Пылающая диадема

Воздух над Колизеем дрожал задолго до того, как первые лучи солнца позолотили его верхний ярус. Он дрожал от живого гула. Гула ста тысяч глоток, ста тысяч топочущих ног, ста тысяч сердец, жаждущих хлеба, зрелищ и самой сладкой крови. Запах висел плотным одеялом: жареное мясо и чеснок из лавок, тяжелый аромат дешевого вина, пот, пыль, и под всем этим был едва уловимый, но неистребимый металлический дух, въевшийся в древний песок арены. Запах смерти, который был не трагедией, а развлечением. В императорской ложе, отгороженной от простого народа пурпурными занавесями и мраморной балюстрадой, воздух был иным. Здесь пахло воском и холодной влагой, стекающей по амфорам со льдом. Но напряжение висело не менее плотно. Натаниэль стоял у самого края, пальцы впились в прохладный камень. Он был живой эмблемой, выставленной напоказ. Смотрите, граждане Рима, вот ваш наследник. Не чудовище в темнице, а украшенный фасад империи. Рядом, восседая в кресле из чёрного дерева и слоновой кости, был его отец. Натан Веснински. Император. Он не смотрел пока на ещё пустую арену. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, был прикован к профилю сына. — Нервничаешь, Натаниэль? — Голос Натана был спокоен. — Или тебе жаль мясо, которое сейчас будут рубить? Говорят, в «Пурпурном щите» нашли пару любопытных экземпляров. Один даже… вырвал кольцо из стены в саду. Натаниэль не повернул головы. Он сосредоточился на том, чтобы его дыхание оставалось ровным, а горло не саднило. Нет, только не сейчас. — Камни в стенах дворца ветшают, отец, — ответил он, и его собственный голос прозвучал отстранённо, почти скучающе. — Это вопрос к Патрику, а не к качеству рабов. А жалость… Расточительное чувство для того, кто должен править. — Очень мудро для твоих лет. Жаль, что мудрость не всегда удерживает… порывы. Сегодняшнее представление должно пройти безупречно. «Битва при Каррах». Напоминание о порядке, о цене мятежа. Я не потерплю никаких… импровизаций. Твои гладиаторы должны упасть там, где им предписано, и тогда, когда им приказано. Иначе напоминание окажется скомканным. И мне придётся искать другие способы демонстрации дисциплины. Ты понял? Угроза повисла в воздухе, густая и липкая. Натаниэль ощутил, как холодная игла страха коснулась сердца. Он подумал о Жане. Где тот сейчас? Что отец сделает, чтобы напомнить о дисциплине? — Я понял. Они лишь инструменты. Не больше. — Наконец ты научился правильно на них смотреть. В ложу, нарушив напряжённую тишину, впорхнула, словно яркая птица, Лола. Её платье из голубого шелка струилось вокруг едва заметного округления живота. Лицо сияло наигранным, ликующим ожиданием. — Натан, дорогой! Какая толпа! Какая энергия! — Она опустилась на приготовленное для себя место рядом с императором, её пальцы легонько коснулись его руки. — Говорят, будет какой-то особенный дикарь? Натан снисходительно улыбнулся, накрыв её руку своей. — Будет, моя радость. И не один. Сегодня мы увидим, как дикость и необузданность разбиваются о строй римского легиона. Поучительное зрелище. В этот момент у входа в ложу появилась ещё одна фигура. Он вошёл неспешно, с той небрежной уверенностью, что граничила с оскорблением. Рико Морияма. В красной, идеально сидящей тунике, с тонкой золотой цепью на запястье. Его глаза, тёмные и проницательные, мгновенно обшарили пространство, задержавшись на Натаниэле дольше, чем следовало, с неприкрытым, голодным интересом. — Прошу прощения за опоздание, император. Пришлось… проконтролировать один небольшой аукцион. Но для сегодняшних действий я, разумеется, нашёл время. Говорят, в вашем «Пурпурном щите» собралась настоящая коллекция отбросов. Надеюсь, они продержатся достаточно долго, чтобы было на что посмотреть. Натан