Пылающая диадема

Рассвет в Первом Доме Радости не был милостивым. Он прокрадывался в покои Натаниэля не золотыми лучами, а тусклыми серыми полосками света, которые лишь подчёркивали холодную роскошь мраморных стен и тяжёлые складки пурпурных драпировок. Воздух был пропитан ароматом ладана, воска, оливкового масла для светильников и вечного страха, который витал в этих стенах, как пыль. Натаниэль проснулся не от света, а от дрожи. Она начиналась глубоко внутри, в том самом месте, где скрывалось проклятие, и расходилась по конечностям мелкими волнами. Он лежал неподвижно, уставившись в резной потолок, и пытался дышать ровно, но каждый вдох отдавался звоном в ушах. Вечное, гнетущее предчувствие, которое всегда приходило перед испытаниями. Сегодня должны были назначены Игры, а после них ритуал в храме Марса. Два спектакля, в которых он должен был сыграть главные роли: бесстрастного принца и покорного жертвенного агнца. Тело протестовало, как струна, которую слишком туго натянули. И тогда он заметил отсутствие Жана. Обычно к этому часу Натаниэль ощущал его спокойное движение в комнате, слышал едва различимый шорох шагов, подготавливающих всё необходимое к утренним процедурам. Но сегодня стояла тревожащая тишина. Дверь открылась беззвучно, и вошел Мэтт. Верное, невозмутимое лицо слуги выглядело чуть напряжённее обычного. В руках он держал не обычную воду для омовения, а дымящуюся чашу из тёмной керамики. Резкий, горьковатый запах целебного настоя наполнил воздух, вытесняя благовоние ладана. — Ваша Светлость, — произнес Мэтт, слегка наклонив голову в уважительном поклоне. — Вам необходимо выпить этот отвар. Так велели жрецы. Перед сегодняшним ритуалом. Но взгляд Натаниэля скользил мимо чаши, цепляясь за Мэтта. — Где Жан? Мэтт замялся буквально на миг, но эта пауза сказала больше всяких слов. — Его… вызвали. На подготовку в Храм Марса. Прислали личную стражу от императора, — ответил он, избегая прямого взгляда.. Натаниэль ощутил, как дрожь внутри сменяется холодной, острой волной ярости. Она была знакомой, почти успокаивающей в своей чистоте. Он поднялся, и тонкий льняной хитон, в котором спал, соскользнул с его плеча, обнажая бледную кожу со старыми, серебристыми шрамами, следами прошлых «лечений» и собственных отчаянных попыток справиться с бурей внутри. Кожа матери, фракийской жрицы, передала ему в колыбель не только эти глаза цвета зимнего неба, но и кару богов. — Подготовку, — повторил он, и его голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Конечно. Чтобы убедиться, что «подарок» Рико чист, здоров и не подаст дурной пример накануне великих Игр. Или чтобы напомнить ему, кто его истинный даритель. Где он сейчас? В камерах храма? Или в покоях отца? — Я не знаю, господин, — тихо признался Мэтт. — Стражники были… не из наших. Приказ был от императора лично. Натаниэль закусил губу, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в горле поднимается знакомое, металлическое першение. Они отнимают даже это. Даже этот компромисс, этот последний рычаг, который он держал в своих руках. И перед его внутренним взором, сквозь пелену гнева, возник не сегодняшний Жан, а тот, с того самого вечера, после приступа, когда мир распадался на куски боли и стыда. Натаниэль очнулся, дрожа, в луже собственной крови и рвоты, чувствуя, как внутри ещё догорают угли чужой ярости. А Жан... Жан не стал утешать. Не стал убирать. Он сел на пол рядом, спиной к нему, заслоняя от несуществующих глаз, и начал тихо напевать гортанную, стальную мелодию. Боевую песню своих предков галлов, что