мы встретились в воскресенье или во вторник

even if the world come crashing down tonight

wе'll be fine

      Ксено просыпается с тяжёлым стоном, собирается перевернуться на бок, чувствует тяжесть на груди — приоткрывает слегка один глаз, видит свернувшуюся на нём Дурку, мягко улыбается ей и снова опускает веки. Голова гудит событиями прошедшей ночи, но похмелья он не чувствует, просто небольшая вялость сознания и попытки вернуть себя в привычный ход времени.       Господи, он облажался. Устало воет сам на себя разочарованием, от его хриплого голоса котёнок дёргается и сползает, перебирается к плечу, укладывает маленькую лапку на него и снова засыпает — Ксено проводит по её голове пальцем, вызывает тихое урчание от действия.       Ему действительно есть, что переосмыслить.       Например, что Стэн не встречается с Луной, вопреки его уверенности в наличии между ними романтической связи. И это должно радовать, но на деле пугает до чёртиков.       Потому что Ксено не знает, что с этим делать — ему нравится Стэн, боже, он признался себе в этом с огромным трудом и часовой лекции от Бьякуи, что нормально любить человека своего пола. Уингфилд тогда просто слушал фоном голос преподавателя, кивая изредка, погружался в свои мысли глубже, чем когда-либо. Ему было плевать, если честно, что он что-то испытывает к парню, это не главная проблема, ему вообще без разницы на пол человека, это вторичный аспект в здоровом принятии чувств — его напрягало только то, что этим парнем оказался Стэн.       Стэн, который помогает ему, который ругает его, который принимает его таким, какой он есть, не отталкивает, а хочет быть рядом. Первый человек в жизни Ксено, который сам хочет слышать его мольбы о помощи, позволяет Уингфилду бросаться в него камнями с надписью SOS, поднимает каждый, хранит бережно в своей коллекции.       Ксено всегда мечтал о человеке в своей жизни, который останется несмотря ни на что. Не как Бьякуя или Сенку, Уингфилд вообще не понимает, почему те всё ещё возятся с ним, но ему хотелось человеческого тепла от друга, от кого-то, кто своего рода станет родственной душой. И он никогда не рассматривал Стэна в качестве партнёра для себя — ему просто нравилось проводить время с ним, нравилось спрашивать что-то о его жизни, узнавать, как видит мир он. А потом что-то надломилось, Ксено сам не может уловить тот момент, когда произошёл этот сбой — просто стало не хватать общения, подколов и шуток, ощущения тепла чужого тела на расстоянии вытянутой руки.       Но Уингфилд был уверен, что Стэн уже в отношениях — их общение с Луной не оставляло других мыслей, и он смирился, даже был рад. Потому что Снайдер всё ещё его друг. Дружба на первом месте, только потом уже чувства — и Ксено было нормально, он не ревновал, не позволял себе лишнего, ведь он просто хочет оставаться рядом, несмотря ни на что. Он ненавидит двуличие, но невольно сам начинает становиться таким.       И главная проблема заключается в осознании — Стэн не встречается с Луной, и, по словам девушки, возможно, Снайдер чувствует к нему что-то ответное. Это неправильно, это ужасно — худший возможный вариант.       Он — сломанная игрушка, разбитая и забытая на дальней полке, которую никто не должен заметить, не должен подобрать.       Ксено боится, что Луна расскажет Стэну об их диалоге — господи, конечно, она расскажет, — настроит друга на взаимность его чувств, и Снайдер признается, а Уингфилд не сможет не признаться в ответ. И потом придётся как-то объяснять, что им не стоит быть вместе — плотина обвалится и разольётся затхлостью, затопит обоих, утянет на илистое дно.       Потому что Ксено тоже не смог сдержать свои тупые эмоции — под градусом поцеловал в ответ. Прямым текстом сказал "да", когда на самом деле всё его нутро кричит "нет".       Ксено не сможет подарить Стэну счастья — он сгнившее яблоко под восковой кожурой. А если положить что-то гнилое рядом со спелым — оно заразится, развалится следом за ним. Стэн заслуживает другого, целого, потому что он тоже разбит — два сломленных человека не смогут зализать раны прошлого, спасти друг друга от ошибок и боли, они упадут вместе, без шанса на спасение. Потому что Ксено неполноценный, нарыв на коже общества, кусок грязи в красивой обёртке — он утянет Стэна за собой.       Отец всегда был прав насчёт него.

очеловеченные речи душу лечат

и проникают все глубже внутрь

где любовь твоя меня изувечит

      — Вы когда приезжаете? — помешивает кофе Уингфилд, прижимает плечом телефон к уху.       — Десятого, — весело ему отвечает на той стороне Бьякуя, Сенку что-то бубнит, но Ксено не понимает. — А что, соскучился?       — Просто думаю, когда из квартиры сбегать, — фыркает, стучит ложкой по краю чашки, морщится с неприятного звука.       — Как вы там новый год отметили? — не обращает Ишигами на него внимания, переводит тему, Ксено закатывает глаза. — Со Стэном же отмечал?       — Знаешь, я не думаю, что это телефонный разговор.       — Что-то случилось?       — Бьякуя, при всём уважении, мне не нужны нотации сейчас.       — Я просто спросил, — Ксено садится на диван, включает телевизор — может удастся перебить бубнёж Ишигами бубнежом новостей. — Ты в порядке?       Уингфилд пытается оценить своё моральное состояние.       — Нет.       — Ты пил таблетки?       — Нет.       Бьякуя тяжело вздыхает на линии, Ксено усмехается и отпивает кофе — горько и горячо. Значит, не так уж и "не в порядке", как могло бы быть.       — Сколько?       — С рождества.       — Почему?       — Бухал.       Ксено знает, что сейчас последует — монолог, как важно ему следовать графику приёма таблеток, когда у него рецидив. Каждый раз одно и то же, но он знал, на что шёл, когда добровольно отказался от лечения в угоду улучшения отношений со Стэном — его личный сорт мучительного разложения личности, который заметен только тем, кто знает его болезнь.       — Ксено, я не могу тебя сейчас проконтролировать, но ты должен понимать важность...       — Я понимаю, — прерывает устало. — Но мне нужно, окей?       — Тебе нужно не это.       — Ты не знаешь.       — Расскажи, в таком случае, что происходит.       — Не хочу.       Бьякуя молчит, Ксено собой гордится — он победил.       — Я поговорю с мистером Роббинсоном, тебе нужен сеанс, — тон Ишигами не терпит пререканий, но Уингфилд и не собирается возражать — не хочет пытаться, не хочет ничего. — Потерпи недельку, хорошо? Может, нам пораньше вернуться?       Ксено сбрасывает. Он устал.       