мы встретились в воскресенье или во вторник

and in the middle of my chaos

there was you

      Они уезжают на следующее утро, Энн провожает их до машины, нагружает разными вкусностями, которые наготовили прошлым днём, обнимает каждого из парней, задерживаясь с Ксено чуть дольше — утыкается лицом ему в ключицы под расстёгнутой курткой, сжимает крепко, затем целует в обе щёки, как своего сына, треплет по светлым волосам без шапки. Уингфилд машет женщине своей ладонью в ярко-красной варежке и улыбается тепло и светло, и Стэн вместе с матерью дружно не понимают, как такой лучезарный человек умудрился погаснуть за считанное мгновенье от одного вопроса — когда солнце взорвётся и мир поглотит тьма, последним воспоминанием будут его пустые глаза.       Уингфилд заводит машину и включает свой плейлист — Стэну нравится до одури, но Ксено делает тише, словно намекает, что музыка, конечно, крутая, но услышать голос друга ему будет приятно не меньше.       — Не хочешь выпить, когда доберёмся? — спрашивает Ксено, выруливая на пустынную дорогу.       — У меня смена в баре вечером, — Стэну хотелось бы, очень хотелось проводить с другом больше времени, врываться в его мир отчаянно и болезненно, но, к сожалению, обязанности никто не отменял. — Но можешь приходить, налью тебе что-нибудь, я ж обещал.       — У тебя в новый год есть смена?       — Если ты хочешь предложить какую-нибудь авантюру, я с неё сольюсь.       — Как непрофессионально, — цокает друг с ухмылкой. — Но да, я хотел тебя попросить мне помочь.       — Чем?       — А ты сначала согласись, а потом я скажу.       — Звучит сомнительно.       Ксено загадочно улыбается, не отводит взгляд от дороги, и Стэн уже собирается согласиться, когда телефон разрезает долгожданную спокойную атмосферу звонком. Парень тянется в карман куртки, извиняется перед другом, и принимает вызов.       — Да, дорогая? — мягко здоровается он с Луной — потому что девушка вызывает только тёплые чувства. Даже если Снайдер будет ненавидеть весь мир и ругаться на каждого, то одно слово подруги успокоит его, вызовет улыбку и растопит ледяное сердце.       — Привет! — весело отвечает ему Луна — всегда заражает своим настроением. — Ну что, как там ваш семейный праздник прошёл? — голос её искрится ехидством, но Стэну становится сразу не по себе. Бросает мимолётный взгляд на друга, ловит неприятные мурашки от воспоминаний по плечам, отвечает немного загнанно.       — Нормально. Потом подробнее расскажу, сейчас просто мы в машине едем, не очень удобно разговаривать.       — О, у тебя сегодня личный водитель? Смотри, привыкай, — хихикает она.       — У тебя новый повод для стёба надо мной?       — У меня каждый день — новый повод стёба над тобой. И вот когда вы встречаться начнёте, ой, как я отыграюсь.       — Может, начнёшь что-нибудь хорошее про меня говорить?       — Я будущее предсказываю, а не меняю.       — Тогда разочарую тебя, твоё предсказание не сбудется, — к сожалению.       — Вот помяни моё слово, Снайдер. Если тупить оба не будете, даю месяц — и, вуаля, вы официальная парочка.       — Давай не будем об этом, господи, — Стэну очень неловко говорить о таких вещах, так ещё и рядом со своей влюблённостью. Приходится контролировать свою речь. Да и Луна как-то сильно верит в свои же слова — Стэну бы её веру. Вроде, не было никаких предпосылок, а теперь, видимо, не отделаешься — подруга явно намерена заставить его действовать.       — Дома поговорим, — смеётся девушка, и Стэн улыбается этой дурости. — Короче, я приезжаю второго числа, сегодня, вот, определились в итоге. Броуди тоже, но чуть позже меня. Итак, мой план прост и ясен: мы все идём отмечать новый год в караоке.       — Ты за что меня так ненавидишь? — трёт переносицу пальцами Снайдер.       — Караоке — классная тема. И Ксено своего зови. Я Джоэла позову. Броуди тоже с кем-то нас хочет познакомить, но молчит, зараза, — негодует девушка, а Стэн, наконец, понимает, что за "важные дела" каждый раз случаются у их друга.       — Мы ж сопьёмся раньше, чем доползём до караоке такой компанией.       — Пока не вижу причин отказываться.       — И кто будет вести данное мероприятие?       — Этанол и судьба! Всё, давай, приглашай Ксено вот прям сейчас, а я пошла позвоню Джоэлу, предупрежу. Люблю-целую, пока!       — И я тебя, солнц, — Луна сбрасывает, и Стэн тяжело выдыхает. Поворачивается на Ксено, который продолжает спокойно вести машину и словно не слышит мир вокруг. — Второго числа в караоке идём.       — Это ты своими планами делишься или меня перед фактом ставишь? — они останавливаются на светофоре, и Ксено поворачивается к Стэну лицом.       — И то, и другое, — отводит взгляд Снайдер. — Если хочешь, конечно.       — А твои ребята не против моего присутствия?       — Луна мне буквально прямым текстом наказала позвать тебя.       — Странно, я думал, я ей не понравился, — отворачивается, когда загорается зелёный, нажимая на газ.       — Так и было, — пожимает плечами Стэн. — Но она пересмотрела свои взгляды, и просила передать, что ей стыдно за то своё поведение, она просто сильно волновалась за меня. Так что, теперь ты не враг народа номер один.       — Как жаль, — разочарованно тянет Уингфилд. — Мне привычнее, когда меня ненавидят.       — Я заметил, — хмыкает Стэн, но одёргивает себя, почувствовав странный взгляд друга. — В общем, ты пойдёшь?       — Я не очень хорошо пою, если честно.       — А мы прям соберёмся оперные певцы, — Стэну хочется закурить, но он помнит запрет Ксено на курение в его машине и разочарованно стонет.       — Хорошо, раз вы приглашаете.       Это "вы" так режет слух Стэна, но он старается не подавать вид. Приятнее слышать "ты приглашаешь", "ради тебя", и это поганое собственническое чувство, он уверен, не доведёт его до хорошего. Если его так уже ломает на простых словах, что будет дальше? Какова вероятность не похерить устоявшуюся дружбу и не разбиться об отказ?       — Око за око, я иду с вами второго, ты идёшь со мной на новый год, — отвлекает от проваливания в свои мысли Снайдера Ксено.       — Так вот, почему ты согласился.       — Нет, просто теперь могу нудеть, что я с тобой везде хожу, а ты со мной не хочешь.       Стэн усмехается — он хочет. Безумно и бездумно, безудержно. Луна говорила, что Ксено побежит за ним на край света, но она не права — Стэн первым отправится хоть по всем кругам Ада, если его попросит об этом Ксено. Сделает, что угодно, чтобы больше никогда не видеть отчаяния на чужом дорогом лице, не давать тьме пробраться в душу, поглотить глаза — это неправильно и жутко, это то, от чего Стэн постарается защитить его любой ценой, даже если ради этого придётся раскорёжить свою грудную клетку.       Спустя час, когда они уже выезжают из города, Стэн просит остановиться где-нибудь на обочине, и Ксено не отказывает, сворачивает и заглушает мотор. Снайдер выходит из машины, достаёт сигареты и вдыхает полной грудью — дышится легко и без помех, Хартфорд больше не оседает тягостью на лёгких, освобождает от своих оков и прощается, и Стэн закуривает, словно не может иначе, не может без едкости до раздирающих хрипов, что-то новое забирается под кожу и чешется до невозможности, и это странно, неприемлемо, оно ломает прилипший уклад. Ксено выходит из машины тоже и останавливается рядом — они молчат, смотрят куда-то по теряющейся среди лесов пустынной дороге, теряются следом за ней.       А после перекура, продолжая путь, настроение вокруг них меняется — они включают музыку громче, подпевают знакомые текста, оправдывая себя подготовкой к караоке, перебивают, смеются и фальшивят, но в самих них больше фальши никакой нет.