ревела в его крови, песню, которую он и Элоди пели в детстве, прячась от чужих глаз, пока их мир не рухнул. Жан и Элоди были трофеем, живым доказательством власти клана Морияма над мятежной Галлией, они дети последнего сопротивлявшегося вождя. Рико, в своем стремлении подчинить всё, что блестит или дышит, преподнес их Натаниэлю как «подарок». Этот жест был одновременно показным и жестоким. — Пусть твоя звериная натура насладится чем-то благородным, принц. Галльская кровь, говорят, сладка, — сказал он, наслаждаясь унижением и принца, и пленников. И тогда Натаниэль, в отчаянии от отцовских игр и слухов о своем «проклятье» (которое Жан лишь смутно начал понимать позже), заключил сделку не с Рико, а с самим Жаном. Он увидел не раба в его глазах, а того же пленника в другой клетке. — Ее я спрячу, — прошептал Натаниэль так, что услышал только Жан. — Она будет в безопасности. Под моей защитой. А ты… Ты останешься здесь. Станешь тем, кого все будут видеть. Моей официальной… слабостью. Это была не просьба. Это было предложение в обмен на жизнь сестры. Жан, стиснув зубы, согласился. Он занял ее место. Добровольно стал видимой мишенью, живым щитом для Элоди и сам того не зная был последним экспериментом Натаниэля над самим собой. Сможет ли он удержаться, если якорь будет не сломленным существом, а сильным, не проявляющим страха? Он выжил. Пережил первую ночь, вторую, третью. Не потому, что был слаб, а потому, что был слишком силен духом, чтобы излучать тот животный ужас, что, казалось, подпитывал монстра. Он стал якорем не из покорности, а из немого вызова. Тот вечер после приступа был моментом, когда их сделка перестала быть только сделкой. Жан пел свою песню как клятву и себе, и принцу. Между ними возникла связь, которую нельзя было назвать ни дружбой, ни любовью. Это была общая крепость, построенная на взаимном шантаже и негласном уважении. Жан стал не просто наложником. Он стал соучастником тихой войны Натаниэля против собственной судьбы. А Элоди… Натаниэль сдержал слово. Через верных людей он устроил ее в дом дальнего родственника Мэтта, дал ей новое имя, образование, тень жизни. Она была их общей тайной и самым уязвимым звеном. И Рико, рано или поздно, должен был это понять. Три месяца назад она исчезла. Не сбежала. Ее комнату нашли пустой, вещи нетронутыми, на столе лишь разлитая чернильница, словно после внезапной борьбы. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Но Жан знал. И Натаниэль знал. Это была работа Мориямы. Рико украл ее. Спрятал. Сделал живым козырем в своей игре. Теперь у Жана, помимо долга перед сестрой, висел над головой немой ультиматум: его послушание - цена ее безопасности. А у Натаниэля отняли его главный рычаг влияния на Жана и получили доказательство, что его тайная опека не более чем иллюзия. И теперь у него отнимали и самого Жана. Не просто слугу. Отнимали своего последнего свидетеля его попыток сохранить хоть крупицу человечности. Жана теперь собирались сломать на его глазах в ходе ритуального унижения. Рико методично сжимал тиски, лишая его всего: сначала Элоди, теперь видимого якоря Жана. Оставляя его голым перед гневом Ареса и перед отцом, который, возможно, был в сговоре с этим безумием. Он с силой выдохнул, пытаясь рассеять сгусток ярости и отчаяния в груди. Это было опасно. Эмоции были топливом для Гнева. — Подай отвар, — приказал он, не оборачиваясь. Мэтт молча приблизился. Натаниэль взял чашу. Пар щекотал ноздри. Он знал этот вкус: горький, вяжущий, с привкусом полыни и мака. Смесь, притупляющая остроту восприятия, сковывающая