Старая договорённость с Бьякуей, которую он не может нарушить — всегда предельно честно отвечать о своём состоянии, и после этого оба знают, что диалог может извернуться любым образом. Ишигами не давит, но пытается выяснить как можно больше, пока Уингфилд идёт на контакт. Ксено отпивает ещё кофе — кажется, блекнет горечь на языке.       Интересно, Стэн уже проснулся? Открывает переписку с ним — последнее сообщение так и не прочитано, хоть и было отправлено в три часа ночи, когда они ещё только разошлись.       Он, действительно, идиот. И он надеется, что Стэн сможет его понять, не отвернётся, как все остальные. Дурка запрыгивает к нему на колени, усаживается, смотрит своими большими зелёными глазами в его.       — Кто тут у нас пришёл? — тычет пальцем по мокрому носику, который котёнок сразу же облизывает под смешок Уингфилда. — Ты тоже намекаешь, что мне пора слечь в дурку? — ответом ему служит внимательный взгляд и тихое "мяу". — Пока рано, — поднимает на руки, чмокает в макушку, подбирает под себя ноги и даёт Дурке улечься на них удобнее.       "Дурка" — Ксено сам с себя и своей глупости иногда смеётся. Назвал кошку словом, которое первоначально подобрал, описывая свои чувства к Стэну. Иронично, что она тоже связана со Снайдером — всё же, он её подобрал, понёс пьяный в ночи в ветклинику, Уингфилд тогда мало что соображал, но, когда друг вышел с этим жалобным комочком в руках, понял — это их история, он не может позволить ей затеряться по незнакомцам. Забрал себе, выходил и выкормил, девочке уже три месяца, и она счастлива в этом доме. Ксено не замечал за собой какой-то особой любви к животным, но котёнка этого он обожает всем сердцем — хочет доказать, что может быть полезным, может хоть кому-то помочь.       Надо поработать, но ему не хочется сейчас — главный минус его болезни. Апатия. Для него, как человека науки, недопустимо сидеть сложа руки, не изучать что-то новое, но не выходит себя заставить. Но почему-то неимоверно хочется посидеть с кем-то рядом, полежать у него на груди, пожаловаться о своей ненужности и рассказать о страхах, которые разрывают горло недосказанностями. Он не может говорить о своих проблемах, но от Стэна он их не скрывает — сначала это было для него игрой, мол, на каком уровне ты сдашься и бросишь меня, как все остальные, но теперь, когда Ксено понимает, что Снайдер не уйдёт, открывает о себе куда больше и с куда бóльшим рвением, потому что принимают и не задают вопросов, на которые он не сможет ответить вслух.       Смотрит на всё ещё молчащий телефон — Стэн не ответит? Не спросит, хотя бы, почему Ксено называет себя идиотом? Всё же, тот поцелуй был лишним, и Стэн теперь молча исчезнет?       Уингфилд прикусывает ноготь и пилит телефон взглядом. Может, оно и к лучшему. Или стоит позвонить? Узнать прямо и без стеснений, потому что Ксено ненавидит тишину в ответ. Колеблется, думает — не знает, что делать, — считает количество книг на полке, пытается угомонить нервную дрожь. Звонит и ждёт бесконечные гудки — "вызываемый абонент..." охуел. Господи, Снайдер же не сможет скрываться от него вечно — они учатся в одном универе, ходят на совместные пары Бьякуи, Ксено знает комнату, в которой Стэн живёт. Отбрасывает телефон, смотрит в экран всё ещё включенного телевизора — его оставили одного.       Ожидаемо.       Снова.       Отец всегда был прав.       К вечеру Ксено успевает перемыть всю посуду — даже мытую, — вылизать всю квартиру до блеска — по дивану больше не валяется ни волоска шерсти Дурки, стекло кофейного столика искрится от чистоты. В духовке доходит персиковый пирог, готовящийся только по особым случаям — и сегодня один из таких. День одиночества, как окрестил его в своей голове парень, день, когда он снова всё проебал.       Он больше не будет пытаться, больше не попадётся на чью-то сладкую ложь. Ему комфортно одному, иногда с Бьякуей и Сенку, с Дуркой, что может быть лучше? Работоспособность только повысится, если не придётся постоянно с кем-то видеться, общаться, он сможет брать больше заказов и получать больше денег, выплатить, наконец, кредит за машину, заняться докладом, который собирается презентовать в НАСА на следующий год.       "Кто-то" — конкретный "кто", но его имя Ксено не будет называть даже мысленно, чтобы поскорее отпустить.       Духовка звенит, и Ксено улыбается сам себе — выключает, достаёт пирог. Вытаскивает из холодильника бутылку вина, ищет по шкафчикам бокал. Идеальный вечер для того, чтобы провести его наедине с собой. Тем более, скоро ему снова будет нежелательно пить, раз Бьякуя собрался отправлять его на сеанс, значит, снова таблетки, снова расчёт. Вытаскивает пробку, рубин заполняет стекло — красиво. Старается не думать, что человек также наполнял его жизнь красками.       Звонок раздаётся неожиданно и резко, Ксено едва ли не роняет бокал — Дурка уже бежит в коридор и мяукает под дверью, словно ждёт гостя, о котором не рассказала ему. Дурацкое сердце предательски сжимается, ведь об этой квартире знают лишь трое — и, если Ишигами точно не могут его навестить в данный момент, это означает одно.       Не бросил.       Не ушёл, растворившись в ночи.       Ксено не двигается. Пересчитывает ножи на магнитной ленте перед глазами. Сбивается. Считает.       — Блять! — отбивает кулаком по столу. — Один, два... — звонок повторяется дольше. Дурка жалобно мяукает. — Пять, шесть... — телефон разражается навязчивой трелью. — Заткнись! — кричит, смахивает рукой бокал. Стекло разбивается по свежевымытой плитке, вино пачкает светлый узор. Ксено сжимает руками голову, пытается угомонить звон — скатывается по гарнитуре на пол под наступающую в квартире тишину.       Дурка высовывается из коридора, смотрит на хозяина неуверенно, подходит ближе, тычется мордочкой ему в бедро. Ксено забирает её на руки, утыкается носом ей в шерсть — боится, что она поранится, он не знает, куда залетело стекло.       Стук по двери отражается по квартире, и Ксено слышит глухой голос за ней.       — Ксено, я знаю, что ты там, ты в порядке? — нет. Он не в порядке. — Откроешь? — мотает головой в стороны — не может. Он уже настроил себя на привычное одиночество, Стэн не может с ним так поступать! — Ей богу, я выбью дверь, потому что меня это пугает, — снова стук. — Ты слышишь меня?       Телефон снова звонит, а из-за двери слышится мат.       Дурка мурлычет на ухо, этот звук успокаивает взбушевавшийся рассудок, Ксено настраивает свой слух только на него. Дышит. Считает вдохи. Холод плитки пробегает мурашками по ногам.       — Кто тут ещё кого спасает, да? — поднимает лицо и смотрит на котёнка в руках. — Надо открыть, наверное, а то, мало ли, действительно выбьет? — спрашивает у неё, Дурка смотрит на него как-то слишком человечно, и будто кивает на его слова.       