слишком далеко зашёл, пока блуждал по мыслям

скоро разойдётся шов или раздастся выстрел

      Стэн заваливается на свою общажную кровать и водит взглядом по заляпанному потолку — наконец-то дома, наконец-то можно загрузить голову насущным. В тишине и спокойствии, не закапываться от безысходности, просто переосмыслить прошедшие дни и попытаться понять свои чувства. Убрать всё обременяющее — нажать на "delete", и из корзины тоже.       Во-первых, его состояние. Оно действительно начинает улучшаться, потихоньку и маленькими шажочками, но эта поездка-прощание даёт ему силы выбираться из ямы, в которую добровольно загнал себя сам. И это не может не радовать, остаётся только наладить свои физические отклонения, и он уже может записывать себя в полноценные члены общества.       Во-вторых, он, наконец, осознал природу своих чувств — к Эштону, к Ксено. Их разницу. И, если с первым ему приходит облегчение, граничащее с негодованием на прошлого себя и свою дурость — будь он поумнее или хотя бы разбирался бы в своих эмоциях чуть лучше, не душило бы его столько времени. Но есть ещё Ксено. Тот, к которому он не путает свои чувства с банальной привязанностью, к которому тянет отчаянно и неимоверно, хочется захлебнуться в нём без остатка и потонуть в глубине его сердца. И хочется, и колется — признание разрывает рёбра, застревает страхами в горле.       И в-третьих, сам Ксено. Его пустой взгляд и тихий бред, граничащий с истерией, не выходят из головы, проигрываются кассетой воспоминаний где-то на подкорке мозга, зудят и болят, не вытравливаются диалогами и занятиями, будто остаётся только разрезать череп и залить отбеливатель — чтоб вывело и выжгло, чтоб сгорело к чертям вместе с ним самим. Это невыносимо не только помнить, но и делать вид, что не было ничего такого, за что стоило бы переживать. Словно друг действительно просто устал и уснул, а не блуждал космической пылью по открытой галактике.       Одно понимает точно — если Ксено рассыпется у него на глазах, он посыпется следом за ним.       — Нет, я, конечно, ожидал чего-то необычного от твоего предложения отмечать новый год вместе, — Стэн стоит в гостиной квартиры Ксено и иронично оглядывает своё отражение в зеркале шкафа. — Но не этого.       — Потом в бар сходим, клянусь, — поправляет на голове красный колпак с белым помпоном Уингфилд. — Это праздник для всех, не только для самодостаточных нас.       — Я ничего против и не говорил, просто удивлён.       Стэн, как и обещал, поменялся сменами с Ником в новогоднюю ночь — парень, конечно, не особо обрадовался этому событию, но Снайдер пообещал взять его смену в любой другой день, а также купить в подарок любую бутылку виски, которую тот попросит. Потом отписался Греггу с извинениями и переносом угощения пивом, на что друг ответил только, что рад, что Стэн решил всё же расслабиться и развлечься в праздник. Ксено выдерживал интригу несколько дней, так и не раскрывая карт, что конкретно он хочет от Стэна и как они будут отмечать.       И сейчас Стэн стоит в его квартире, посреди комнаты, одетый в зелёную рубаху, подвязанную чёрным ремнём, красных штанах и держит в руках такой же колпак, как и у Ксено, только другого цвета. Смотрит тепло на воодушевлённого друга, затягивающего шнурки на высоких тёмных сапогах, и не понимает этого человека ни на одном из доступных уровней.       — Почему Санта ты, а не я? — натягивает на голову зелёную шапку, вытаскивает пару прядей волос из под неё — чтоб симпатичнее смотрелось.       — Потому что сегодня ты мой помощник, — отвечает Ксено, выпрямляясь. — Эльфы же помощники Санты? Я не силён в рождественском фольклоре.       — Ого, есть что-то, чего ты не знаешь?       — Я похож на википедию?       Стэн замечает, что для образа Ксено надевает его варежки, и вроде простое совпадение или нежелание покупать лишнего для маскарада, но чуточку теплеет где-то на сердце, тает где-то в уголках глаз. Снайдер делает фотографию друга, так, чтобы тот не видел, улыбается краешком губ, проверяя получившуюся картинку — первое напоминание в памяти телефона о том, что он есть — они есть, — физическое, которое можно воспроизвести в любую минуту и разрешить себе хотя бы ненадолго побыть сентиментальной жижей.       Полусонная Дурка выглядывает из своего домика на шум, подходит к Стэну, обнюхивает его обувь — парень присаживается на корточки и осторожно гладит котёнка между маленьких ушек. Та не пугается и не сбегает, тычется мокреньким носиком ему в ладонь, лижет шершавым язычком его палец. Она принимает его и доверяет, не прячется по углам и выходит первая на контакт, и от этого осознания хочется верить, что в нём есть что-то располагающее.       — Я готов, пойдем? — оглядывается на эту картину Ксено, Стэн поднимает на него лицо, замечает весёлую улыбку и искрящиеся восторгом глаза.       — Ради чего мы оделись так, может скажешь уже? — поднимается на ноги, подходя к другу — котёнок семенит за ним.       — Увидишь, — игриво подмигивает прямо перед лицом и первым выходит в коридор, оставляя Снайдера стоять истуканом с отбивающим траурный марш сердцем. Он хватается пальцами за грудь, сжимает и пытается успокоить разбушевавшееся, но не помогает, только становится хуже, а перед глазами эта секунда, разливающаяся в вечность. — Эй, идёшь?       — Ага, — вдох-выдох-вдох — пальцы не трясутся, и голос не дрожит, по крайней мере, Стэн надеется, что не так очевидно.       Они выходят на морозный воздух, укладывают огромный мешок на заднее сиденье машины Ксено, рассаживаются по привычным местам и выезжают в подсвеченный праздничными огнями город. Уингфилд молчит и только кивает головой в такт песням на колонках, улыбается спокойно-упоённо, словно снова находится в своём мире, только в той его части, где нет преград и забот, где что-то земное и привычное, не заглатывающее в бесконечность тоски.       Стэн не следит за меняющимся пейзажем за окном, оно ему не так важно, не так нужно, как следить за лицом Ксено — хочется выжечь это беспечное выражение на сетчатке и никогда не вспоминать плохое. Но, чем ближе они подъезжают, тем грустнее становятся глаза друга, прикованные к дороге и местному убранству, улыбка уже не кажется такой искренней, но не стирается окончательно, и у Стэна неприятно сосёт под ложечкой, он переводит взгляд на дворы. Уингфилд останавливает машину возле какого-то заброшенного здания, куда не достаёт свет редких фонарных столбов, заглушает мотор и упирается руками и лбом в руль.       — Прости, что подбил тебя на это, — шепчет куда-то в пустоту, но для Стэна, и он искренне не понимает, что конкретно происходит в этот момент, почему атмосфера вновь становится грузной, а нос забивается от невыплаканных слёз.       — Где мы?       — Маттапан, — Стэн не догадывается, что это должно ему объяснить, но Ксено резко поднимается и снова натягивает на лицо улыбку. Не искреннюю, вымученную, глаза наполнены отчаянием и болью — не за себя. — Сейчас ты увидишь другую жизнь.       Он выходит из машины первым и достаёт мешок — Стэн выходит за ним, мажет взглядом по пустынной улице и одиноко стоящей на её краю двухэтажке, понимает, им именно туда. Они подходят к обветшалой входной двери, и Уингфилд распахивает её без стука, заходит внутрь, а Стэну становится дурно только от мысли, что тут кто-то есть. Кто-то, ради кого Ксено устраивает всё это, и до него доходит — те бездомные дети.       Стэн приваливается к косяку, голова начинает кружиться, дыханье сбивается от пыли и страха, но он героически машет головой, отталкивается и проходит за другом вглубь. Везде разруха, грязь, но видно, что это не пустой дом, в нём кто-то есть, кто-то прячется по углам, пытаясь опознать вошедших. Ксено проходит в что-то похожее на гостиную, и Стэн удивляется смене настроения — тут по потолку извивается праздничная гирлянда, мигающая с перебоями, откуда электричество только берётся — не знает, — в центре большой комнаты стоит полысевшая ёлка, явно принесённая с прошлого года с чьей-то помойки, украшенная только парой ленточек и побитых шаров.       — Вылезайте, это я, — мягко кричит Улингфилд, и через несколько секунд Стэн улавливает шебуршение и макушки нескольких ребят.       Дети выходят из своих укрытий медленно и недоверчиво, косятся на Снайдера, не признают в нём знакомого, обходят его по большой дуге и прячутся за спиной Ксено. Стэн обводит взглядом небольшую компанию ребят — на вид лет десять-пятнадцать, всего семеро, все в испачканной мешковатой одежде, с немытыми волосами и испуганными глазами.       — Итак, мелюзга, кто готов к подаркам? — оборачивается на ребят Ксено, те продолжают бросать неуверенные взгляды на Стэна, но уже не так заинтересованы в его присутствии. — Анабелл, ты первая!       Перед парнем появляется маленькая девчушка лет десяти, со светлыми кудрявыми волосами и в огромном выцветшем синем свитере, босая, и Стэну становится холодно за неё — за них всех, все примерно в одинаковом положении, в одинаковой одежде, — она держит потрёпанного плюшевого медведя с оторванным глазом в маленькой ладошке за лапку, но улыбается ярко и искренне, когда Ксено достаёт для неё какой-то свёрток.       Стэну неловко так вот стоять, глупо и без дела, он подходит ближе, пытается улыбнуться ненапряжно, да только сам чувствует, как губы очерчивает лезвие ножа.       — Может, я помогу? — спрашивает он на ухо друга, тот смотрит на него пару секунд, и отдаёт мешок.       — Это Стэн, знакомьтесь, ребят, — представляет его Ксено, но дети не кипят энтузиазмом хотя бы подойти ближе. — Не надо так на него смотреть, он тоже вас боится, — усмехается парень. — Вы на равных, так что, давайте, принимайте гостя правильно!       Дети переглядываются друг с другом, что-то шепчут между собой, и, решив, одна девочка с тёмными волосами и большими зелёными глазами делает шаг вперёд, протягивает маленькую ладошку Стэну и неловко улыбается.       — Привет, Стэн, я Мэлани!       Стэн пожимает её ручку, делает глупость — целует шутливо тыльную сторону ладони, на что девочка смущается и отворачивается, а остальные дети хихикают у неё за спиной. Снайдер переводит взгляд на Ксено — тот смотрит с удивлением, но тепло и нежно, расплывается в настоящей улыбке, и Стэн не может отрицать, что для него важнее реакция друга, нежели этих ребят.       Они дарят подарки, Ксено достаёт колонку и включает новогодние песни, играют в стульчики и колпак, рассказывают стишки, и Стэну кажется, что дом наполняется жизнью, больше не кажется таким обречённым, что радоваться простому нужно действительно уметь, и он учится — учится у Ксено, у этих детей, — и это правильно, по-настоящему, даже если казалось, что счастье не может наполнить их сердца из-за их жизни, да только вот счастье — оно в мелочах.       Ксено забирает пару ребят зачем-то на помощь, уводит их к машине, и Стэн остаётся с несколькими детьми один — они сбиваются в кучку на разваленном диване, рассказывают что-то друг дружке, а Стэн продолжает стоять в стороне, глядя на них.       — Стэн, иди к нам, — машет ему какой-то мальчик, и рядом сидящие девочка с ещё одним мальчиком дружно кивают. — Ксено нам про тебя говорил, но мы не думали, что он приведёт тебя сюда.       — Почему? — Стэн садится на край, не влезает на оставшемся месте, но девочка встаёт, уступая своё место. Ему становится неловко, но девчушка, вроде, и не против стоять. — Можешь сесть на меня, если хочешь.       — Правда можно? — она улыбается и смотрит открыто-доверчиво, Стэн кивает, и девочка запрыгивает к нему на колени. — Меня зовут Одри!       — Приятно познакомиться, принцесса! — обнимает её поперёк талии он.       — Я Донни! — представляется позвавший его мальчик.       — Макс.       Стэн надеется не перепутать их, если поменяются местами, у него плохо с запоминанием лиц.       — Так, почему вы не думали, что Ксено меня с вами познакомит?       — С такими, как мы, не хотят дружить, — просто пожимает плечами Донни.       — Можно, я задам вопрос? — Стэну просто очень интересно, и он не может не спросить. — Вы можете не отвечать, если не захотите, я не обижусь.       — Почему мы тут? — оборачивается на него Одри, Стэн кивает. — Мои родители развелись, когда мне было восемь лет.       — А сейчас тебе сколько?       — Десять, — Снайдер невольно сглатывает — совсем маленькая. — Отец завел себе новую подружку. Год назад она переехала к нам, но мы характерами не сошлись. Поэтому папа сказал — либо я, либо она. Мы не могли остаться обе, и мне пришлось уйти. Но отец не хочет, чтобы я возвращалась, поэтому мне приходится оставаться здесь.       Стэну хочется найти этого мудака и врезать ему от всей души — нельзя, господи, нельзя бросать детей, а уж тем более ставить перед таким выбором! Какого чёрта такие люди вообще имеют возможность к размножению?       — А твоя мама?       — Я не нужна ей, — девочка машет ногами, но не ударяет пятками по Стэну. — Знаешь, я люблю гулять. У меня даже появилась подруга! Но я боюсь ей рассказывать, кто я и откуда, она думает, что я такая же, как и она — из хорошей семьи и из миленького небольшого домика. Мне кажется, она перестанет со мной дружить, если узнает правду...       Стэн бросает взгляд на переглядывающихся между собой Макса и Донни, понимает по их лицам — нет у Одри никакой подруги, она придумала себе её, чтобы не чувствовать себя настолько одиноко и ненужно. Ему тяжело это осознавать, он прижимает Одри к себе крепче, но не может сделать ничего — не может никак ей помочь.       Ксено возвращается с другими детьми, все тащат какие-то пакеты, которых Стэн не замечал в машине, Одри спрыгивает с него и бежит к ребятам, за ней бежит Донни. Макс остаётся и садится ближе, наблюдает за всеми с грустной улыбкой.       — А ты чего к ним не идёшь? — спрашивает Снайдер, пряча дрожь голоса за кашлем.       — Ты куришь? — не отвечает Макс.       — Да.       — Дашь сигарету?       Стэн оглядывает парнишку, прикидывает — ему лет пятнадцать на вид. И совесть, вроде, должна не позволять ему стрелять сигареты детям, но он и сам курит с шестнадцати, так что встаёт с дивана и кивает Максу на выход. Достаёт пачку — только начал, две сигареты скурил всего, достаёт одну себе и протягивает оставшееся мальчику.       — Забирай всю, — машет рукой, когда Макс возвращает винстон владельцу.       — Уверен?       Стэн не отвечает, и Макс убирает пачку в карман.       — Как вы так живёте? — выдыхает он дым. — Типа, Ксено же не спонсирует вас деньгами на постоянной основе? Как вы достаёте еду или что-то для жизни?       — Ты не хочешь знать, — усмехается парень до скрежета лёгких. — Это что-то такое, о чём не говорят в приличном обществе.       — Ты прав, я не хочу знать, — кивает Стэн, понимая.       Та жизнь, которую не показывают по телевизору, не выставляют на широкое обозрение, чтобы не показывать слабину нации, а если и демонстрируют, то только слегка, для тех, кто ищет, кто хочет узнать и, может, помочь. Не выливают всю грязь сразу, бросают намёки, не раскрывают суть и проблему — продолжают делать вид, что всё замечательно, а все беды где-то там, далеко, если не касаются тебя лично — всем просто плевать.       — Спасибо, — протягивает ладонь Макс и смотрит уверенно в глаза — Стэну неловко, но он отвечает на рукопожатие. — Они ещё верят в добро, — отворачивается он.       — А ты?       — Перестаёшь верить, когда приходит время. У меня было чуть сложнее, чем у других ребят здесь — их выгоняли и не принимали, а я сам ушёл.       — Почему?       — Я со Среднего Запада, из Иллинойса, — выдыхает мальчишка и на секунду на его лице проскальзывает выражение, делающее его куда старше, чем он есть. — Когда мне исполнилось одиннадцать, наша семья распалась, мы чуть не умерли с голоду. Мы не могли достать еды, электричества не было. Питались тем, что могли найти в мусорных ящиках за бакалеей и булочной, — рассказывает так сухо и грубо, словно не о своей жизни, о чьей угодно, но не его. — Отец бил меня всю жизнь. Он бил меня деревянными рейками, ремнями, электропроводами, всем, что попадалось под руку, — Стэн морщится, словно бьют его, ощущает фантомный жар по рукам. — Он говорил, что никогда не хотел моего появления на свет, что я не его сын, что я ем его хлеб и сплю в его постели. Он говорил, что когда-нибудь убьет меня. А примерно два года назад и мать стала бить меня. Не знаю, почему. И они оставили меня у родственников, но я даже не помню их лиц, я убежал, — хмыкает он, прерывается на очередную затяжку. — Я спал в старом гараже, потом в незапертых машинах, еду воровал в закусочных. Автостопом добрался сюда, пытаясь найти работу, но не вышло легально. Меня арестовывали, но я сбегал. Несколько раз хотел выпилиться, резал руки, — Макс закатывает рукав, словно ему не стыдно, словно это обычное, и Стэн отворачивается, когда видит шрамы, превращающие его запястья в кусок мяса. — Ксено меня тогда нашёл посреди кухни тут, залил спиртом и забинтовал, отчитал, ужас просто, — горько смеётся он. — Но я не хочу жить, он это понимает, только вот, следить за мной постоянно не может. Не знаю, мне и расстраивать его не хочется, но и жить так я не могу.       Стэн молчит — не знает, что сказать. Пытаться доказать, что жизнь хороша, и все проблемы решаемы? Он и сам себе не поверит, если попытается что-то такое ляпнуть, он не жил такой жизнью, он не может пообещать и заставить верить в лучшее, он не может ничего, и это ломает, сваливается бетонным блоком на голову и не даёт мыслить позитивно.       — Эй, — толкает его в плечо Макс и светло улыбается. — Не загоняйся, ладно? Меня не надо жалеть, это пустая трата времени, у тебя своя жизнь, нормальная, так не проеби её. Это единственное, что ты можешь сделать для нас, потому что мы как никто понимаем, что таких как мы спасти — шанс один на миллион. И мы не хотим, чтобы кто-то нормальный разваливался, когда у вас есть все возможности для того, чтобы быть счастливыми.       — Ты так легко говоришь, но это пугает, знаешь?       — Страхи — главные наши враги. Теперь ты видел нашу жизнь, так вот, приложи усилия, чтобы не повторить её.       Они возвращаются в дом, где все уже собираются за столом, на котором расстилается целый пир — Ксено постарался, накупил, наготовил всяких блюд, накидал два пакета чипсов и печенья, Стэн садится рядом с ним на свободный шатающийся стул и смотрит на его профиль, пока сам парень разговаривает с Донни, что сидит напротив. В нём борются противоречивые чувства, попытки понять, как Ксено вообще на них вышел, как собрал, или они уже были все вместе, когда он их нашёл, да и вообще, ужасная мысль оседает в голове и отдаёт набатом по ушам — снова воспроизводится заезженная пластинка с рождественского вечера, — Уингфилд когда-то мог быть среди них. Среди таких же неприкаянных и потерянных, разбросанных по разным уголкам штата, пытающихся выживать и красть ради пропитания, потому что родители не смогли их полюбить.       Стэну кажется, что он собирает жизнь Ксено по пазлу — каждый раз находит новый фрагмент и вставляет в начинающую обретать очертания картину. Ксено не говорит прямо, но он не скрывает что-то важное для него, намёками показывает, что не против, чтобы Стэн знал.       Просто иногда ты не можешь рассказать сам, но ты хочешь, чтобы кто-то смог услышать.