эмоции, превращающая мир в ватную, безразличную дымку. «Успокоительное» для дикого зверя перед показом публике. Он поднял чашу к губам и залпом выпил до дна. Жидкость обожгла горло, оставив после себя тяжелое, тошнотворное тепло в желудке. — Император, — начал Мэтт осторожно, принимая пустую чашу, — также велел передать, что ваше присутствие на Играх обязательно. В полном облачении. И что госпожа Лола выразила желание увидеть… наиболее зрелищную часть. Император обещал ей, что зрелище будет достойным. Натаниэль закрыл глаза. Беременная фаворитка, будущая мать его «замены». Её каприз теперь определял судьбу двадцати человек. Его судьбу. Яд отвара смешивался с ядом ненависти, создавая странный, плавающий покой. Мир стал чуть более отдалённым, краски чуть более тусклыми. Дрожь в руках не исчезла, но теперь она казалась чужой, как будто он наблюдал за ней со стороны. — Конечно, — прошептал он, и его голос прозвучал приглушенно. — Как же иначе. Будущая мать наследника должна развлекаться. Позаботься о моих одеждах, Мэтт. Что-нибудь… достаточно пурпурное. И достаточно тяжелое. Чтобы я не забыл, кто я. Он отвернулся от окна. Его лицо, обычно выразительное и живое, теперь стало маской бледной, с тёмными кругами под глазами, но абсолютно спокойной. Только в глубине голубых зрачков мерцала подавленная ярость. — И принеси мне всё, что есть по спискам гладиаторов на сегодня. И карту арены. Если я должен быть зрителем, я хочу знать пьесу наизусть. Мэтт кивнул и ушёл, оставив Натаниэля наедине с гнетущей тишиной, приглушенными чувствами и назойливой мыслью, что где-то там, за стенами, в грязи лудуса, дерзкий варвар по имени Эндрю сейчас, вероятно, тоже смотрит на небо и ждёт своего выхода. Их жребий был брошен одним и тем же человеком. Игра началась. И Натаниэль больше не собирался быть просто фигурой на доске. Мэтт вернулся быстро, неся с собой не только свечи и утренние одежды, но и два небольших свитка. Один официальный, с печатью канцелярии Игр. Другой потертый, без опознавательных знаков, свернутый в тугой цилиндр и перевязанный простым шнурком. Он молча положил их на низкий столик из черного дерева рядом с ложем. Натаниэль позволил Мэтту помочь ему одеться. Процесс был ритуализованным: льняная туника, более плотный хитон сверху, пурпурный плащ, закрепленный на правом плече тяжелой золотой фибулой в виде орла, сжимающего молнии. Каждый элемент одежды казался тяжелее предыдущего, пригвоздил его к земле, к роли. Когда Мэтт поправлял складки на плече, его пальцы на мгновение дрогнули. — Ваша Светлость… — начал он и замолк. — Говори, Мэтт, — Натаниэль не повернул головы, глядя в зеркало на свое отражение. — Жрецы… они попросили передать, что вечерний ритуал будет… расширенным. Император настаивает на полноте очищения. Они готовят несколько новых… помощников для церемонии. Из дальних провинций. Выносливых. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ясные, как приговор. «Новых помощников». Наложниц. Не одну, а нескольких. Не Жана. Натаниэль почувствовал, как под действием отвара притуплённая ярость вспыхнула снова не ярким пламенем, а тлеющим уголком глубоко внутри, обжигавшим холодом. Отец не просто лишил его Жана на день. Он готовил ему новую пытку. Публичное унижение в храме? Или частное, за закрытыми дверями, где можно было бы сломать его окончательно, заставив вновь стать палачом для невинных? Чтобы доказать, что он монстр, которого можно включить и выключить по желанию хозяина.