрасывает звонок, когда Стэн начинает смеяться. Все его друзья — придурки, но он так благодарен жизни за их появление.       Стэн уже собирается выходить из магазина, ничего подходящего так и не найдя, думает действительно купить ящик пива и успокоиться на этом, но тут его внимание привлекает то самое. Не раздумывает ни секунды, берёт с витрины и бежит к кассе.       Ксено приезжает к двенадцати часам дня, звонит Стэну с просьбой выйти и помочь, Снайдер честно не понимает, какая другу требуется помощь, поэтому впадает в минутный ступор, когда Уингфилд открывает багажник машины и указывает на пакеты.       — Ты супермаркет ограбил? — скептично обводит взглядом содержимое Стэн. — Нет, серьёзно, ты нахрена столько всего притащил? Мама этим месяц питаться будет, так ещё и останется в запас.       — А минусы будут?       Стэн ничего не отвечает, тяжело вздыхает и забирает несколько пакетов в обе руки. Ксено делает то же самое, локтем захлопывает крышку багажника и плетётся за Снайдером в дом. Энн встречает их в коридоре, удивляется количеству принесённого и смотрит на парней с долей иронии.       — Здравствуйте, — вежливо здоровается Уингфилд, снимая с себя куртку. Стэн забирает её у друга из рук и вешает на крючок.       — Привет, — улыбается Энн, подходя к парню — тот только переминается с ноги на ногу и не знает, в какую сторону смотреть, чтобы пытаться игнорировать изучающий взгляд женщины. — Ксено, да?       — А Вы... — запинается и переводит глаза на Стэна, который не удосужился упомянуть имени матери, чтобы друг не выглядел странно при знакомстве с ней. — Миссис Снайдер? — делает попытку выкрутиться из положения, но получает только сдавленный смешок в кулак от Стэна, и мягкий хохот от женщины.       — Энн, — подсказывает ему лукаво она.       — Извините, — Ксено теребит свои пальцы, но Энн кладёт свою ладошку на них и разводит его руки в разные стороны, качая головой.       — Не нервничай, дорогой, веди себя как обычно.       Стэн прокашливается где-то на фоне и кивает сначала на пакеты, а затем в сторону кухни. Ксено намёк понимает и следует за ним.       — Так, я не был готов, что мне будет настолько неловко, — шепчет Снайдеру Ксено, разбирая продукты и выкладывая их на стол. — Твоя мама, безусловно, очень приятная женщина, но я не знаю, как разговаривать с ней.       — Ну, матом не ругайся, главное, а дальше она сама тебя разговорит, тебе только поддерживать диалог останется.       — Ты ей рассказывал про меня? Типа, не только про то, что я приеду сегодня.       — Как-то ты поздно спохватился расспрашивать, — хмыкает Снайдер и убирает зачем-то купленный набор для суши в ящик стола. — Рассказывал.       — Просто, когда ты позвал, у меня не особо возникала мысль, что я испугаюсь.       — Ой боже, какие мы нежные, — Стэн действительно забывает эту сторону Ксено, которую он показывал ему в начале их общения. И, если тогда она его раздражала до дури, то сейчас начинает казаться милой.       — Заткнись.       — Ах да, точно, на меня это теперь не распространяется, — Ксено смотрит на него его фирменным ты-меня-раздражаешь взглядом. — Ты как Дурку одну оставил дома?       — Я попросил Майю взять на пару дней, — Ксено достаёт из пакета упаковку сыра, затем ещё одну, и ещё — Стэн закатывает глаза и отбирает их, чтобы положить в холодильник, но Уингфилд достаёт ещё две. И все разные. — Чё смотришь так? Я не знал, какой вам нравится.       — И скупил весь стенд?       — Проблемы?       — У твоего кошелька, если только.       Они продолжают пререкаться и раскладывать продукты по местам, когда в кухню заходит Энн, забирая всё внимание подростков на себя. Она наказывает Стэну резать овощи, на что Ксено сдавленно хихикает, что овощ будет резать овощ, но замолкает, когда женщина впихивает ему самому в руки рыбу — Уингфилд сморщивается и старается держать её подальше от своего лица, а также тихо спрашивает у друга, есть ли у них кухонные перчатки. Стэн просит его меньше выёбываться и больше делать, но перчатки всё же выдаёт.       