посмотри туда, где молчат дома посмотри на них, только не молчи

      Они прощаются с детьми и обнимаются с каждым, даже Стэн сумел произвести на них впечатление, и они радуются ему, как своему — и это приятно, но, с другой стороны, настолько очевидно. Потому что у них есть только они сами и Ксено, который иногда пытается сделать для них что-то хорошее, они готовы считать другом каждого, кто относится к ним с пониманием и не смотрит, словно они грязь под ногами. Снайдер обещает, что приедет ещё, если Ксено возьмёт его с собой — Уингфилд хватает его под локоть и кивает с немым восторгом и преданностью, а в глазах наполняются озёра, которые друг не может позволить себе разлить сейчас.       — Прости, что не сказал сразу, — захлопывает дверь машины Ксено, удобнее усаживаясь на водительском кресле. — Я боялся, что тебя это напугает, и ты не захочешь ехать.       — Тебе пора переставать утаивать нечто столь важное для тебя, — пристёгивает ремень безопасности Стэн. — Каждый раз одно и то же. Я думал, что я уже дал понять, что мне тяжело охреневать, когда ты меня просто ставишь перед фактом.       — Я пытаюсь, но это тяжело.       — Да, согласен, английский язык к девятнадцати годам тяжело выучить, чтобы свободно говорить.       Ксено несильно ударяет Стэна в плечо и улыбается, заводя мотор.       Они возвращаются домой к Ксено, чтобы переодеться обратно из этого новогоднего кошмара в свою привычную одежду перед походом в бар. Уингфилд оставляет Стэна в гостиной, когда сам уходит искать подходящие вещи в комнате, Снайдер быстро возвращается в породнившиеся чёрные джинсы и болотного цвета худи, складывает аккуратно выданный Ксено наряд эльфа, подходит к шкафу, чтобы убрать.       Открывает створку и замирает на мгновенье — с полки на него пустыми стекляшками смотрит маска. Та самая, с хэллоуинского вечера, чёрная, с длинным носом и швом на правом виске — сердце отдаёт глухим ударом по рёбрам и замирает где-то там же, переставая качать кровь, умертвляя тело.       По секрету, Стэн думал о том, что тем самым неземным существом мог бы оказаться Ксено, да и чего уж скрывать, он хотел этого ещё до того, как осознал свои чувства. Тогда ему это казалось забавным и нелепым, подходящим под поведение друга действием — нарядиться элегантно и впечатляюще, чтобы все охренели и потерялись, оставить после себя шлейф недосказанности и нереальности, чтобы никто по итогу так и не узнал личность, оказаться общей галлюцинацией и раствориться в тумане ложных воспоминаний. Но теперь это сбивает с толку — если он хотел быть неузнанным, то почему не спрятал эту маску сейчас, когда знал, что Стэн придёт и может увидеть?       Он хотел, чтобы Стэн увидел?       Снайдер запихивает одежду на полку и закрывает дверцу, садится на диван, глупо пялясь в стену напротив. На колени залезает Дурка, сворачивается калачиком, и Стэн неосознанно начинает её гладить по белой шёрстке, которая обязательно оставит свой след на чёрной одежде. Стэн не знает, что ему чувствовать на данный момент.       — Эй, — зовёт Ксено, высовываясь из-за угла коридора. — Ты чего расселся, мы в бар идём! Дурка, слезай, — подходит ближе и забирает котёнка на руки.       Стэн молча следит, как друг опускает котёнка на пол, и та начинает тереться о его ногу. И не знает, стоит ли упоминать про маску сейчас.       — Где вещи? — оглядывается Ксено.       — Убрал в шкаф, — Стэн следит за реакцией, хотя бы намёком на неё, но Уингфилд просто кивает, словно не прячет скелетов.       — Тогда пойдём? Я знаю охренительный бар, но он далековато, так что сейчас вызову такси.       Когда они приезжают и выходят из машины, Стэн оглядывается по сторонам, узнавание приходит с задержкой, но он поворачивается на друга, стоящего рядом, и начинает смеяться — надо же сколько за один день происходит переломных событий.       — Ты чего? — скептично изгибает бровь Ксено. Стэн старается успокоиться и стирает пальцем проступающие от хохота слёзы.       — Ты же не помнишь, точно, — успокаивается и хлопает себя по карманам — забывает, что дарит свою пачку сигарет Максу, начинает бегать глазами по вывескам в поисках ближайшего магазинчика. — Мы тут впервые встретились, вон там, — указывает в сторону поворота на другую улицу, Ксено провожает его жест взглядом.       — Это когда-то летом?       — В июне.       — Ты мне, кстати, рассказывал же что-то с того дня? Что твой друг меня от машины спас, и вы меня отвели в парк, где я и проснулся.       — Что ты вообще тут делал? — Стэн кивает в сторону севен-элевен. — Где так налакаться успел?       — Да в том баре, куда мы и пойдём.       Стэн покупает сигареты, Уингфилд терпеливо стоит в стороне, но закатывает глаза, когда они выходят, и Снайдер сразу же закуривает. Ксено отходит, чтобы на него не уносило ветром дым, отмахивается от белёсого на выдохе, смотрит с осуждением — Стэн игнорирует. А, когда они доходят до бара, он снова задыхается в хохоте.       — Христа ради, что за знаки вселенной? — не выдерживает без комментария.       — Только не говори, что и в баре этом же самом был, — бубнит Ксено, заходя внутрь.       — Я тебя помню.       Стэна озаряет — те ребята, что сидели в углу зала и о чём-то дискутировали, ещё тогда ему показалось, что слишком заумным языком они общались — теперь понимает, признаёт в одном из тех людей своего друга. Ксено отыскивает взглядом свободный стол и тянет Стэна за запястье — народу набежало достаточно для толпы, и потеряться в ней можно легко и естественно, если только тебя крепко не держит чужая прохладная ладонь.       Время неумолимо движется к полуночи, пиво сменяется ромом, а духота забивается в ноздри и не отпускает, давит на виски неуловимым писком, но звонкий голос пробирается настойчивее, забирает на себя всё внимание. Ксено что-то рассказывает, Стэн внимательно слушает, отвечает, непослушное сердце гравирует на себе каждую мельчайшую деталь — как постепенно ускоряется речь друга, сбивается чаще, разбавляется нелепыми хрюками и иками с каждым новым глотком алкогольного, как мутнеют потихоньку в пьяном беспамятстве глаза, как по щекам разливается неровный румянец, — и безбожно залипает.       Они сидят напротив, но расстояние кажется мизерным, словно нет между ними стола, коленки касаются друг друга с регулярной периодичностью, пальцы рук частенько покалывают чужим ледяным, и хочется раствориться в моменте, в этой секунде, когда так близко, так правильно, застрять и не вести отсчёт.       