Веснинский, не отрывая взгляда от арены, где выстраивались преторианцы, сделал небрежный жест рукой в сторону свободного кресла рядом с собой. — Садись. Чем более… искушённые глаза наблюдают за дисциплиной легиона, тем весомее выглядит её демонстрация. Особенно когда эта дисциплина сокрушает дикость. Это был тонкий укол. Намёк на то, что «искушённость» Рико всего лишь извращённость, а его присутствие лишь подчеркивает мощь имперского порядка, а не привносит собственной ценности. Рико, прекрасно поняв намек, лишь изящно склонил голову и занял указанное место. — Надеюсь, наследник, твои личные… недомогания не повлияют на качество зрелища? Ведь это твоё первое публичное появление после… последнего сеанса в храме Марса. Было бы жалко, если бы что-нибудь помешало восприятию триумфа легионов. Натаниэль медленно повернул к нему голову. На его губах играла та самая незаметная улыбка, которая не достигала глаз. — Не беспокойся. Моё «недомогание», как ты его называешь, лишь гарантирует способность оценивать и порядок, и хаос во всей… полноте. В отличие от тех, кто видит лишь красивые картинки. — Как добрался, Морияма? — Голос Натана прозвучал ровно, но вопрос повис в воздухе не как любезность, а как требование отчета. — Тебя не было в Риме… три месяца? Ходили слухи самые разные. То на границе с Парфией, то в фракийских поместьях. Улаживал дела? — Добрался благополучно. Благодарю за заботу. Да, дела. Скучные, хозяйственные. Проверка рудников, аудит поставок… и кое-какие личные приобретения. Но, конечно, ничто не сравнится с великолепием римских игр. Особенно таких… поучительных. Я слышал, вы планируете не просто бойню, а целую реконструкцию. Лола, почувствовав в разговоре нотки силы, вмешалась с наигранным восторгом: — О мой император, какая великолепная идея! Это же целая история! — Да, именно так, — Натан кивнул, но продолжал внимательно смотреть на Рико. — Символика великая вещь. Она постоянно напоминает каждому, включая самых надменных союзников, о последствиях тех, кто бросает вызов Риму. Неважно, насколько богат или самоуверен человек. Натаниэль сидел молча, прислушиваясь. Фракийские владения и личные богатства. Чувствовал, как сердце опустилось. Земли его матери. Родовая земля, хранительница её крови и проклятия. Отличное место, чтобы добыть императору «новые материалы» для ритуалов или... обнаружить нечто важное лично для самого Натаниэля. — Я с нетерпением ожидаю зрелищ, — ответил Рико, спокойно проигнорировав тонкий намек. — Кстати, говоря о ценности подарков… Мой дядя Тэцудзи посылает вам свои лучшие пожелания вместе с партией превосходного черного дерева для строительства новых кораблей. Караван прибудет буквально через пару дней. Конечно, такой дар прост по сравнению с сегодняшними торжествами, но... весьма полезен. На мгновение глаза Натана дрогнули, когда он услышал слова о грузе, сроках доставки и сетях влияния. Казалось, каждый жест Рико был продуман заранее. — Дядюшке передайте мою признательность, — произнес Натан сухо. — Рим высоко ценит... практичных людей. Тут вновь громко прозвучали трубы, провозглашая начало парада. Толпа вскрикнула радостно и шумно, заглушая последние слова. Игры начались. Сердце Натаниэля сжалось, наполняясь холодной уверенностью. Возвращение Рико означало больше, чем простое желание насладиться кровавым представлением. Новый статус, новые активы, новый караван, пересекающий границы империи, служили напоминанием о скрытых мотивах и влиянии, которых Натаниэль почти не понимал. И вот внизу арены появились идеально ровные ряды преторианцев. Их блестящие щиты отражали солнце. Колесница смерти была заведена. Где-то среди этих рядов ждал своей очереди дерзкий раб с чужим мечом в руке. «Выживи, Эндрю, — мысленно повторял Натаниэль, ощущая всю серьезность момента. — Прорвись через ад, мне нужен клинок. А тебе, кажется, понадобится целая война»