Он отвернулся от зеркала, не в силах больше смотреть на собственное лицо. — Я понял. Благодарю за предупреждение. Он подошел к столику и взял сначала официальный свиток. Развернул. Сухой перечень: порядок выхода гладиаторов, номера, условные обозначения на карте арены. Желтым отмечены «парфяне», красным «легионеры». Схематично, без души. Он нашел отметку «лудус «Пурпурный Щит» 20 человек». Список имен. Его взгляд скользнул по ним, зацепившись за знакомые: «Грейсон», «Сет», «Джереми»… «Эндрю». Он задержался на этом имени. — Северянин с глазами, полными ненависти ко всему миру. Смогу ли я сегодня увидеть в них что-то еще? Или они потухнут, как и все остальные? Он отложил официальный свиток и взял второй, неофициальный. Шнурок развязался легко. Натаниэль развернул узкую полоску дешевого папируса. Почерк был неровным, торопливым, словно писали в темноте или в страхе. Он прочитал первые строки, и холодный уголёк ярости внутри него разгорался ярче. «Ваше Высочество. От наших людей в портовых тавернах «У Трех дельфинов» и «Сломанное весло». Клан Морияма через сеть подставных лиц (ростовщик Гавий, торговец шелком Луций) активно скупает долги мелких ланистов и делает ставки на Игры. Не на исход (победа преторианцев - данность). Ставят на параметры: «время до смерти т.н. «Стойкого ветерана» (Джереми, лудус «П.Щ.» не более 7 минут); «количество добивающих ударов по «Северянину бунтарю» (Эндрю, тот же лудус) свыше трех»; «будет ли нарушен сценарий атаки более чем на 10 %». Особое внимание агенты Рико уделяли старым травмам Джереми (правое плечо, давний вывих). Спрашивали о его связях при дворе покойной императрицы. Рико в узком кругу хвастался, что «найдет в этом дерьме жемчужину для своих будущих коллекционных боев». Будьте осторожны. — В.» Натаниэль медленно свернул папирус. Пальцы его не дрожали теперь. Они были холодны и неподвижны. Он поднял взгляд на Мэтта, стоящего потупившимся в почтительной позе. — «Жемчужина для коллекционных боев», — повторил он едва слышно. — Рико превращает арену в аукцион. Он охотится за диковинками. За моими диковинками. Мэтт, не поднимая глаз, кивнул. Его собственное лицо было маской, но напряжение челюсти выдавало понимание всей глубины опасности. — Это подтверждает слухи. Рико не просто жесток. Он собирает сильных, чтобы сломать их лично, либо… использовать как актив. Тот раб вырвал кольцо из стены. Он привлек внимание. — Он привлек мое внимание, — поправил Натаниэль. — А теперь, похоже, и Рико обратил свой взор. «Ставят на количество добивающих ударов…» Они хотят не просто его смерти. Они хотят, чтобы его уничтожили, растоптали, стерли в порошок. Чтобы ни у кого, включая меня, не осталось и мысли, что в этой грязи может быть что-то ценное. Он замолчал, и в тишине комнаты его следующая мысль прозвучала почти как физический удар. — А где в этом отчете, Мэтт, упоминание о ней? О поисках Элоди? О любых следах? — Ничего, ваша Светлость. Ни одного слуха, ни одной зацепки с того дня. Она… будто сквозь землю провалилась. Мои люди в низших кварталах, даже те, что близки к сетям Мориямы, ничего не услышали. Это… слишком чисто. — Слишком чисто, — эхом повторил Натаниэль. — Значит, это не похищение в порыве. Это тщательно спланированная операция. Рико забрал ее не как случайную добычу. Он забрал ее как… живую печать на договоре, который я еще даже не видел. Он знает, что Джереми и Эндрю могут быть полезны. И он знает, что Жан для меня значит всё. И он методично забирает всё это, оставляя меня голым перед отцом и перед собственным проклятием. Мэтт не нашёлся, что ответить. Он мог лишь стоять, ощущая, как холодная ярость принца наполняет комнату, густея, как