Стэн несколько раз выходит на улицу покурить, оставляя Ксено с Энн, чтобы привыкал, стоит рядом с домом по десять минут, смотрит на знакомую чёрную машину на парковочном месте, понимает, насколько странно она здесь выглядит — инородно и ненужно. Также, как и сам Ксено в жизни Стэна — их дружба ведь тоже сплошная несуразица, удерживаемая лишь странным рвением обоих не терять связь, необоснованная со стороны Уингфилда, принятая и понятая только сейчас Снайдером, но, впрочем, какая разница, если она уже случилась. Стэну даже на минутку хочется поблагодарить Эштона, ведь его стараниями их встреча произошла, но потом он вспоминает его последние слова и снова хочет завыть.       Они как хуёвая версия Ромео и Джульетты, в которой один умирает по собственной глупости, а второй не оказывается дураком, чтобы не ценить свою жизнь. И у Стэна нет этого юношеского максимализма, нет этой тяги к гиперболизации своих эмоций, чтобы ради человека накладывать на себя руки. Он не настолько любил Эштона, сейчас он понимает, что его просто завлекло внимание кого-то конкретно на нём, он перепутал возвышенные чувства с обычным желанием быть на первом плане в чьей-то жизни, и, если бы ситуация сложилась иначе, если бы слова Эштона оказались правдой, и у них могло быть какое-то будущее, он, может, и влюбился бы в него по-настоящему, да только вот сейчас уже не предскажешь это, не угадаешь, а осознание приходит слишком запоздало, чтобы можно было вернуть те потраченные нервы и месяцы забытия.       Стэн не считает, что его отпускает окончательно, просто больше не затягивается узел на шее сильнее, его всё ещё корёжит и мутит, но только из-за того, что сам себя вогнал в это состояние, в эту несмолкающую какофонию мыслей, разбавленных панихидой по спокойствию тварей, скрывающихся во тьме. Но он справится с этим, ведь Ксено верит в него, и из-за этого он хочет верить в себя сам.       Потому что сейчас он понимает свои чувства, понимает, что изначально любовь — она не о том, чтобы быть в центре его мира, она о том, как защитить этот мир любой ценой.       Вернуться после очередного перекура в дом Стэн не успевает — из распахнутой двери вылетает Ксено и радостно смотрит на него, затем тычет пальцем на снова начавшийся снегопад и переводит взгляд в небо. У Снайдера с такого вида друга расплывается дурная улыбка, а сердце раздирает болью за осознание, что Ксено радуется такому простому людскому настолько открыто и по-детски, потому что когда-то он мог быть этого лишён.       Уингфилд присаживается рядом с небольшим сугробом, насыпанном ещё с утра, начинает ковыряться в снегу краснеющими от минусовых температур пальцами, в расстёгнутой куртке и без шапки, и Стэну отчаянно хочется его укутать потеплее. Он накидывает другу на голову капюшон и бросает в руки купленные утром варежки, потому что он знает, как ощущается на коже холод этих рук. И ему не обязательно говорить, что это именно тот самый подарок, который он так глупо искал по всем магазинам, ведь выглядит несолидно и бестолково, не как что-то ценное, от чего захочется порадоваться, когда получишь. Но Ксено словно всё понимает и благодарит, надевает сразу же, и выглядит довольным полученным теплом, ярко-красное пятно шерстяного сразу выделяется на фоне тёмной одежды друга, и хочется верить, что всё было не зря.       — Снежок не лепится, — поворачивается на Стэна Уингфилд, показывая белый разваленный комок на варежках, смотрит в глаза расстроенным взглядом.       Это ты у меня нелепица, — думает про себя Снайдер, качая головой с мягкой улыбкой.       — Солью посыпь, — вместо настоящих чувств отвечает он.       — Точно! — и уносится в дом.