***

Воздух в подземном карцере Колизея был спертым и густым, пропитанным страхом, потом и запахом ржавого железа. Он не дрожал от гула толпы. Он вбирал его в себя, превращая в далекое, зловещее урчание, словно желудок гигантского зверя, готовящегося к трапезе. Эндрю сидел, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на цепь на своем запястье. Не на ту, что крепилась к стене её сняли перед самым выводом, а на постоянный, массивный браслет окова раба. Рядом, сжавшись в комок, дрожал Сет. Его дыхание было частым и поверхностным. — Заткнись, — сказал Эндрю тихо, даже не глядя на него. — Я... я ничего не сказал. — Твоё дыхание говорит. Оно кричит, заткни его. Сет судорожно сглотнул и попытался выровнять дыхание. Из темноты, с другой стороны от Эндрю, донесся низкий, спокойный голос Джереми. — Он прав. Шум в голове убьёт тебя раньше меча. Слушай железо и то, как скрипят засовы на дверях. Джереми сидел, вытянув раненую ногу, лицо его в полумраке было невозмутимым, как у человека, ожидающего поезда, а не смерти. Но Эндрю видел, как его пальцы медленно сжимали и разжимали пустую ладонь, будто ощупывая невидимую рукоять. Гладиус у Эндрю был отобран при помещении в карцер, но ощущение его веса, баланса, чужой и правильной формы осталось в мышечной памяти. «Покажи удар солдата». Голос Нила звучал в голове навязчиво, вытесняя даже рев крови в ушах. Мысль о нём возникала снова и снова, как заноза. Слишком бледный. Слишком умный взгляд для прислуги. Нил ловко вывел его на разговор в саду, дал совет, который сейчас был единственным оружием. Эндрю ненавидел загадки. Он предпочитал факты. Факты были просты: Нил мог свободно гулять в запретном саду. Его телохранитель относился к нему не как к господину, а как к... ответственности. Он знал, что происходило в лудусе, и интересовался конкретным новичком. Наверняка сейчас он где-то там, наверху, в этой пурпурной ложе. Вывод напрашивался сам собой, дикий и почти невероятный. Тот мог быть проклятым наследником. О котором шепотом и со страхом говорили стражники. Не монстр из сказок, а изможденный юноша с умными глазами, который искал в саду глоток тишины и столкнулся с «грязным варваром на цепи». Ирония ситуации была горькой и четкой, как контур клинка. Тот, кого все считали монстром в золотой клетке, смотрел сверху на того, кого все считали диким зверем в железной клетке. И почему-то первому стало интересно, сможет ли второй укусить. Глухой лязг массивных засовов вывел его из размышлений. Дверь карцера с скрипом отворилась, впуская полосу тусклого света и фигуры преторианцев в парадных доспехах. — На ноги, мясо! — рявкнул центурион. — Ваш выход. Попробуйте умереть хоть с намеком на достоинство. Их грубо вытолкнули в коридор, построив в отдаленно напоминающую шеренгу. Грейсон, идущий впереди, уже всхлипывал. Джереми шел, слегка прихрамывая, но с прямой спиной. Эндрю шел, глядя под ноги на камень пола, считая шаги, отмечая повороты. Рев становился оглушительным. И вот ослепительный простор арены. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Песок под ногами был неестественно ярким, почти белым. А вокруг была стена звука. Рев, свист, крики, смех. Лица, тысячи лиц, сливающихся в единую, жаждущую плоть. Эндрю поднял взгляд на императорскую ложу. Золото, пурпур, тени под навесом. Он искал глазами и быстро нашел ту самую рыжую голову, бледное лицо. Нил стоял чуть в стороне, рядом с массивным мужчиной на троне (император) и женщиной в голубом. Его поза была отстраненной, но взгляд… Взгляд был прикован к нему. В этот момент с другой стороны арены, с оглушительным лязгом щитов и мерным