туман. Натаниэль подошёл к окну. В саду уже вовсю пели птицы, солнце золотило верхушки кипарисов. Всё это великолепие было гигантской, прекрасной клеткой. А там, в лудусе, была клетка поменьше, грязнее. — Лола хочет зрелища. Отец хочет демонстрации власти. Рико хочет новых игрушек для своей жестокости. А они… Они просто хотят не умирать как скот. — Он обернулся к Мэтту. В его глазах, сквозь пелену отвара, горел странный, холодный огонь. — Все они хотят что-то получить с этой бойни. Почему бы и мне не попробовать? — Господин? — Мэтт не понял. — Ничего, Мэтт. До начала Игр ещё есть время. Мне нужен воздух. Настоящий воздух. — Но ваша светлость, император может… — Император сегодня занят угождением будущей матери своего наследника. У него нет времени следить за тем, где гуляет его проклятый сын. Я пойду в сад. Один. Если последуешь, прикажу тебя высечь за непослушание. Ясно? Мэтт побледнел, но кивнул. Он знал, это состояние не приступ, но опасная, расчётливая грань перед ним. Когда Натаниэль становился непредсказуемым зверем, а холодным, острым клинком. Не дожидаясь ответа, Натаниэль сбросил с плеч тяжёлый пурпурный плащ. Он упал на пол бесшумной, багровой лужей. В одном тонком хитоне, босиком, он вышел из покоев в коридор, а оттуда через потайную дверь, известную только ему и Мэтту, на террасу, ведущую в Сад Мэри.

***

Прохладный воздух обжёг легкие. Он шёл быстро, почти бежал по заросшим тропинкам, не чувствуя под ногами ни камней, ни колючек. Ему нужно было увидеть то место. Тот фонтан. То самое место, где он два дня назад столкнулся с живой, неукрощённой яростью, которая не боялась смотреть ему в глаза. Которая назвала его «тряпкой». Он вышел на полянку перед «Плачущей нимфой». Фонтан тихо бормотал, солнце играло в струйках воды. И сердце Натаниэля ёкнуло, когда он увидел у самой стены, в тени кипариса, знакомую фигуру. Эндрю был здесь. Стоял спиной, изучая расстояние до дворцовых стен, до лож. Натаниэль замер. Дрожь окончательно ушла. Осталось лишь ледяное, ясное спокойствие и жгучее желание сделать свой ход. Он сделал шаг вперёд, из тени деревьев. Эндрю услышал шаги, но не обернулся. Он узнал эту поступь. Легкую, слишком легкую для слуги. — Снова изучаешь камни? — голос прозвучал сзади, усталый, с хрипотцой. — Напрасный труд. Они здесь не для того, чтобы их изучали. Они здесь, чтобы стоять. Эндрю медленно обернулся. Нил стоял в двух шагах, бледный как мел, в хитоне, мокром от росы. Его рыжие волосы слипались на лбу. Но глаза… глаза были абсолютно ясными, голубыми и ледяными. — Я изучаю дистанцию до трибун, — парировал Эндрю, не меняя позы. Голос его был низким, безразличным. — Чтобы знать, как далеко полетит моя голова, когда её оторвут. Это практично. — Большинство считает удары. — Удары посчитают за меня, — отрезал Эндрю. Его взгляд скользнул по тонким, дрожащим пальцам Нила. — А ты что считаешь? Сколько глотков этого дерьмового отвара тебе осталось, чтобы не сойти с ума в твоей позолоченной конуре? Прямой удар. Эндрю ждал реакции. Но Нил лишь тихо, хрипло рассмеялся. — Моя конура… пахнет лучше твоей. И в ней считают не глотки. В ней считают шансы. Твои, например. Они резко упали и так же резко выросли. — Кто-то решил, что мои кишки будут красиво смотреться на песке? — Кто-то решил поставить на твои кишки, — поправил Нил, делая шаг ближе. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. Эндрю чувствовал исходящий от него холод и горький запах трав. — Не на исход. На качество. На то, сколько времени ты протянешь. Сколько шума наделаешь. На то, сломаешься ли ты красиво или… испортишь им картину. Слова били точно в цель. Это было то, о чём он договаривался с Джереми в бане. Слишком точное, чтобы быть совпадением. — И что? — Эндрю не отступил, его голос стал тише, опаснее. — Ты здесь, чтобы дать мне урок актёрского мастерства? «Держись, малыш, умри эффектно»? — Я здесь, чтобы сказать: если ты умрёшь эффектно, ты умрёшь зря, — голос Нила понизился до шёпота. — Если ты умрёшь неправильно… Если ты сделаешь что-то, что заставит их не ахнуть, а замолчать на секунду… Тогда, возможно, твой труп станет кому-то неудобен. И неудобные трупы иногда… заменяют на живых проблем. — Проблем, — Эндрю фыркнул, но слушал. — И тот, кто хочет себе живую проблему? Это ты? — Я хочу не ноль. Не пустое место, которое можно стереть, — Нил скрестил руки на груди, и это движение было резким, нервным. — Прекрасная мотивация. Поиграй со смертью, чтобы порадовать какого-то изнеженного психа в шелках. — Эндрю оскалился. — На поводок меня не посадить. Даже на позолоченный. На лице Нила промелькнуло что-то дикое, почти восхищённое. — Я и не предлагаю поводок. Я предлагаю… взаимовыгодное неудобство. Ты становишься занозой в их стороне. Я получаю доказательство, что их порядок можно нарушить. — А мне-то что с этого? Кроме отсрочки на один день? — У тебя будет шанс, — выдохнул Нил. — Шанс перестать быть расходником. Стать… ценностью. Или угрозой. Это лучше, чем быть мясом. И у ценностей… иногда появляется выбор. Иногда их забирают себе те, кто умеет с такими… вещами обращаться. Эндрю молчал, переваривал услышанное. «Разные стороны». Этот тип говорил загадками, но смысл был ясен: у него есть враги. И, возможно, свои планы. — Звучит как сказка для идиотов, — спустя некоторое время откликнулся Эндрю. — А ты кто, собственно, чтобы раздавать такие обещания? Придворный шут? Любовница какого-то сенатора? Он намеренно грубил, проверяя границы. Искал слабину. Но Натаниэль прищурился, и в его светлых глазах снова появился опасный блеск, похожий на блеф игрока, готового рискнуть последним. — Сегодня и мой день особенный, — отозвался Нил, делая еще шаг навстречу. — Я тот, кто смотрит на загнанного зверя в клетке и видит там не волчонка, а хитрую лису. Лису, способную цапнуть зубами того, кто осмелится сунуть пальцы внутрь клетки. Мне не нужен жалкий песик. Мне нужен укус. Сможешь укусить, Эндрю? Это было уже не предложение. Это был вызов. Грубый, прямой и чертовски притягательный в своём безумии. Эндрю медленно, оценивающе оглядел его с ног до головы, задерживая взгляд на тонкой шее, на напряжённой линии плеч. — Посмотрим, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то новое: не ярость, а холодное, заинтересованное любопытство. — Может, я и укушу. А может, и нет. Но если уж начну… То вцепиться могу так, что кости захрустят. И с позолоченным поводком вокруг шеи я точно жить не собираюсь. Понял, Нил? Он произнёс это имя с вызовом, подчёркивая его фальшивость. Натаниэль ничуть не растерялся. Наоборот, его рот кривился в натянутой улыбке. — Отлично. Значит, мы поняли друг друга. И да… — Уже поворачиваясь уходить, добавил он напоследок жёстко и коротко: — Когда будешь драться… Забудь про парфянскую клоунаду. Покажи точный удар. Тот, которому тебя учили не для арены, а для войны. Пусть увидят в тебе не дикаря, а солдата. Солдат… иногда полезнее клоуна. Он мгновенно растворился среди кустов, оставив Эндрю в тишине с гулкими мыслями и незнакомым чувством беспокойного возбуждения. Игра, в которой ставки были неизвестны. Но противник наконец-то казался достойным.