Уингфилд поднимается, не отпускает кошку — пока не уберёт стекло будет держать на руках. Открывает дверь — на него смотрят загнанно и испуганно, словно и не надеялись увидеть, словно переживали, что его больше нет.       — Ты чего так долго? — ошалело выдыхает Снайдер, и Ксено невинно улыбается, пропуская внутрь.       — Бокал разбил, — пожимает плечами. Стэн обводит его скептичным взглядом. — Хотел убрать, пошёл за пылесосом и тряпками, а тут ты звонишь, ещё и Дурка носится, пришлось ловить, чтобы не наступила случайно.       — Сам не поранился? — Ксено даже не подумал об этом, он был в том состоянии, когда бы не ощутил боль. — Эм...       — Что?       — Надень штаны, бога ради, — неловко тычет пальцем на его голые ноги под огромной футболкой Стэн.       Оу. Снайдер отворачивается и проходит в гостиную, и Ксено замечает покрасневшие кончики его ушей. Хихикает тихо, прикрывая рот ладонью, и хочется сделать, сказать что-нибудь глупое, довести свои чувства до пика, чтобы после было падать выше, дольше, больнее разбиваться о прогнивший асфальт.       — Тебе не нравится? — растягивает губы, идёт за Снайдером, но тот не обращает внимания на его слова. Грубо, но Ксено может его понять — он знает, что чувствует сейчас Стэн, знает, и чувствует это в разы сильнее, хочет, чтобы это зудящее поскорее прошло.       Стэн бросает взгляд на кухонный гарнитур, на бардак, оставленный после падения Ксено, хмыкает и присаживается на корточки, начинает собирать большие куски стекла. Уингфилд уходит в комнату и закрывает за собой дверь — прижимается к ней спиной и выдыхает. Стэн не заметил в нём ничего странного, это отлично, надо продолжать в том же темпе. Оставляет Дурку в спальне, надевает шорты — ему хочется довести их обоих, ему хочется быть тем собой, который не скован таблетками. Который чувствует каждую эмоцию ярче.       К его возвращению Стэн уже успевает убрать основные последствия, собирает салфетками пролитое вино вперемешку с мелкими осколками. Ксено подходит ближе и садится рядом, замечает, как Снайдер останавливается взглядом на его коленях, не поднимается выше, сидит так несколько мимолётных мгновений, и снова продолжает убирать пол. Ксено даже становится немного грустно с такой скудной реакции, но он знает — в голове Снайдера сейчас хаос.       Хороший хаос.       Ксено не должен приносить плохой.       Ему надо остановиться.       — Думаю, стоит потом ещё пройтись здесь пылесосом, — глухо, глубоко говорит Снайдер, прокашливаясь. — Я собрал, конечно, что смог, но не уверен, что не осталось больше где-то между плиток.       — Блин, только убрался ведь, — вздыхает Ксено. — Ладно, будешь вино и пирог?       — Не откажусь.       Уингфилд думает, что ситуация начинает выходить из-под контроля — а была ли она вообще под ним? Потому что он не ждал Снайдера в гости, он был уверен, что Стэн не вернётся, что Луна могла ошибиться о чувствах друга, и два их поцелуя по пьяни станут тем самым последнем гвоздём в крышку гроба их дружбы. Видимо, прогадал по всем фронтам, и гвоздём программы станет неловкая попытка Ксено убедить Стэна, что им стоит держаться лишь в рамках дружеских отношений, не переходить черту — боится, оба не сдержатся в итоге, переведут на пограничный уровень "передружба-недоотношения", будут сдаваться своим демонам в моменты опьянения, и Ксено думает, что в таком случае готов выпивать постоянно. Потому что только в эти моменты он сдаётся самому себе. Потому что разум выключает функцию блокирования чувств, удерживания себя на "правильном" ладу.       Они разговаривают о чём-то отвлечённом, поедают пирог, запивают вином, но Ксено чувствует это нависающее грозовой тучей напряжение между ними, этот шторм недосказанностей, который вот-вот готов разразиться и смести без остатка эту комнату, этот дом. Он пытается как можно дольше болтать о бесполезном, чтобы Стэн устал и ушёл, забыл, зачем приходил, не проговаривал вслух то, что Ксено боится услышать. Но Снайдер имеет свои планы на этот счёт — ставит пустую тарелку на столик, смотрит Уингфилду в глаза. Ксено сбивается с мысли и тонет в чужом океане, он выпил лишь два бокала, но его голова уже даёт сбой.       — Я хотел сказать что-то важное, — заполняет своим голосом образовавшуюся на пол минуты тишину Стэн. Ксено кивает — позволяет разрушить себя. — Я много думал об этом, и все эти события прошедших дней... господи, это очень тяжело, понимаешь? — понимает, как никто другой. — Я не хочу быть твоим другом, — вываливает на одном дыхании, а у Ксено невольно набегает влага к уголкам глаз — оу. Снова ошибся в своих выводах? Сколько уже можно, боже, он же умный парень, почему же рядом со Стэном, со всем, что связанно с ним, он начинает тупить? Ксено делает ещё глоток вина под пристальным взглядом Снайдера, отставляет бокал — улыбается натянуто и глупо, пытается не дать слабину сейчас. Он был готов к его уходу всего час назад, даже отметить решил — что не так? Сам же не хотел тишины в свой адрес, но слова разрезают рёбра больнее молчания. Стэн накрывает своей ладонью его, смотрит словно с сожалением, и Ксено не готов. — Я влюблён в тебя, — говорит. — Я не могу вести себя с тобой так, словно этих чувств нет.       У Ксено взрывается мозг — уже столько всего надумал и переиначил, прокрутил все варианты возможных событий, но так и не смог угадать. Его разломало признание, боже, он счастлив неимоверно, но не может позволить Стэну пропасть в нём. Он разрушит его. Сломает. Станет погибелью.       Отец был прав насчёт него.       — В новый год я уже не смог, — продолжает Снайдер, но Ксено хочет, чтобы тот заткнулся, он не может слушать этот мягкий голос, говорящий с ним так, словно он действительно чего-то стоит — стоит того, чтобы бороться за него. — Я дурак, но тогда не смог выразить то, что чувствую на самом деле, подумал, что смогу оправдаться перед тобой влиянием алкоголя. Но я не был настолько пьян, просто это дало мне смелость сделать то, чего я хотел, — большим пальцем Стэн поглаживает тыльную сторону ладони Ксено, и тот не вырывается, смотрит на их руки вместе, считает их красивыми, когда так близко друг к другу. — Мне стыдно за это, знаешь? Не за то, что сделал, а за то, как. Я должен был сказать откровенно сразу, либо не целовать — но я выбрал неверный вариант. Так нельзя поступать с дорогим человеком, прости. Мне и сейчас страшно это всё говорить, потому что я не уверен, что тебе нужны мои чувства, но я не могу больше заставлять тебя страдать из-за своих тупых действий, когда я нахожусь рядом. Я хочу, чтобы ты знал.       