топотом, вышла когорта преторианцев. Не гладиаторы, а солдаты. Их доспехи сверкали, движение идеально синхронным. Бесчеловечная, отполированная дисциплина смерти. Рядом с ними они, двадцать человек в рваных багровых тряпках с щитами, выглядели жалкой пародией на войско. Трубы смолкли. Наступила секунда напряженной тишины, которую тут же заполнил голос, усиленный медными рупорами и разнесенный по всему Колизею. Голос императора Натана Веснински. — Граждане Рима! — начал он, и толпа замерла. — Сегодня мы не просто развлекаемся! Сегодня мы вспоминаем! Вспоминаем славу легионов и участь тех, кто осмелился встать на пути Рима! Перед вами «Битва при Каррах»! Парфянская свора, возомнившая себя армией! И несокрушимый римский легион! Он говорил пафосно, величественно. Эндрю не слушал слов. Он следил за перемещениями преторианцев, за положением их щитов, за дистанцией. Его мозг, отточенный годами военного обучения в Гельвеции, автоматически составлял карту угроз. Он почувствовал, как рядом с ним Джереми едва слышно выдохнул: — Готовься и жди сигнала. В императорской ложе, пока Натан нес о триумфе Рима, произошло легкое движение. К Натаниэлю, стараясь быть незамеченной, подсела молодая девушка по имени Элисон Рейнольдс. Ее лицо было спокойным, только в глазах горел быстрый, тревожный огонь. — Твой «дикарь» выглядит… сосредоточенным, — прошептала она, притворяясь, что поправляет складку своего платья. — Не так, как другие. Натаниэль не повернул головы. Его губы едва шевельнулись. — Он не дикарь. И он сейчас умрет, если все пойдет по сценарию. — А разве не должно? — в ее шепоте послышалась удивленная нотка. — Должно, — согласился Натаниэль. Его взгляд был прикован к фигуре в первом ряду «парфян», к знакомой стойке, к опущенному, но готовому к движению плечу. — Но я ненавижу предсказуемые концовки. Передай отцу, что слухи подтвердились. Рико привез не только дерево. С ним прибыл корабль под фракийским флагом. На борту, среди прочего, были специалисты по древним культам. Для исследований. Элисон едва заметно побледнела. — Он готовит тебе новый ритуал. — Он готовит демонстрацию, — поправил Натаниэль ледяным тоном. — И я сейчас решаю, стоит ли ему показать, что его куклы могут рвать нити. Внизу император заканчивал речь. — …И да падут сегодня те, кто посмел бросить вызов орлу, как пали когда-то надменные парфяне! Легион, приготовиться! Строй преторианцев с грохотом ударил мечами по щитам. Рев толпы разорвал небо. Трубы протрубили атаку. — ВПЕРЕД! — закричал надзиратель с края арены, подгоняя их дубинкой. Бойня началась не с боя, а с разделки. Трубы отгремели. Первый ряд парфян, подгоняемый дубинками надзирателей и собственным животным ужасом, с нестройным воплем ринулся вперед. Это был не атакующий строй, а паническая толпа, обреченная на убой. Они наткнулись на стену. Стену из сомкнутых прямоугольных скутумов, за которыми мерцали стальные глаза и короткие, смертоносные гладиусы. Преторианцы не рубили с размаху, не было зрелищных взмахов. Была работа мясников. Короткие, резкие тычки из-за щита. В живот, поднятый для крика. В горло, открытое в вопле. В лицо, искаженное ужасом. Крики тонули в реве толпы, которая уже упивалась первыми брызгами. Кровь, алая, расцветала на песке десятками быстрых, уродливых цветков. Эндрю видел, как падает Зейн. Гладиус вошел ему в подбородок и вышел через затылок. Тело дернулось и обмякло. Рядом рубят Руфа, который даже не успел поднять свой щит. Меч рассек ключицу и грудь, обнажив на миг белое ребро, прежде чем хлынула кровь. Начался хаос и резня, которые нравились зрителям. — ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! КО МНЕ! План был их единственным якорем. Грейсон, как они и предполагали, увидев эту мясорубку, издал