***

Сумерки в «Пурпурном Щите» сгущались, как старая кровь. Двадцать приговорённых стояли в ряд, багровые тряпки на них казались в полутьме чёрными. Из тени административной постройки вышел Джек. Не было ни Патрика, ни громких слов. Тренер шёл медленно, его лицо было опустошённым, как у человека, который уже выполнил главный приказ и теперь просто доделывает формальности. Он молча обходил строй. Остановился перед Джереми. Взгляды их встретились на миг. — Ты знаешь, как это бывает. — Знаю. Затем Джек оказался перед Эндрю. Его глаза, пустые и усталые, упали на гладиус. Он не удивился и не возмутился. Его пальцы просто щелкнули по лезвию с тусклым, металлическим звуком. — Красивая игрушка, — пробормотал он так тихо, что слышал только Эндрю. — Постарайся не сломать её до завтра. Будешь жалеть. И он двинулся дальше, к Сету. Тот нервно переминался с ноги на ногу. — Что, тренер, последнее напутствие? — выдавил Сет, пытаясь натянуть ухмылку. Джек даже не взглянул на него. — Молчи и не отсвечивай. Всё. Погрузка. Он отступил в тень и крикнул надзирателям: — В телеги! Быстро! Кто упадёт по дороге, того убьют на месте, как бракованный груз! Толпу грубо погнали к воротам. Сет, шагая рядом с Эндрю, прошипел: — Видал? Даже наорать нормально не смог. Как будто мы уже трупы. Мне это не нравится. — Мёртвым должно быть всё равно, нравится им или нет, — сухо отозвался Джереми, идущий чуть впереди. — Держитесь вместе в толпе. Не потеряйте друг друга из виду, пока не выйдем на песок. Эндрю кивнул, не отрывая взгляда от тёмного проёма, где стоял Джек. Он втиснулся в тесноту телеги. Дверца с лязгом захлопнулась, отрезав последний клочок бледного вечернего неба. Осталась только тряска, храп испуганных мужчин и тяжесть гладиуса в руке. — Ну что ж, — пробормотал Сет где-то в темноте. — Поехали. В последний путь. Эндрю не ответил. Он прислонился к стенке, чувствуя, как дерево вибрирует под ударами колёс о камни. Впереди был Колизей, песок, смерть. И где-то в другой клетке, в позолоте и шёлке, тот, кто назвал его лисой и ждал укуса.

***

Покои Натаниэля погрузились в глубокие, беспросветные сумерки. Лампы не зажигали, он запретил. Единственный свет проникал сквозь высокое окно, холодный и сизый, как пепел, медленно угасающий на чёрном мраморе подоконника. Это был свет перед долгой ночью. Свет перед боем. Он стоял у окна, не видя сада. Его взгляд был обращён внутрь, на карту предстоящей битвы. Тело, ещё недавно сотрясаемое дрожью, теперь было неподвижно. Сдерживаемая ярость превратилась в твёрдый, холодный кремень. Дверь приоткрылась без стука. Вошёл Мэтт. Он был бледнее обычного, и в его обычно бесстрастных глазах читалась тревога. — Ваша светлость, — его голос прозвучал глухо. — Телеги отправились. Погрузка закончена. Натаниэль кивнул, не оборачиваясь. — Жан? — В восточном крыле храма Марса. Под усиленной охраной. Приказ императора. Восточное крыло. Лабиринт для ритуальных приготовлений. Камера для «материала». Отец не просто изолировал его якоря. Он поместил Жана в самое сердце хауса. Не для очищения. Для показа. Чтобы иметь самый болезненный рычаг на случай, если сын вздумает сопротивляться. — Что ещё? — голос Натаниэля был ровным, ледяным. — От наших людей в канцелярии, — Мэтт понизил голос до шёпота. — Император запросил архивные свитки. По фракийским обрядам милости