      на краю вселенной

края нет проблемам

вот тебе секрет: здесь никогда и не было света

      — Ты на серьёзных щах купил кактус? — обводит взглядом горшок с названным цветком Стэн. — Нахрена?       — Чтоб ты спросил, — закатывает глаза в ответ Ксено.       Стэн ставит на стол это недоразумение и смотрит на его человеческий эквивалент. Ксено складывает руки на груди и упорно молчит. Что-то таится в его взгляде, Стэн пока не особо понимает, что конкретно, и отводит первым глаза в пол, не может выдержать, не может не потонуть.       Становится тяжелее с осознанием природы своих чувств общаться с Ксено, да и слова Луны категорически не хотят покидать мысли, хочется хотя бы на секунду разрешить себе поверить, что она права, что Уингфилд может испытывать что-то тёплое ответное, хочется спросить напрямую, да только Стэн так не привык. Он боится ляпнуть что-то лишнее, переживает, что потеряет то немногое, что они каким-то чудом умудрились построить.       И никак не ожидает, что всё рухнет не от его руки, что неприятные тайны польются наружу.       — Мальчики, спускайтесь за стол! — зовёт их Энн с первого этажа.       Парни спускаются и заваливают женщину комплиментами за внешний вид — она переодевается к праздничному ужину, встречает их в кухне в длинном бирюзовом платье с воздушными рукавами, с собранными в пышный пучок светлыми волосами и лёгким макияжем глаз. Стэн галантно протягивает ей руку в небольшом поклоне, ведёт её к уже накрытому столу, Ксено подхватывает его настроение и услужливо отодвигает стул перед ней. И когда принцесса усажена, два придворных клоуна обходят с разных сторон стол и садятся напротив, не переставая шутливо кланяться друг другу.       Всё начинается радостно и тепло, непринуждённая атмосфера окутывает собой и располагает на милости, звон бокалов и заливистый смех смешиваются в единую какофонию, до одного до банальности простого вопроса, который не должен был прозвучать.       — А твои родители? — улыбается Энн, обращаясь к Уингфилду.       И Стэн буквально слышит, как трещит по швам этот мир.       Он, как в замедленной съёмке, поворачивает голову в сторону друга, замечая, что тот сразу напрягается, сжимает до побелевших костяшек вилку в руке и сверлит взглядом тарелку с недоеденной уткой. Стэн уже хочет попытаться перевести тему, вернуть то счастливое-беззаботное, но Ксено вдруг натягивает на лицо жалкое подобие улыбки и отвечает, скрывая изо всех сил разбитость.       — У них всё в порядке, они живут в Орегоне.       Стэн тянется под столом ладонью к чужому колену, норовя поддержать, успокоить, показать, что он рядом и может свести неприятное на нет, да только не знает, нужно ли это другу, и не успевает ничего сделать, когда Ксено резво подскакивает из-за стола, глухо извиняется и покидает комнату. Снайдеры провожают его неуверенным взглядом, Энн пугается от такой смены настроения, словно собирается что-то сказать и попросить прощения за столь неудобный вопрос, но Стэн поднимает ладонь, останавливая и качая головой. Уингфилд скрывается из их поля зрения, но стука закрытия входной двери не слышно — не ушёл окончательно, просто потерялся на время, и Стэн слышит этот немой крик о помощи.       Но не идёт за ним.       — Это... больная тема? — извиняющимся тоном спрашивает Энн, и Стэн, наконец, возвращается в привычный ход времени.       — Вроде того, — выдыхает он, устало зачёсывая волосы назад. — Сам не знаю, никогда не говорили об этом открыто. Но по некоторым реакциям я догадался, что лучше и дальше не затрагивать тему родителей.       — Господи, сказал бы заранее, я себя ужасно чувствую теперь, — топает по полу ногой женщина.       — Не подумал.       — Пойдёшь за ним?       — Нет, — откидывается на стуле Снайдер и смотрит стеклянно в потолок. — Думаю, ему надо немного побыть одному.       — Дорогой, — пересаживается Энн со своего места на освободившийся стул Уингфилда и кладёт ладошку на плечо сына. — Не равняй всех под себя, — Стэн переводит на неё взгляд. — Если тебе в таких ситуациях хотелось бы побыть одному, может, ему нужно, чтобы кто-нибудь пришёл. Чтобы был кто-то, кто соберёт по частям.       