Ксено молчит. Считает каждое движение пальца Стэна на его коже. Запоминает каждое слово — он будет прокручивать их в голове каждый раз. Он чувствует, что готов сдаться своим эмоциям, несмотря на то, что он навредит Снайдеру, хочет принять чужие чувства и наблюдать его слом. Но мозг кричит — отбивает набатом, — нельзя.       — Эм, скажешь что-нибудь? — сжимает его пальцы чуть крепче — боится отказа. Ксено понимает. Но он должен, чтобы спасти.       — Прости.       Стэн выпускает его ладонь из своей. Усмехается горько и откидывается на спинку дивана, прикрывая лицо.       — Да уж, я-то подумал... — не заканчивает фразу, Ксено поднимает на него взгляд.       Так будет меньше боли. Он уже сломил Стэна, раз друг нашёл что-то в нём, за что смог влюбиться. И, если не прекратить сейчас, станет только хуже — потому что его нельзя любить. Стэн сойдёт с ума, если продолжит, Ксено просто его убьёт собой. Убьёт его также, как убил свою мать.       — Ладно, тогда я пойду, — хлопает себя ладонями по коленям Снайдер и поднимается с дивана.       Ксено хватает его за запястье — на этот раз сжимает пальцы крепче, хотя мозг кричит отпустить. Он не знает, не может совладать с чувствами, не может заставить себя дать Снайдеру уйти. Нужно, но невозможно, и это чёртово противоречие — вот, что такое ад на земле.       — Что? — Стэн останавливается — не вырывает руку из захвата, просто смотрит с удивлением на Ксено, который и сам не понимает "что".       Кажется, было плохой идеей переставать принимать лекарства, они хотя бы могли держать под контролем прогнившие чувства, а сейчас они разрывают его в разы сильнее. Сам же хотел, сам рвался познать все грани, хотел понять, насколько всё далеко зашло — доволен? Нравится?       Нравится. До ужаса. До нервной дрожи где-то под кожей. Его чувства взаимны, он это знает теперь — он важен и нужен, его смогли полюбить.       Такую ошибку, как он, смогли полюбить.       — Ксено? — обеспокоенностью зовёт Стэн, садится на корточки напротив него — кажется, Уингфилд слишком далеко зашёл, блуждая по своим ощущениям. — Ты какой-то странный сегодня.       — Я не странный, — сжимает чужую руку сильнее, отчего Снайдер шипит сквозь зубы. — Прости, — отпускает.       — С тобой что-то не так.       — Со мной всё так.       Стэн не отвечает, смотрит в глаза недоверчиво, Ксено пилит своим взглядом в ответ. Снайдер сдаётся первым, отворачивается и вздыхает.       — Ладно, можешь не говорить, — пожимает плечами и берёт снова его ладони в свои. — Просто я беспокоюсь о тебе.       Ксено хочется зарыдать — он этого не достоин. На него должны наплевать и сбежать, забыть о его существовании и бросить на обочине покрываться инеем. За него не должны переживать, к нему не должны относиться с пониманием. Он вообще не должен существовать.       — Знаешь, я не хочу заставлять и настаивать, это не в моих привычках, — вдруг говорит Стэн, убирая руки, Уингфилд концентрирует внимание на нём. — Но я почему-то не могу всё просто так оставить. Я даже не знаю, как ты относишься ко мне, но явно не ненавидишь за мои чувства. Просто... может, ты дашь мне шанс? Хотя бы одно свидание, и я отвалю, если тебе станет некомфортно со мной. Даже можешь сразу уйти, если что-то будет не так, но я хочу попытаться.       — Почему? — на грани слышимости выдыхает Ксено, не в силах говорить громче.       — Кажется, я уже объяснил.       — Нет, почему ты просто не бросишь меня? — в голосе проскальзывают истеричные нотки, но парень пытается их контролировать. — Почему хочешь пытаться? Почему ты даже не спрашиваешь, что я думаю о тебе?       — Я знаю, что тебе сложно словами показывать что-то важное, так что я и не настаиваю, чтобы ты говорил мне о своих чувствах или их отсутствии. Ты показываешь свои мысли делом, и мне это нравится в тебе. Я не хочу заставлять тебя, мне важно, чтобы тебе было спокойно и комфортно, я понимаю и принимаю эту твою черту, — просто отвечает Снайдер, и сердце замирает на мгновенье, переставая качать кровь. — И я не могу тебя бросить вот так вот, господи, да мои чувства — это моя проблема, я постараюсь на тебя не давить, если ты скажешь, сделаю всё, чтобы тебя не напрягать. Но хочу попытаться показать тебе, что я искренен, что это не мимолётное наваждение, что я действительно в тебя влюблён.       Уингфилд верит — господи, конечно же он не сомневается даже на секунду в Снайдере, проблема просто в другом. Проблема всегда в нём.       Проблема всегда — он.       Одно свидание заманивает своим значением, своей важностью не только для Стэна, но и для Ксено — смогут ли они остановиться на этом? Сможет ли Уингфилд сказать ему "нет"?       — Хорошо, — не сможет, конечно. Он хочет всё, что собирается предложить ему Стэн. Потому что ему нужно подняться выше, чтобы больнее было падать, чтобы разбиться без остатка и шанса на спасение, потому что умереть от чувств должен лишь он.       — Спасибо, — улыбается мягко Снайдер, проводит большим пальцем по его щеке — Ксено тянется за подаренным теплом чужого тела, сам не осознавая того. — Я пойду тогда, подготовлюсь. Напишу чуть позже.       Уингфилд кивает, поднимается за Стэном, провожает в коридор.       Не знает, поступает ли он правильно, разрешая им эту слабость — уверен, что повлияет своим решением на попытки отгородить его от себя. Это ужасно, но он не может позволить себе отказать. Он тонет в чувствах и задыхается в них, он безудержно желает эту болезненность. Но на себя — плевать. Стэн может пострадать, и это недопустимо, но он всё равно тянет его за собой на дно.       — Ну, увидимся, — неловко прощается Снайдер в дверях. Ксено старается улыбнуться искренне — смотрит на парня перед собой, — и расплывается в дурной влюблённости. Как же он слаб. — Эм, могу я...       — Да.       Ксено даже не нужно знать концовки фразы — уверен, они думают об одном. Стэн наклоняется к его лицу и осторожно касается щеки губами, задерживается на пару злостных секунд, пока мир Уингфилда рушится под ногами от нежности, подаренной им.       Не заслуживает.       Отец всегда...       Пошёл он нахуй, Уингфилду сейчас слишком хорошо, чтобы вспоминать о том, что говорил отец. Он хочет хотя бы на это мгновение позволить себе быть счастливым, обычным парнем, которого принимают и любят за то, что он просто есть. Получать тепло и дарить в ответ не боясь за себя, за него. Хотя бы одну блядскую секунду — чтобы снова его поглотила тьма.       ...был прав.       Стэн мягко улыбается ему краешком губ, и Ксено задерживает на них взгляд чуть дольше допустимого — они только что касались его кожи, боже, — сглатывает неровно, машет рукой. Закрывает дверь, скатывается по ней спиной — отсчёт пошёл.