Ксено предлагает уйти, пока они не допились до чёртиков, пока в них только три пива и литр рома на двоих, пока разум затуманен лёгкой опьянённостью, а не пьяным угаром, переместиться к нему домой, поиграть в приставку или с Дуркой, сварить глинтвейн и смешать с выпитым в организме, чтобы наутро проснуться с головной болью и тошнотой, но воспоминаниями о хорошем-волшебном. Стэн не отказывается, вообще не понимает, зачем изначально Ксено решил потащить его в бар, можно же было и сразу остаться у него, провести праздник в дуэтном свежем, а не переполненном давящем. То ли преследовал какие-то свои идеи и намёки, то ли просто посчитал, что Стэн этого хочет.       Вываливаются пьяной кучкой в вечернюю тьму, и снова безудержное счастье озаряет глаза Уингфилда — начинается мелкий снег, кружится и увлекает за собой в волшебные дали, Ксено расставляет руки, подставляет под них лицо. Люди снуют по улице, толкаются и обгоняют друг друга на небольшом тротуаре, но обходят стороной странного парня, что смеётся так искренне, беззаботно — у них свои планы и свои заботы, даже в новогоднюю ночь. Кто-то оборачивается и смотрит косо, но начинают улыбаться, когда понимают — им самим не хватает того, что есть у него. Ксено тянет Стэна за руку, хочет, чтобы он кружился вместе с ним — и он подхватывает его настроение, смеётся и старается уследить, чтобы друг не потерял равновесие, чтобы не упал.       Стэн видит два образа перед собой — летний, потерянный в памяти, заваленный обидой и болью, когда также на этой улице отыгрывал свой последний спектакль Эш. Стэн видит Ксено, видит их разницу.       Эштон был сольным актёром, открывающим двери в свой мир сказок и грёз, но не пропускал дальше, за сцену.       Ксено не хочет быть одиноким персонажем, приглашает в свою историю, подсказывает слова и действия, чтобы вписался и не выглядел лишним, показывает каждый уголок и протягивает ладонь, зазывая за собой.       — Поехали, дурик, — тянет его на себя Стэн, Ксено поддаётся легко, врезается в его грудь, хихикает пьяно и смотрит доверчиво в глаза.       — У тебя холодные щёки, — глупо булькает друг, прижимается своей щекой к его — Стэну становится не по себе, а контроль над своими действиями из-за чужих ускользает песком сквозь пальцы. — Я тебя согрею!       — Ты сам замёрз, господи, если ты и можешь согреть, то только перегаром, — отступает на шаг назад, потому что пока ещё может.       Они выпили одинаково, но Стэн держится куда более уверенно, нежели Ксено. В принципе, он уже замечал, что его алкоголь берёт не так основательно, как друга, что удивительно, учитывая их одинаковую комплекцию и извечно полупустой желудок Снайдера.       Кто-то громко сигналит, а затем слышатся агрессивные крики и скрип шин по заметённому асфальту, и Стэн определённо проходил это раньше — они оборачиваются на звук, на тот самый перекрёсток. И снова образы накладываются один на другой, сливаются воедино, и Снайдеру кажется, что он знает, что последует дальше.       — Его чуть не сбили, — удивлённо шепчет Ксено, цепляясь за руку Стэна, чтобы удержать равновесие — он всё ещё пьян и плохо контролирует своё тело.       "Его же сейчас собьют к херам", — слышится в голове Снайдера знакомым хрипловатым голосом. — "Мы должны помочь".       — Не сбили же, — трясёт головой, отслаивает неверное.       — Меня также? — Стэн кивает, всё ещё смотрит на мужчину, шатающегося по проезжей части, словно и не собирается пытаться выйти на тротуар. — Не поможем?       — Не в этот раз.       — Его могут сбить, — Ксено порывается сделать шаг, но Стэн останавливает его за локоть. Смотрит в глаза с мольбой не идти — кто знает, чем всё закончится, он не хочет повторения, слишком страшно из-за схожести. Уингфилд прожигает своими пьяно сверкающими в ответ, пытается что-то понять, найти причину, почему Снайдеру так отчаянно не хочется его отпускать — не находит, но кивает. Стэн отстранённо повторяет его жест.       И отворачивается, не хочет видеть, если что-то случится — не его вина, он не при чём. Он просто не может сейчас заставить себя броситься спасать бедолагу, слишком схожая ситуация, слишком травмирующее её окончание.       Ксено не настаивает, следит, как Стэн вбивает его домашний адрес в приложение такси, иногда косится на другую сторону дороги — Снайдеру не обязательно видеть, чтобы понимать, что там всё в порядке и без него.       Это место проклято — возвращает в события, которые так рвался стереть из своей памяти, заменить новыми, более тёплыми. И Стэн бездействует только из-за попыток этой жизни заманить его в колесо Сансары, когда всё будет происходить по одному въевшемуся под кожу сценарию бар-дорога-помощь-смерть. И в этот раз на месте Эша оказывается Ксено, которому он не может позволить ненароком закончить также.       Он, конечно, сомневается, что Уингфилд вдруг решит самоубиться, но чем чёрт не шутит? Стэн сомневался и в том, что повторятся те события именно сегодня и именно возле этого же самого бара, на месте Эштона будет Ксено, а на его месте тот пьяный мужчина. Стэн только своё место сохраняет в этой постановке, и ему, определённо, стоит перестать сравнивать свою жизнь с театральной пьесой — он не романтик и не любит пафосные метафоры, что жизнь — театр, люди — мебель, просто сравнение приходит само собой, когда он вспоминает о последнем Шекспировском монологе, который на этом же месте зачитывал Эштон. Он, сука, словно уже тогда обо всём этом знал — объясняется его выбор именно этих строк именно этой пьесы.       "If we shadows have offended       Think but this and all this mended"       Когда руководствуешься только чувством, то нередко ошибаешься. Чувства обманчивы, и, поддавшись воображению, ты можешь не правильно истрактовать свои привязанности. Там Деметрию кажется сначала, что он любит Гермию, а потом его чувство переносится на Елену, и он убеждается в том, что первое влечение было ошибочным. Хотя юным героям и может казаться, что они на грани трагической потери всякой возможности счастья, Шекспир показывает, что юность склонна преувеличивать страдания, вызываемые неудачами в любви. И Стэн усмехается, как не додумался до этого раньше, когда травил свой разум попытками прояснить их взаимоотношения, в чём была их ошибка.       