Стэн слушает и вникает в каждое слово, думает, что, действительно, даже когда хочется побыть одному, одна часть тебя всё равно нуждается в ком-то рядом, ненавязчиво и мимолётно, но просто иногда никто не приходит на помощь, от того и появляется эта ужасная ноющая боль в груди, когда понимаешь свою ненадобность.       Потому что Ксено никогда не хотел оставаться один, у него просто никогда не было того, кто не уйдёт.       Поднимается на второй этаж — думает, друга надо искать либо в ванной, либо в своей комнате, так как Ксено вряд ли пойдёт куда-то ещё. Стэн стучится в дверь своей спальни, приоткрывает слегка, замечая за рабочим столом Уингфилда, склонившегося на сложенные руки.       — Можно? — спрашивает Снайдер, сам не понимая, что конкретно ему "можно".       — Это твоя комната, — немного хрипло и тихо отвечают ему.       — Если тебе нужно посидеть в тишине, я уйду.       — Останься.       Стэн заходит в комнату, разваливаясь мелкой крошкой от этого надрывного "останься", садится на кровать и не знает, стоит ли ему что-то говорить. Ксено молчит, Стэн молчит тоже, старается не смотреть на друга, что так и не двигается, продолжает лежать лицом уткнувшись в руки, спина его напряжена, и Снайдер чувствует каждый выпирающий мускул кончиками пальцев, ему даже не обязательно дотрагиваться.       Ксено всегда находил, что сказать, как попытаться поддержать, когда Стэн ломался у него на глазах, но сам он не имеет ни малейшего понятия, чем утешить друга. От своей бесполезности в тяжёлый для Ксено момент хочется выблевать лёгкие, чтобы не было так сложно дышать.       — Прости, что испортил вам праздник, — слышится со стороны Уингфилда неразборчивый шёпот.       — Ох, заткнись, не извиняйся, — Стэна корёжит, но он старается держать свой голос ровно. — Ты прости за такой вопрос, мама не хотела тебя задеть.       — Я знаю.       И снова замолкает, теряется в минутах. Стэн тянется к окну, открывает — нужен свежий воздух, нужно проветрить эту сгустившуюся печаль, нужно им обоим попытаться вдохнуть полной грудью. Он понимает, что губы колет желанием покурить, чтобы просто занять себя чем-то, чтобы не давило на виски так ужасно тишиной, встаёт с кровати и пересаживается на край стола — так удобнее высунуться в окошко, не прокуривая целиком комнату, — голова и руки Ксено теперь слишком близко к бёдрам Стэна, но это не те мысли, которые должны заполнять его голову, сейчас не то время, не тот настрой.       Стэн поджигает сигарету и шумно вдыхает, затягивается долго и тошно, позволяет дыму осесть на лёгких и мерно выдыхает в синеву.       — Я хороший человек?       Вопрос слетает с чужих губ, отбивается от стен и вылетает в окно, ловит за тонкие нити седой дым, сбегает за ним, и Стэн медленно поворачивает голову в сторону друга, который смотрит на него безжизненно. Тёплый свет уличных фонарей играется по его скулам, очерчивает каждый изгиб, добирается до черноты глаз и не освещает их — они погасли, словно и не горели никогда. Стэну не хочется в них смотреть сейчас — это неправильно, несправедливо, они не должны быть такими пустыми, в них должны зарождаться звёзды и строиться галактики, а не разбиваться о скалы чёрные дыры.       — Думаю, слишком, — честно отвечает Снайдер, снова затягиваясь. — А ты сам как считаешь?       — Не знаю, — Ксено говорит на грани слышимости, но Стэн считает это правильным. Такие разговоры должны оставаться где-то между реальностями, чтобы потом нельзя было доказать, происходили ли они на самом деле или просто были игрой больного рассудка. — Я делаю много херни.       — Ты делаешь дохера прекрасного. Я с тебя каждый раз в ужасе и восторге, в ахуе с твоей неординарности. Ты думаешь, что делаешь херню, но эта херня замечательная.       — Ты не знаешь же ничего обо мне, как ты можешь так уверено говорить?       — Мне этого достаточно, чтобы сделать такой вывод. Мне не нужно знать абсолютно всё, чтобы быть уверенным в том, что ты не плохой человек. Да, ты косячишь иногда, да, бывает, ты проёбываешься, но это натура человеческая такая, ты не можешь быть идеальным, — Стэн выбрасывает окурок щелчком пальцев куда-то на асфальт и поворачивается, наконец, к другу лицом. — Ты не идеальный, и от этого настоящий. А быть настоящим лучше, чем быть просто хорошим.       — Думаешь, я настоящий? — усмехается ледяным Ксено, и этот тон пробегает мурашками по позвонкам, оттанцовывая на каждом. — Может, я тебе такую маску показываю, чтобы ты так считал.       — И нахера оно тебе надо? — Стэн не хочет верить в эти слова, он чувствует, что это провокация — или же просто Уингфилд слишком хороший актёр.       Ксено молчит, пилит своим безжизненным взглядом, словно на самом деле за ними нет ничего, кроме всепоглощающей темноты. А затем резко выдыхает и опускает глаза в стол.       — Ты прав, нахуй оно мне не надо пытаться притворяться кем-то другим, — мычит он без каких-либо эмоций в голосе.       — Клоун.       Ксено ничего не отвечает, и Стэну становится не по себе — настолько поглотила эта ситуация, что даже привычные пререкания теряются где-то в ней. Стэн собирается спрыгнуть со стола, но не может себя заставить — он так близко к Уингфилду сейчас. Почему-то только в моменты, когда кому-то из них невероятно плохо, расстояние сокращается, словно никогда не было, но стоит только закрыть глаза и перешагнуть давящее, они снова потеряются по разным сторонам.       — Я не видел их уже шесть лет, — признаётся Ксено, наконец. — И не собираюсь.       — Ты можешь не продолжать, если не хочешь, — заверяет Стэн, но на самом деле ему хочется, ему важно узнать эту часть жизни друга, но он не может себе позволить вот так влезать в травмирующее.       — Для меня семья — Бьякуя с Сенку, — будто не слышит его Уингфилд, продолжая бросаться обрывками фраз. — Но я не могу к ним вот так вот лезть, не знаю, как они ко мне относятся на самом деле. Вот и занялся этой хуйнёй с наркотой, чтобы Бьякуя меня не тащил на своём горбу — какой-то левый пацан вообще, нахрена он за меня впрягся тогда, я не понимаю, — Снайдер не знает, о чём конкретно говорит друг, но молча слушает, запоминает каждое слово, а Ксено продолжает бубнить признания, словно не понимает, что находится не один, что говорит не сам с собой. — Сгнил бы под мостом каким-нибудь, как и планировал, на радость уёбку. Может, хоть тогда бы про меня вспомнил, когда из морга бы позвонили, — Стэну становится неприятно до дрожи на этих словах, но он продолжает тихо ждать, когда друг придёт в себя. — Не вспомнил бы, даже бы не стал думать о такой грязи, как я.       Снайдер не уверен, что ему действительно можно это слышать. Ксено выглядит загнанно и не здесь, Стэн теперь вообще не знает, точно ли друг говорит с ним, или он разговаривает сам с собой, находясь в своём мире. Вспоминает пустоту глаз, которыми друг на него смотрел, и понимает, что он не видел его, он смотрел в никуда. Потому что такой взгляд только у слепых, в котором не видишь ничего, и от этого становится страшно — живой человек, но неживые глаза.       — Бесполезный-бесполезный-бесполезный-бес... — Ксено не замолкает, шепчет ужасы про себя, теряется сам в себе и в своём сознании, убивается в агонии бесконтрольного разума, начинает короткими ногтями царапать себя по предплечьям, будто хочет содрать с себя кожу целиком. — Пошёл он нахуй, я докажу...       Стэн не выдерживает, он не может это больше слушать, Ксено не может продолжать нести этот бред — это не он, это не его слова и не его действия, они не могут быть его, — хватает друга за запястья, отрывая от покрывающихся тонкими розоватыми линиями рук, прижимает к своим коленям одной ладонью, а второй бьёт пощёчиной по лицу. Уингфилд замолкает, но всё ещё не осознаёт реальность, смотрит куда-то в левый бок Стэна, не видит, не моргает.       Минуты тянутся, Снайдер продолжает удерживать руки друга на себе, ждёт какой-то реакции, какого-то узнавания. Но Ксено не поднимает на него лицо — только падает всем весом на Стэна, вырубается, словно садится батарейка, не двигается и едва слышно сопит куда-то в бедро.       