замирает январь, утекает вода

плавятся города, возникает азарт

      Стэн пропадает на несколько дней — не звонит, не пишет, и Ксено начинает беспокоиться, не передумал ли он, не решил ли, что затея глупая до абсурда и не стоит его времени. Ксено не стоит его времени. И это было бы правдой — Уингфилд, действительно, не достоин. Но Стэн нарушает тишину.       "Извини, Никки заболела, пришлось взять её смены, но завтра у меня выходной, я всё ещё могу тебя пригласить?"       Ксено улыбается в экран — парень не ставит перед фактом, оставляет за Уингфилдом выбор идти ему или нет, спрашивает, точно ли он всё ещё согласен на свидание с ним. Это греет, смущает до дрожи, Стэн и впрямь беспокоится за него. Набирает ответ, прикусывает ноготь — ждёт.       "Конечно."       "Тогда я зайду за тобой завтра в три?"       Дурка запрыгивает ему на колени, закрывает своим небольшим тельцем экран — лезет, трётся мордочкой о его руку, Ксено пытается написать сообщение, но котёнок не даёт, думает, что с ней играются, начинает лапкой хвататься за его пальцы, грызёт едва прорезавшимися неострыми клычками костяшки.       — Дурка, — смеётся Уингфилд, отбиваясь — пытается в одной руке удержать телефон. — Не лезь, у меня важный диалог! Давай, иди покушай, — хихикает, когда котёнок цепляется за его ладонь и повисает на ней. — Дурка! Вот оставлю тебя завтра одну, сам побегу веселиться на свиданке, а потом вкусняшек тебе не принесу!       Уингфилд откидывает телефон в сторону, начинает играться с питомцем, гладит её, щекочет, целует в мокрый носик. Трель уведомления отвлекает от веселья, и Ксено вспоминает, что так и не набрал ответ.       "Мило, конечно, я могу это считать за согласие? PS я куплю ей вкусняшек." — высвечивается на заблокированном экране, Уингфилд открывает диалог, телефон выпадает из рук.       Он случайно записал голосовое, когда пришла Дурка, не заметил и отправил, и теперь Снайдер знает об искренности его настоящих чувств. Спасибо хоть, что не спрашивает ничего, Уингфилду и так дурно — Стэн никогда не задаёт вопросов, которые могут заставить оголять душу словами, он доверяет Ксено, понимает, что придёт время, и он сам всё раскроет, потому что ему нужно удостовериться, что это будет не зря.       Уингфилд ненавидит себя за это — Стэн слишком хорош для него.       Срочно спасай меня и напомни, что всё плохое я выдумал себе сам.       — Ты меня подставила, — тычет пальцем на Дурку, та смотрит на него глупо, не понимает, что от неё хотят. Накрывает палец лапкой, сжимает, словно поддерживает, и Ксено не может злиться на неё всерьёз.       Стэн не опаздывает, приходит вовремя, Ксено даже кажется, что парень пришёл раньше назначенного времени и неловко ждал у двери, боясь показаться навязчивым и нетерпеливым. Уингфилд просит его подождать ещё немного — он не успевает собраться, слишком распереживался утром, провёл в ужасном самокопании несколько часов перед выходом. Он не знает, как себя вести, что позволять себе, ему, как им не совершить ещё больше глупостей, которые приведут к бóльшей боли.       Но он влюблён, он окрылён, ему хочется всего, хочется прочувствовать каждую эмоцию по отдельности и вкупе, понять, как обычные люди видят этот мир грёз. Забыть о том, кто он и откуда, перестать бояться осквернить своей гнилью Стэна, протянуть ему руку и почувствовать чужое тепло — быть собой и никем, не контролировать каждое своё слово и действие, но одновременно с этим держать всё в узде.       Бьякуя говорил, что без таблеток, Ксено не отвечает за себя, за него говорит его болезнь, но на самом деле, без своей болезни Уингфилд уже просто не будет собой. Как бы это ни было абсурдно, болезнь показывает без утайки, кто он есть, с ней он является настоящим, искренним, тем, кто не пытается скрываться под масками, потому что ему нравится именно его лицо. И Ксено не знает, влюблён ли Стэн в него или в него со своей болезнью, ведь он не знает, а Уингфилд боится рассказать. Потому что, как бы Снайдер ему не доверял, но он наверняка испугается человека, у которого проблемы с головой. Который рванёт в любую секунду, которого невозможно будет остановить. Кто убьёт его, просто потому что он рядом, потому что он любит, но не знает этого монстра в лицо.       Снайдер улыбается мелко, когда Ксено возвращается одетый из спальни, осторожно перекладывает с коленей Дурку, которая прибежала сразу же, как парень вошёл в квартиру, Уингфилд отзеркаливает действие — им обоим неловко, сегодня они не друзья, что просто идут погулять. Сегодня — они два парня, что тонут в своих чувствах друг к другу, но не могут быть вместе из-за неполноценности одного из них. И Ксено ненавидит себя, когда берёт Стэна под руку на улице, улыбается искренне, но на душе — тьма.       — Мы куда идём? — спрашивает, заглядывает в лицо слегка смущённому его действиям Стэну, получает в ответ лишь неясный взмах головы.       — Моя очередь хранить секретики до талого, — достаёт сигареты, закуривает под негодующий взгляд       Ксено не нравится, что Стэн разрушает себя этой глупой привычкой — организм не железный, может не выдержать смесь моральных и физических травм. Но он не в праве что-то ему говорить, осуждать — Снайдер никогда не отвечал ему тем же, значит, и Уингфилду не положено, он должен просто принять.       А должен ли? Это может быть их последняя встреча — не считая совместных пар Бьякуи, да и то, вряд ли они будут садиться рядом в таком случае.       Почему он не может быть обычным, почему не достоин быть любимым? Почему он ломает всё, что ему дорого? Бракованный, раздавленный — шутка вселенной, которая так отчаянно почему-то пытается показать, что он может только терять. Он и так знает, и так понимает, ему не нужны доказательства, он хочет покой.       