Ареса. Те, что считаются утраченными. Распорядился подготовить отдельное помещение в том же крыле. Не для ритуала... а для «демонстрации». Фракийские обряды его матери. Кровь, которую он носил в себе как проклятие, отец собирался выставить на всеобщее обозрение. Как диковинку. Как доказательство своей абсолютной власти над чудовищем, которое он вырастил. В груди что-то ёкнуло, был не страх, а холодное, безжалостное понимание. Игнорировать больше было нельзя. Назад пути не было. — Демонстрация, — повторил Натаниэль, и слово это повисло в темноте, как приговор. — Для Рико. Для сенаторов. Для всех, кого нужно впечатлить или запугать. Значит, пора отвечать. Мэтт замер, ожидая. — Найди способ. До того, как сядет первый зритель. Дежурный центурион преторианцев из когорты Квинта. Только ему. Пароль: «Тот, кто помнит клятву у кипариса». Мэтт едва заметно вздрогнул. Клятва у кипариса. Старый пароль, связанный с его матерью. Это был прыжок в пропасть с открытыми глазами. — Господин, риск… — Риск уже есть! Жан в клетке. Элоди в руках Рико. Риск - это я, который ещё не сделал ни одного шага, чтобы всё это остановить. Слушай. Дословно. — Как прикажете. Он сделал паузу, вглядываясь в темноту, будто видел перед собой карту арены. — Ветеран Джереми должен пасть в честном бою. От меча. Лицом к врагу. Не в спину. Это долг чести… перед «Плачущей Нимфой». Пусть это будет его последней службой моей матери. Новичок с гладиусом. Если он создаст ту самую проблему… Если заставит их замереть хоть на миг, не добивать. Оттеснить и изолировать, затем оставить в живых. Он сигнал и потенциальный ключ. И того, кто будет притворяться мёртвым. Не проверять. Мэтт слушал, лицо его было каменным. Он понимал масштаб. Это был не просто приказ. Это был саботаж. Прямое, осознанное нарушение воли императора в центре его главного спектакля. — А если центурион откажется? Или предаст? — Он не откажется, — с безжалостной уверенностью сказал Натаниэль. — Потому что он служил ей. И потому что видит то же, что и я: сегодня император кормит зрелищем свою фаворитку. А завтра… Завтра трон может дрогнуть. И те, у кого в руках окажутся верные легионеры и… непредсказуемые союзники, получат слово. Это не просто приказ, Мэтт. Это первый встречный удар. В его голосе прозвучала голая, неприкрытая решимость человека, который, наконец, упёрся спиной в стену и выбрал бой. Мэтт опустил голову в глубоком, немом поклоне. В этом жесте была клятва. — Будет исполнено. — Иди. — Натаниэль снова повернулся к окну, к последним полоскам света. — И… если будет весть о Жане, сразу не действуй. В восточном крыле сейчас водятся чужие крысы. Мэтт исчез. Натаниэль остался один в полной, всепоглощающей темноте. Он мысленно видел их. Жана в каменной тишине. Отца в ложе, довольного своей игрой. Рико, плетущего паутину из похищений и ставок. И там, в тряской телеге, в смраде того самого дерзкого варвара с чужим мечом в руке. Лису, которой он только что бросил вызов. «Я делаю свой ход, отец, — подумал он. — Ты готовишь демонстрацию? Я готовлю ответ. Ты хочешь показать, что контролируешь монстра? А я покажу, что у монстра есть воля. И что иногда самый опасный удар приходит не сверху, а из самой грязи. Впечатли их, Эндрю. И тогда… тогда мы посмотрим, чья игра окажется сильнее.» Тишина сгущалась, готовясь взорваться под рёв толпы.