Снайдер глупо пялится на мгновенно заснувшего друга, пытается осознать произошедшее — не получается. Это как дурной сон, каких у него было бесчисленное количество, и ватность сознания такая же, как после них, и опустошение. Стэн осторожно сползает по столу, разворачивает на себя стул Ксено, поднимает его и укладывает на свою кровать — смотрит на спокойное лицо друга, будто ничего не происходило последние полчаса, будто Стэн надумал себе и словил галлюцинацию, а теперь просто не понимает этого разлома реальности. Накрывает его пледом и выходит из комнаты.       Энн спрашивает, всё ли в порядке, и Стэн убеждает её, что да — когда на деле нихрена не в порядке, что-то странное и страшное происходит в жизни его друга, о чём он не имеет ни малейшего представления, кроме того, что это как-то связанно с семьёй. Для него теперь Ксено видится Вилли Вонкой, который не мог нормально выговаривать слово "родители" из-за детской травмы, только там персонажа раскрыли и позволили двигаться дальше, а здесь находится реальная жизнь и реальный человек, и его история таится за занавесом, который не положено поднимать.       Стэн просит маму забыть об этом инциденте, и женщина не против, хоть ей и беспокойно за этого парня, которого она видит первый раз. Они допивают шампанское в неловкой тишине, затем Стэн помогает матери убрать остатки ужина в холодильник, забирает из него ещё одну бутылку вина и выходит на улицу проветриться.       Почему, когда всё начинает более или менее налаживаться, случается какой-то абсолютный пиздец, с которым не знаешь, что делать? И ладно бы оно происходило с тобой, ты уже привыкаешь и примерно представляешь, как себя вести, но это случается с близким человеком, реакции которого предсказать невозможно.       Стэн делает первый глоток и морщится, не ожидая после сладости шампанского этой сухости вина, смотрит на чёрный фольцваген — этот город притягивает тех, у кого что-то болит. Надо валить и не оглядываться, сбегать от проблем и от себя, да только догонят в любом случае, навалятся своим весом и раздавят к чертям. Стэн садится на морозные ступени перед дверью, выпивает ещё.       Думает, что Ксено сильный — такая простая мысль, что греет где-то под рёбрами и вызывает намёк на улыбку, — он такой же побитый и разрушенный, но он не даёт этому властвовать над собой, он умудряется жить и радоваться этой жизни, старается перебивать плохое чем-то хорошим, как тот же самый снег пару часов назад. Такое привычное дело, стабильное для зимы — все считают это чем-то обычным, чем-то само собой разумеющимся, никто в сознательном возрасте уже и не искрится неподдельным счастьем, когда он начинает идти, только дети или такие же разбитые взрослые, и от этого осознания хочется, чтобы снег шёл вечно, чтобы видеть эту невинную улыбку и горящие свободой глаза.       И Стэну страшно — страшно, что этот вечер засядет у него в памяти, в памяти Ксено. Что он замкнётся и отдалится, не захочет выглядеть каким-то не таким, надумает, что похерил праздник для Стэна и его матери, затеряется в своих переживаниях также, как потерялся Снайдер.       Дверь распахивается и ударяет Стэна по спине, отчего тот закашливается и сдавленно мычит, оборачивается резко назад — Ксено смотрит на него с долей непонимания и извинения, прикрывает дверь и садится рядом.       — Прости, живой?       — Разочарован?       — Ты чего тут один сидишь? — спрашивает, тянется рукой к полураспитой бутылке вина.       — Воздухом дышу, — Стэн переводит взгляд с друга обратно к небу.       — Холодно сидеть.       — Ну так иди в дом, — закатывает глаза — пытается вести себя как обычно, не знает, когда бомба рванёт.       — Когда я уснул?       Стэн не понимает, Ксено пытается делать вид, что ничего не помнит, или действительно его сознание решает заблокировать травмирующее. Смотрит на друга, пытается по лицу определить уровень его пиздежа, но не видит и тени неловкости.       — После ужина, — отвечает вроде и правду, но не полную, не знает, как пройти по этому минному полю.       — Странно, шампанское что ли в голову ударило? — задумывается Ксено, глядя на бутылку вина в своей ладони — в варежках, подаренных Стэном пару часов назад. Они греют другу руки, и греют душу Стэну.       — Да, меня тоже подкосило с него, — Уингфилд кивает на его слова и делает глоток, Стэн прослеживает это движение, старается не задерживать взгляд на дёрнувшемся кадыке — снова в расстёгнутой куртке. — Я думал, тебя до утра срубило.       — Я даже не помню, как это произошло. Как я в комнате вообще оказался?       — Встал и ушёл, — Стэн не хочет врать, не хочет притворяться, ему неприятно с себя же, но это ради Ксено, утешает он своё сердце.       — Блин, неловко, мы же разговаривали так хорошо с твоей мамой, — ноет Уингфилд себе в перчатку и отдаёт Снайдеру вино. — Надеюсь, она не посчитала меня странным и алкашом?       — Ты и есть странный и алкаш.       Ксено бьёт его кулаком в плечо вместо ответа.       — Всё в порядке, мама так не считает.       — Хоть кто-то в твоей семье адекватный.       И вроде говорит так легко, но у Снайдера слишком свеж в памяти тот бред, что срывался с губ Ксено ранее. Хочется расспросить и узнать, но переживать второй раз подобное он не может позволить ни себе, ни ему.       — Кстати, а вы вдвоём живёте? — спрашивает Уингфилд неожиданно для Стэна. Снайдер, если честно, думал, что тема родителей табу и не имеет права упоминаться в присутствии парня.       — Да, а что?       — Просто интересно стало, — пожимает плечами. Стэн делает размашистый глоток. — Интересно было посмотреть на твоих родителей, — о да, Стэну бы тоже было интересно, но он старается молчать.       — Могу фотку отца показать, если надо.       — Я видел, у вас в гостиной стоит рамка — догадался, что это Энн с твоим отцом, — Ксено кутается в куртку сильнее. — Расскажешь про него? — едва слышно и надломленно, но не до подступающей паники и ужаса — с желанием узнать побольше, послушать истории, каких сам не смог собрать.       — Он был военным, — Стэн хлопает себя по карманам в поисках сигарет, но вспоминает, что оставил их в комнате — Ксено замечает его движения и протягивает пачку, видимо, догадался, взял с собой, когда проснулся. — Честно, я не помню его вообще, мне года два было, когда он погиб. Если хочешь послушать про отца, то лучше у мамы моей спроси, она больше расскажет.       — Как он погиб? — Ксено подсаживается ближе, то ли мёрзнет настолько, что пытается приблизиться хоть к какому-то источнику тепла, то ли считает, что Стэну снова может поплохеть от воспоминаний — Снайдер усмехается сам себе, словно это только ему тут нужна поддержка.       — Гражданская война в Либерии, — выдыхает вместе с дымом Стэн. — Повстанцы совершили рейд на Боми, осадили некоторые населённые пункты. Отец должен был со своими войсками отбить один из городов, но его застрелили — мама говорит, что его тело нашли только на третий день, когда уже разбомбили всё к херам, под землёй и осколками где-то, даже не узнали сначала, хоть и кто-то из его близких сослуживцев обнаружил. Только по фото в его внутреннем кармане опознали — на нём мы с мамой были, — Стэн рассказывает и не чувствует, что говорит о ком-то родном. Не потому, что он не любит отца, а потому, что он просто не знает, как его любить. Если бы не фотографии, расставленные по всему дому, он даже не знал бы, как Мартин выглядел.       — Тяжело, наверное? — Ксено укладывает голову Стэну на плечо, и Снайдер не понимает смысла этого жеста — если только не довести его до инфаркта своим неведением о прорастающих чувствах.       — Нет? — Стэн собирается пожать плечами, но тогда Ксено может разорвать этот маломальский контакт, а этого не хочется. — Говорю же, я его не знал, считай.       Уингфилд не отвечает и не спрашивает больше ничего, продолжает лежать на плече Стэна, смотрит куда-то по крышам соседних домов и мелко дрожит. И как бы Стэну не хотелось продлить этот момент, он всё же не эгоистичная тварь, да и предшествующие события всё ещё оседают пеплом в голове — сейчас не лето, и они не влюблены в счастливые моменты, чтобы проводить вечера таким образом.       — Пойдём в дом, ты замёрз, — тихо выдыхает он.       — Давай ещё немного так посидим, я нормально.       — Расскажешь своему носу покрасневшему, — Стэн поднимается первым и протягивает руку Ксено. Тот смотрит на него с долей осуждения и разочарования, но принимает помощь и встаёт следом.       Хорошие воспоминания не должны доставаться за сломленность.

кто-то сегодня врежется в правду

и не доедет до завтра