Стэн приводит его, о боже, в планетарий — Уингфилд улыбается дурачком, хихикает и теряется где-то в зале, Снайдер только выискивает его макушку среди экспозиций и галерей. Со всей любовью Ксено к науке и космосу, он впервые здесь. Сам не понимает, почему не приходил раньше — то ли одиночество не позволяло слоняться неприкаянным по планетам, то ли просто времени не находил. Изучает с интересом каждый уголок зала, читает статьи, погружается полностью во что-то новое, неизведанное, но чувствует спиной даже на расстоянии — Стэн за ним.       Бросает игривый-счастливый взгляд через плечо на парня, рассказывает своими словами, что вычитал на стэнде в статье, дополняет информацию своими знаниями, и Снайдер слушает с интересом, но Ксено уверен — привлекает его совсем не рассказ.       — Смотри, — тянет за тёплую ладонь к очередному экспонату, Стэн поддаётся безоговорочно, он — ведомый, и Ксено страшно за них двоих и за то, что собирается рассказать, ведь Стэн умный, он сможет понять его ход мыслей, но Уингфилду отчаянно хочется хоть раз высказать свои мысли вслух. Даже, если они будут завуалированными и неясными, имеющими множество вариаций интерпретации, но, господи, Снайдер точно его поймёт. — Это SAO 206462, она находится в созвездии Волка в четырехстах световых лет от нас. Это самая необычная звезда, известная в наше время — у неё есть диск из пыли и газа, который превышает размеры Плутона в два раза, и имеет спиральные рукава. Знаешь, звёзды не могут иметь их, только спиральные галактики, и учёные считают, что в них могут быть планеты. Потому что они могут перемешивать газ и пыль, тем самым создавая рукава.       — То есть, то, что мы видим, может не являться правильным?       Ксено улыбается грустно, молчит.       — Ты не только про эту SAO сейчас говоришь, да? — конечно же, Стэн улавливает его метафору, будто могло быть иначе, но дальше, что ему ответить — Ксено не даже предполагал. — Почему?       — Мы смотрим на очевидное, не всегда хотим знать, что скрывается за ним, это может разочаровать, — не смотрит в глаза, комкает в пальцах рукава своего зелёного кардигана.       — Странно от тебя это слышать, ты же, вроде как, в НАСА собрался, — хмыкает Снайдер, Уингфилд кивает, и парень продолжает, вздохнув. — Вы, учёные, всегда полезете разбираться, что скрывается за очевидным на первый взгляд. Но простые люди, как я, тоже могут заинтересоваться во всём, что связано с тем, что им западает в душу. И каким бы ни был исход открытия, мы готовы его принять.       — Разочароваться, — шепчет Ксено в пустоту. Стэн делает шаг ближе и мягко берёт его разбушевавшиеся нервами руки в свои.       — Если оно действительно дорого, какое бы открытие не совершили, не разочарует. Да, возможно, будет сложно понять, но отказываться — никогда.       Стоят так — Снайдер держит прохладные ладони Ксено в своих горячих, согревает и пробирается лучами под кожу, где уже давно разлилась туманность Бумеранг.       — Пойдём туда, — вытаскивает свои руки из чужой хватки, дёргает краешком губ в попытках на беспечность — не выходит успешно, кивает в сторону очередного экспоната, но Снайдер не двигается ни на шаг.       — Знаешь, — Ксено оборачивается, слушает, чем ещё его готовы добить. — Мне всегда казалось, что ты простой в своих словах и действиях, что нет у тебя никаких навязчивых мыслей, как правильно, и что не так... ну, может, не всегда, — ох, если бы — Уингфилд рад был бы до одури. — Но теперь я вижу, что у тебя тараканов в голове ещё больше моих. И я не хочу отступаться, потому что ты всё ещё меня завораживаешь, и мои чувства только растут, когда я узнаю что-то новое о тебе.       Ксено не отвечает — ему тяжело это слышать, он убивает его, и отсчёт уже начался.       — Ты для меня — SAO.       Стэн смотрит уверенно, не отводит взгляд, как делает это обычно. Прожигает дыру — в душе. Уингфилду и приятно, и странно, это что-то совершенно иное, чем могло показаться на первый взгляд — только ли дело в их чувствах? Что-то зарождается новое, неизведанное, чертовски далёкое и затерянное намёками где-то по памяти, но Ксено не может сдаться — не сейчас.       — Не замечал за тобой любви к романтике, — усмехается по-доброму, машет на него рукой. — Сам же говорил, что далёк от этого, но разбрасываешься своими метафорами, словно занимаешься этим с двух лет.       — Ты меня заставляешь быть розовой размазнёй, — хмыкают ему в ответ. — Это раздражает даже, словно сошёл со страниц любовного романа.       — Тебе не идёт, — пиздит — себе, ему.       — Ну уж прости, — пожимает плечами Стэн и засовывает ладони в карманы джинсов. — Сбежишь?       — Пока что только в соседний зал, — чуть позже — из его жизни.       Стэн даже не догадывается, что его слова делают с Ксено, как заставляют себя чувствовать, и как сердце готовится пробить грудную клетку, выпасть прямо к чужим ногам — раздави и не мучай меня своими сладкими речами, иначе я поверю, что достоин с тобой быть.       Не достоин.       Разрушит.       Но всегда ли разрушение — только вред?       Ведь, взрываясь, Сверхновая выбрасывает в открытый космос столь важные элементы, с которых расширяется Вселенная, она создаёт новые планеты из остатков себя. Конец одного — начало, что может дать многим большее, чем было до. Он учёный, он знает это — но позволить себе такую выходку боится дать шанс. Ведь это коснётся не только его, но и Стэна, а за него он переживает сильнее, чем обещал себе разрешать.       После планетария Стэн ведёт Ксено в ресторан — Уингфилд поражается помпезности заведения, и Снайдер словно замечает его неловкость.       — Не переживай, нас пустят любыми оборванцами, — успокаивает, кладёт ладонь на плечо — Ксено даже не дёргается, привыкший к касаниям Снайдера, это должно тревожить, ведь он терпеть не может, когда его трогают, но сейчас успокаивает. — Мама приводила меня сюда недавно, оказывается, её одноклассник — владелец заведения.       — Нагло пользуешься связями?       — Если они мне помогут тебя впечатлить.       Ксено хмыкает, проходит за Стэном внутрь — он уже впечатлён. Не местом, не их досугом, просто Снайдер забрался в душу и пустил в ней корни, обвил ими сердце и пророс глубоко в нём. Винит себя за это, что позволил привести их к данному моменту, не знает, что с этим делать, ведь, по сути, он лишь потакает привязанности Стэна, потакает своим идиотским заскокам и желанию хоть ненадолго побыть обычным подростком. Он совершает хорошие поступки, разве не заслужил?       Так не вовремя звонит Бьякуя, когда парни садятся за стол, Ксено сбрасывает, не хочет портить момент — знает, что мужчина будет волноваться и переживать, учитывая, что он в курсе о нынешней проблеме Уингфилда, но ему плевать. Потом объяснится, если захочет, всё равно ему ещё долго придётся утешать безутешного, когда Ксено откажет сегодня Снайдеру в отношениях и разойдутся по разным сторонам дороги. Потому что Бьякуя единственный для Ксено, кто до сих пор заботится, до сих пор рядом, и он знает, сколько причиняет мужчине боли собой, как обременяет одним лишь существованием, но тот почему-то всё ещё не уходит, а главное — жив.       Уингфилд всегда считал Бьякую странным, и убеждается в своих мыслях каждый раз, когда случается рецидив. Но он благодарен, не уверенный, сможет ли ему хоть как-то отплатить.       — Ответь, — кивает на снова звонящий телефон Стэн.       — Не хочу, — сбрасывает и отключает.       — Почему?       — Не вовремя.       — Может, там что-то важное.       Конечно, там что-то важное — беспокойство Бьякуи.       — Напишу сообщение, позже перезвоню.       Стэн пожимает плечами и не настаивает, листает меню механически, водит взглядом от названия к названию — то ли не может выбрать, то ли пытается себя чем-то занять. Ксено делает то же самое. Запоминает первое попавшееся на глаза — без разницы, что это, — просто ему неловко, что его привели сюда.       — Почему ты не мог ограничиться какой-нибудь забегаловкой на обочине или, на худой конец, кофейней, — бубнит себе под нос, охреневает с цен — он, конечно, может себе позволить какое-нибудь блюдо, но ему не нравится сама тенденция драть столько денег за продукты, которые раза в три можно купить в магазине дешевле и наготовить самостоятельно больше.       — Честно сказать? — откидывается Снайдер на спинку стула и смотрит на Ксено из-под прикрытых век. — Я очень волновался, да и сейчас волнуюсь, типа, блин, у нас свидание — настоящее свидание, а не выдумки в моей голове. Я спросил совета у Луны, у неё уже был опыт, она знает больше, чем я. И вот, — обводит зал взглядом и снова возвращает на парня. — Не нравится?       — Не то, что не нравится, просто как-то странно. Типа, учитывая все прошлые наши встречи и общение, — поясняет свою мысль, вычленяет нужные слова из потока, — было бы привычнее посидеть у тебя в баре, например.       — Так, вроде, это не обычная встреча.       Ксено не отвечает — ему тяжело признавать вслух. Если он скажет, назовёт свидание своим именем, то даст лишнюю надежду — он и так уже накосячил, хватит.       — Могу спросить?       — Ты уже спросил, — Стэн закатывает глаза, Ксено улыбается и кивает. — Спрашивай, но, возможно, я не смогу ответить.       — Знаю, — вздыхает. — Почему ты на самом деле приехал на рождество ко мне?       Оу, Ксено удивлённо пялится на Снайдера. Он не ожидал этого вопроса, господи, что угодно, начиная от "как ты ко мне относишься" и заканчивая попытками узнать о его истории. Но точно не такого — чем Стэна не устроил прошлый его ответ?       — Я же, вроде, говорил...       — Да, ты сказал, потому что я позвал. Но это можно интерпретировать по-разному, и я хочу понять, как правильно.       К их столику подходит приветливая официантка, спасает Ксено от ответа — или лишь оттягивает момент. Он не знает, что сказать, не спалив при этом себя и свои чувства.       Почему он приехал? Просто он не мог не. Он был свято уверен, что Стэн встречается с Луной, что его чувства — только его проблема, и Ксено для него лишь друг. И это устраивало его, а просто провести время вместе, утешить себя и свою пустоту в душе — почему он должен был отказать? Ему не нужно ничего взамен, только внимание и забота, дружба, которую Снайдер ему давал. Всё изменилось одним осознанием — Стэн звал Ксено, потому что хотел быть именно с ним в праздник, негласно принял в свою семью. Открыл свои чувства, обнажил сердце, разбил осколками молчаливые мольбы Ксено не приближаться слишком близко.       — Кхм, — привлекает к себе внимание Стэн, когда официантка уходит, — так что?       — Решил, что тебе там одиноко без меня такого классного.       — Бога ради.       — Ладно, — вздыхает Ксено — он скажет. — Скорее всего, ты уже знаешь, что я думал, что ты с Луной встречаешься. Решил, что могу побыть в праздник рядом как друг, раз она по каким-либо причинам не смогла приехать, — почти правду. — Ты уже тогда что-то чувствовал ко мне? — и спрыгнет с разговора о себе.       — Когда звал ещё не осознал. Но чувствовал, полагаю. Иначе не могу объяснить, почему мне так отчаянно хотелось видеть тебя.       — А когда осознал?       — На следующее утро после приглашения, — Ксено подкладывает ладонь под голову, обращается в слух — ему интересно. — Тебе звонил из торгового центра, и что-то в мозгу прострелило.       — Ты влюблялся раньше?       Стэн на минуту замолкает, обдумывает что-то своё — Ксено не уверен, но, возможно, друг думает о том человеке, с которым ездил прощаться. Господи, что, если действительно так? Стэн был влюблён в человека, который его оставил в этом мире одного — и сейчас Ксено делает также, только не собирается умирать. Что, если в нём Стэн видит спасение, но не осознаёт, что идёт на погибель?       — Знаешь, я долгое время думал, что да, — Ксено не успевает додумать свою мысль, когда голос Снайдера нарушает повисшую за их столиком тишину. — Потом свято был уверен, что нет. Но я не знаю. Эта история изначально была обречена на провал.       — Потому что он умер? — тихо спрашивает, боится задеть своим вопросом.       — Скорее, потому что не дал себе шанс пожить. Я до сих пор не знаю, что было в его голове, почему он решил умереть, но... даже если бы он был жив, мы вряд ли смогли быть вместе.       — Почему?       — А ты мне скажешь, почему?       — Что?       — Почему ты отрицаешь наличие у себя чувств.       — С чего ты взял?       — Ты бы не согласился, если бы не хотел дать мне шанс.       Ксено тушуется, сжимает рукава кофты под столом, закусывает губу и бегает взглядом по столу ища ответа. Он настолько очевиден? Стэн его раскусил?       — Тебя что-то тревожит? — продолжает давить Стэн. Ксено пытается посчитать количество зубочисток в подставке рядом, хоть как-то привести себя в чувство, не дать раскрыть свою поломанную психику прямо сейчас. — Эй, дыши, — веет обеспокоенностью, но Уингфилд слишком занят, чтобы заметить это. — Блять, опять что ли...       Ксено жалеет, что решил не пить таблетки, господи, такого бы не произошло, контролируй он себя лучше. Он ужасен, его болезнь ужасна. Она ломает не только его, но и беспокоит окружающих — для них он ничтожен, он псих.       — Ксено, — чувствует на своих плотно сжатых ладонях чужие тёплые, — расслабь руки, пожалуйста, — он пытается, чувствует, как мягко его держат на краю обрыва. — А теперь медленно сожми, и снова разожми, — повторяет, повторяет. — Молодец, — Стэн хвалит и вроде улыбается, хотя Уингфилд не уверен, как тот может, учитывая что видит перед собой. — Помнишь, как мы танцевали на хэллоуин? Я знаю, что это был ты, я рад этому. Я так был восхищён, когда ты выбрал меня. Думаю, ты хотел, чтобы я знал, раз сам оставил эту маску на полке, но вернись в тот вечер, потанцуй со мной снова.       Ксено слушает чужой шёпот, а перед глазами смазанная картинка — софиты и приятная мелодия, но неудобный костюм. Дышать тяжело, но возможно, тогда его сковывала маска, а сейчас болезнь — надо снять и то, и другое, чтобы в лёгкие попала свежесть. Стэн не бросает, остаётся рядом до сих пор — господи, он пытается облегчить его состояние, ему плевать, что Ксено какой-то не такой. Он делает для него столько всего хорошего, почему? Почему не убегает, почему продолжать держать за руку, разве он не видит, насколько сломан Ксено?       Уингфилд выдыхает, приходит постепенно в себя — голова ватная, мутная, но забота в глазах напротив пробирает до самых костей.       — Почему? — смотрит в них, тонет, захлёбывается, но хочет узнать.       — Тебе легче?       — Да, но почему ты не сбежал?       — Ты дурак совсем? — озадаченно спрашивает Стэн, не отпускает его руки, изгибает в непонимании бровь. — Схрена ли я должен?       — Потому что я — обуза.       — Ну точно дурак, — хмыкает, отвлекается на подошедшую официантку, принимает с благодарностью стакан воды. — Ты меня не бросал, когда мне херово было, так почему я должен?       — Это другое.       — Как по мне — одно.       Передаёт стакан в руки Уингфилду, тот делает пару небольших глотков холодного — остужает напряжённое тело, тушит пожар разума и не понимает ничего.       — Ты точно в порядке? — пытается удостовериться в его состоянии Стэн.       — Насколько это возможно.       — Расскажешь? — Ксено качает отрицательно головой. — Ладно, подожду, когда ты будешь готов.       — Стэн, — зовёт парня сдержанно. Пора распрощаться здесь и сейчас — не может позволять и дальше играть на чужих чувствах, не может и себя тянуть глубже. — Прости, но я не соглашусь на отношения.       Тишина — на деле ресторан живёт и радуется, гремит бокалами и звенит голосами, но над ними вакуум.       — Причина? — также слишком спокойно спрашивает Стэн. — Или мне додумывать самому?       — Я не чувствую к тебе ничего в ответ, — врёт, нагло врёт прямо в глаза, но делает это мастерски — наводит на себя маску безразличия, пытается поверить себе и сам.       — Пиздёж, — выдыхает Стэн, откидывается на стуле лицом в потолок. — Я уже видел такой твой взгляд — ты меня пытаешься убедить в том, что на самом деле совершенно не так. Но, ладно, я тебя услышал. Не буду давить. Просто знай, я не отступаюсь. Не знаю, что в башке твоей дурной, но явно что-то сложное для моего понимания. Прости, если груб.       Ксено молчит — не знает, что сказать. Не понимает ничего, когда дело касается Стэна. Что он имеет ввиду?       — Я провожу тебя домой, — встаёт из-за стола и протягивает руку, чтобы помочь подняться Ксено.       — Зачем?       — Потому что буквально пять минут назад с тобой что-то было не так, — закатывает глаза на очевидное. — Ты не хочешь видеть меня в качестве парня, мне тяжело тебя снова принимать в качестве друга, но я справлюсь, если ты позволишь всё ещё быть рядом. Пообещал бы, что буду себя контролировать, но я не могу. Так что, надеюсь, что ты примешь меня и сможешь переждать шторм моих чувств.       Ксено не достоин этого человека. Ни в качестве парня, ни в качестве друга. Да даже просто смотреть на него — и то надо заслужить. Ксено буквально только что поступил как самый последний ублюдок — дал надежду на будущее, но растоптал и обесценил чужие чувства. Но Стэн всё ещё протягивает ему руку, ждёт, когда Уингфилд сожмёт в своей, чтобы помочь. Не только подняться со стула, а словно провести дальше, куда-то в другие миры.       Ксено не понимает его. Но он понимает себя.       Они влипли.       Погибнут вместе.       Отец всегда был... а был ли он прав?

когда он сложит лапы, с поникшей головой

вот это минута смерти, минута мировой