И этот завершающий монолог Пака, который выбирает Эштон, словно намекает, чтобы Стэн изменил свою историю, нашёл другого человека, а не его, чтобы любить. Чтобы быть любимым, а не просто быть тем, на кого случайным образом попало чужое внимание. Отправиться в дебри своей души, как царство лесного духа Оберона, оказаться вовлеченным в круговорот странных событий, открыть глаза на правду.       Они не хуёвая версия Ромео и Джульетты, "их" вообще никогда не было и не могло было быть, и Эштон пытался донести эту простую мысль в своём стиле, надеясь, что Стэн его поймёт. Слишком заигрался в свои игры, затерялся в своей пьесе, потерял контроль — не смог отыграть постановку достойно, чтобы смысл понимал не только он сам, как автор, но и стал понятным для зрителя.       В такси Ксено приваливается своим плечом к плечу Стэна и тихо посапывает, может, так немного придёт в себя, думает Снайдер, осторожно укладывая голову друга на себя. Смотрит, как по его щекам играются тени, как пляшут ресницы прикрытых глаз, как срываются редкие причмокивания с губ. Красивый, Стэн не может этого отрицать — он изначально не считал, что внешность играет большую роль, чтобы влюбиться в человека, красивые люди переоценены — тот же Броуди, как он сам говорил, не выглядит добрым из-за грубых черт лица, но тем не менее, является одним из замечательнейших людей, с кем Стэн знаком. И в этом проблема общества — думать, что внешность отражает личность, ведь из-за своих стереотипов мы теряем прекрасных людей. Но Ксено — красивый и внутри, и снаружи, и Стэн понимает это сейчас.       Дома Уингфилд расплывается безвольной лужей на диване и что-то канючит, рвётся куда-то пойти, но Стэн его накрывает пледом и просит полежать хотя бы полчаса — надеется, что друг уснёт и протрезвеет, чтобы можно было потом снова начинать пить. Сам садится за кухонной стойкой, достаёт себе из холодильника друга пиво — Ксено разрешает, вроде, угукнув на вопрос Снайдера про алкоголь. С улицы слышатся весёлые крики проходящих компаний, отмечающих наступление нового года, раздаются фейерверки и играют яркими пятнами по закрытым шторам, не замолкают, отбивают по мозгам наступлением две тысячи восемнадцатого. Стэн выходит на балкон, закуривает и провожает взглядом таящие искры. Кто-то кричит ему поздравления, замечая его одиночество, Снайдер улыбается краешком губ, салютует ребятам на дороге бутылкой, и чувствует себя на правильном месте.       — Я подумал, что ты ушёл, — открывает балконную дверь Ксено и встаёт рядом — хоть бы тапочки надел, вышел в одних носках на бетонный пол.       — Ты чего не спишь? — Стэн поворачивается на друга, тот уже не выглядит таким пьяным, но речь всё ещё замедленная, а в глазах тонет сознание.       — С новым годом! — растекается в улыбке и делает шаг ближе, словно собирается обнять, и Снайдеру странно и неловко с действий друга, он никогда не казался столь тактильным, что-то надломилось за этот год не только в Стэне, но и в Ксено.       Но он не обнимает, то ли боится, то ли всё же сам понимает ситуацию, в которую завёл их обоих, смотрит в глаза, пытается что-то донести без слов, и Стэн ненавидит себя за свой эгоизм. Делает глоток пива — он не пьян вусмерть, но иногда легче притвориться таковым, чтобы сделать что-то безрассудное. Всегда можно списать на алкоголь и дурманящий бред, и это то, чем он себя оправдывает, хоть и сам понимает, что оправданий ему на самом деле нет.       Просто потому что этот день, наполненный душещипательной встречей с важной частью жизни Ксено, узнаванием в существе друга и очередная параллель с Эшем у того бара, скапливается грозовой тучей и выливается на непокрытую голову. Потому что Стэну до дрожи хочется показать, насколько много для него значат эти вещи, для его дурной безудержной влюблённости.       Стэн укладывает свою ладонь на щёку Ксено, и, не давая себе передумать, целует друга под очередной залп — то ли где-то на улице, то ли в его голове, — Уингфилд тихо ойкает с неожиданности, когда тёплые губы касаются его собственных. Снайдер не настаивает, просто мягко касается, запоминает каждую трещинку и как они ощущаются чувствительной кожей, задерживается так на несколько мучительно долгих секунд.       Они горячие и суховатые, шершавые, полностью противоположные холодным и нежным ладоням Ксено, Стэну, если честно, казалось, что губы друга будут такими же, как его руки, и это должно было быть правильным в его понимании. Но Ксено всегда нарушает его иллюзии, осознанно или нет, и это будоражит рассудок, заставляет желать познать каждую грань, нарушить каждое своё представление, чтобы вновь поразиться этому человеку, восхититься, как он умело играется с несовместимым, как ломает чужие фантазии о себе.       Влюбиться сильнее и пропасть без остатка.       Ксено первым мелко двигает губами, и Стэн сдуру принимает это за зелёный свет, цепляет своими нижнюю губу друга, проводит по ней аккуратно кончиком языка. Но наваждение испаряется, и щёку обжигает пощёчиной, Стэн горестно выдыхает и усмехается сам на себя — словно можно было ожидать хорошей концовки для них, для него. Медленно, нехотя приоткрывает глаза и видит перед собой испуганного этими действиями Ксено — тот пилит его своими ужасными чёрными, осуждая и будто бы виня, и Стэн отворачивается к небу, делает последнюю затяжку до фильтра.       — Этого не было, — шепчет Ксено, но Стэн слышит — ожидаемо. — Я ничего не скажу, давай забудем. Это неправильно и неуважительно, так что...       — Извини, я перепил, — прерывает его Снайдер, щёлкает пальцами, выбрасывая окурок куда-то на асфальт.       Стэн выходит с балкона первым, допивает залпом пиво, оставляя бутылку на столике перед диваном, выходит в коридор.       — Ты куда? — за ним выглядывает Уингфилд, но Стэн не может себе позволить обернуться и снова видеть в глазах друга обеспокоенность произошедшим.       — Домой.       — Я думал, ты останешься сегодня.       Да, Стэн тоже так думал. До того, как его больной мозг и израненные эмоции решили сыграть против него и заставили совершить идиотский поступок. Он не отвечает и выходит из квартиры, не уверенный, сможет ли теперь сюда вернуться, да и простит ли его за этот поцелуй Ксено. Простит ли он себя сам.       — С новым годом! — сразу после гудков в ухе звенит голос Луны. Стэн невольно улыбается — хоть у кого-то всё хорошо.       — И тебя, солнце.       — Что с настроением? — резко переходит на волнение она. — Ты где?       — В общагу иду.       — Что случилось? Ты говорил, что отмечать будешь с Ксено своим.       — Не мой он, — выдыхает едко Снайдер в воздух и грустно усмехается. — И не будет. Я все похерил.       — Поясни, — шум на стороне Луны утихает, пока не перестаёт слышаться окончательно, видимо, девушка выходит в другую комнату, чтобы было удобнее говорить.       — Я его поцеловал.       На линии повисает тишина, и радостное настроение улицы начинает казаться криками агонии, а хруст снега под ногами — ломающимися костями.       — Ты дурак? — ругается Луна внезапно.       — Да.       — Серьёзно, Стэн, какого чёрта?       — Поддался влиянию момента и своих эгоистичных желаний.       — И как он отреагировал?              — Сказал, что готов забыть и сделать вид, что ничего не было. Я ответил, что просто перепил и ушёл.       — Ты дурак, — теперь это не вопрос, но Стэн всё ещё не отрицает. — Ты же не пьяный, да?       — Ну мы в баре выпили, конечно, но я достаточно трезв, чтобы анализировать происходящее. И знаешь, — ему надо признаться, хотя бы вывалить подруге всё, что накопилось, сам он больше не может справляться с давлением мыслей. — Я специально сделал вид, что бухой, чтобы оправдаться этим, когда поцелую его. Я хотел этого, я осознавал. Но теперь мне тошно с себя же, но я всё ещё не жалею о поцелуе. Мне просто грустно, что теперь вряд ли всё будет как раньше.       — Стэн, думаю, тебе надо с ним объясниться, — мягко отвечает на его боль Луна. — Мне кажется, что он именно этого и испугался — что ты пьян и пожалеешь о своих действиях, когда протрезвеешь. Ты ж ему даже не сказал, что у тебя чувства к нему, для него это выглядит, как пьяная потребность физического желания быть нужным хотя бы кому-то.       — Типа, что я не понимал, что это он? — хмыкает Стэн. — Думаю, он прекрасно знает, что я понимал, он не дурак. Ему просто это не нужно.       — Он не дурак, а ты да. Поговори. С ним, — чеканит Луна, начиная злиться. — От недосказанностей одни проблемы, а ты обожаешь их создавать. Возьми себя в руки, господи, не усложняй жизнь. Он готов идти на контакт, так почему ты постоянно избегаешь его?       — Я пока не готов.       — А когда будешь? Когда всё окончательно похеришь? — подруга ругается, и Стэн нащупывает пачку сигарет в кармане куртки. — Вот ты сейчас ушёл и оставил его одного в непонятках, что да как. Что он себе надумает? Будет себя винить, что он что-то не так сказал или сделал, просто потому, что не знает, что ты его поцеловал осознанно.       — А когда узнает, будет меня избегать.       — Ты заебал меня!       Луна резко замолкает, Стэну становится некомфортно — он обдумывает слова подруги, но не может заставить себя поверить ей, он накрутил себя, что он не нужен Ксено. Только в качестве друга — не более.       — Прости, — останавливается посреди тротуара он и не знает, куда ему всё же лучше идти. — Я и себя заебал. Мне кажется, что я подсознательно равняю его с Эшем, даже не замечая этого. Ему не нужны были мои чувства, поэтому я также считаю, что они не нужны и Ксено.       — Они разные!       — Разные люди, да, я прекрасно это понимаю. Мозгом. Но не могу заставить себя чувствовать так, эта рана легко не заживёт. Я постоянно их сравниваю, и я вижу их непохожесть, но один ублюдский факт перебивает всё — мои чувства. Что тогда, что сейчас они становятся балластом, который тянет меня на дно.       — Твоё самобичевание — единственное, что тянет тебя на дно, — Стэн кивает сам себе на эти слова — он знает. — Нам в караоке идти через два дня, сделай что-нибудь со своим Ксено! Поговори! Или я с тобой разговаривать не буду!       — Ты когда так впрягаться за него начала, а то я пропустил этот момент?       — Я за тебя впрягаюсь, идиотина, за твоё беспечное счастье!       Стэн разворачивается и снова начинает идти. Не знает, что собирается сказать, но Луна настаивает, что так будет правильно, и он пытается ей поверить. Даже если его пошлют, он будет знать, что сделал всё, что мог — надо меняться самому, переступать через свои дебильные привычки, от которых страдаешь не только сам, но и другие, близкие люди.       Звонит в знакомую дверь, не уверенный, разбудит друга или тот не спит, пытается подобрать правильные слова, обернуть свои мысли в красивую обёртку, но в голове только напоминанием покалывает губы. Ксено открывает дверь, закутанный в тот плед, которым Стэн его укрывал, держит на руках Дурку, смотрит удивлённо на гостя и отходит, пропуская в дом.       — Прости, — выдавливает из себя Снайдер, в надежде, что одним словом сможет объяснить всё. Уингфилд садится рядом с ним на диван и протягивает бутылку пива — пора переставать столько пить, одни проблемы. — Я не хочу, чтобы это помешало нам общаться дальше. Я всё осознавал и наврал, когда сказал, что перепил.       — И часто ты целуешься с друзьями? — хмыкает с намёком на веселье Ксено.       — Не то, чтобы... — Стэн не уверен, стоит ли говорить, что в своё время занимался этим на постоянной основе, не будучи с Эшем в статусе отношений.       — Я не злюсь, — признаётся Ксено и откидывается на спинку дивана. — Ну, злился, когда ты молча сбежал, но подумал, что для тебя это тоже странно и тяжело, что алкоголь всё же сыграл тоже свою роль, и из-за этого ты будешь думать, что дружба пошла по одному месту.       Стэну не хочется продолжать размусоливать очевидное, он не сможет себя сейчас заставить признаться и доломать всё окончательно. Если Ксено говорит, что всё в порядке, и им можно продолжать общаться, как раньше, то он не упустит эту возможность, попытается взять свои чувства под контроль и не повторять эту глупость снова.       — Забыли?       — Забыли, — улыбается краешком губ Уингфилд, и Стэн не уверен, что может порадоваться этому — он не хочет забывать, хочет помнить и повторять без осуждения. — А теперь давай, бери джойстик, я тебе надеру задницу в Мортал Комбат!       Стэн смеётся — кто кого ещё уделает! Соглашается, и словно всё снова в порядке, словно действительно не произошло ничего, что выходило бы за рамки дружбы — только сосёт где-то под рёбрами, неприятно бурит дыру в сердце, куда проваливаются внутренности и хочется выбросить себя на свалку.

танцую в шрамах в центре пентаграммы какая драма, хит сезона — кардиограмма, нити вокруг горла