нечеловеческий визг. — Нет, нет, нет! Он бросился бежать. Прямо на щиты второй линии преторианцев, которые холодно подняли их навстречу. Он, как мотылек, влетел на сталь. Его крик оборвался, тело застряло между щитами, и добивающий удар в спину настиг его, уже мертвого на песке. Сигнал подан. И первая жертва была принесена. Эндрю, Сет и еще трое, у кого в глазах был не только ужас, но и ярость, примкнули к Джереми. Они сомкнулись в неровный островок в кровавом море. Преторианцы, закончив с легкой добычей, обратили на них свое внимание. Теперь это была не резня, а методичная зачистка. Трое солдат сомкнутым строем двинулись на них. — ЩИТЫ! — Джереми принял первый удар на свой скутум. Металл взвыл от удара, но он не отступил ни на дюйм. Он был скалой. — ЭНДРЮ, ПРАВЫЙ! СЕТ, ЛЕВЫЙ! ДЕРЖАТЬ! Эндрю увидел замах, который был широким, размашистым, рассчитанным на запугивание. Театральный и долгий. Он не стал ждать. Он сделал резкий, короткий шаг вперед, под прикрытие своего щита, и ткнул гладиусом не в доспехи, а в голень противника, в узкую полоску кожи между поножей и сандалией. Лезвие со скрежетом прошло по кости. Солдат вскрикнул, отпрыгнул, хромая. Не смертельно. Но больно и унизительно. — НЕ ПРЕСЛЕДОВАТЬ! ДЕРЖИ СТРОЙ! — закричал Джереми, но в его голосе уже слышалось напряжение. Каждый удар по его щиту отдавался мучительной волной в больном плече. Пот заливал ему глаза. Один из их товарищей получил удар в лицо и рухнул, захлебываясь кровью. Второго, пытавшегося защитить Джереми с фланга, пронзили копьем, метнутым из второго ряда. Тела падали. Их осталось трое. Именно тогда Эндрю краем глаза увидел его. Центуриона. Тот стоял в полушаге от основного строя, его каменный взгляд был прикован не к хаосу, а к Джереми. В его глазах читалось не кровожадное ожидание, а сосредоточенная решительность. Центурион ждал. Ждал момента для чистого вызова. — СЕТ! ПОРА! — голос Джереми сорвался на хрип. Он больше не мог выдерживать напор двоих сразу. Сет, получивший неглубокую, но кровавую рану в бок, кивнул. С громким, надрывным стоном: — ЗА РИМ СУКИ! Он сделал вид, что споткнулся о труп, и рухнул лицом в песок, замирая в неестественной позе. Солдат тут же наставил на него копье, но не стал добивать, лишь грубо пнул ногой. Бездыханное тело откатилось. Теперь их было двое. Спина к спине. Дыхание Джереми стало тяжелым, прерывистым. — Эндрю... — прохрипел он, едва успевая парировать удар. — Помни... один удар. И в этот момент центурион, словно дождавшись сигнала, сделал едва заметный жест. Солдаты, теснившие Джереми, расступились, образовав вокруг них импровизированную арену. Центурион шагнул вперед и снял шлем. Его лицо, изрезанное шрамами, было серьезным. — Ветеран, — произнес он громко, и его голос прозвучал почти уважительно. — Довольно щитов. Честь солдату, меч на меч. Это был вызов. Джереми, понимая, что это единственный шанс отвлечь самого опасного противника и дать Эндрю его мгновение, медленно, с видимым усилием, кивнул. Он отбросил свой тяжелый скутум. В левой руке у него остался лишь окровавленный лоскут плаща, намотанный на предплечье. — Для Плачущей Нимфы, — прошептал он так, что услышал только Эндрю, и бросился вперед. Это была не дуэль. Это был последний танец. Джереми даже раненый двигался с потрясающей грацией, его удары были точными и жесткими. Но каждый взмах отзывался агонией в пронзенном боку. Центурион бил мощно, основательно, без спешки. Он не стремился убить быстро, так как уважал противника. Он ждал того самого честного удара. И он пришел. Джереми, сделав изумительный по красоте обманчивый выпад, на миг открыл правый бок. Центурион не упустил шанса. Его гладиус молнией прошел под отведенной рукой и вошел глубоко в плоть, под самые ребра. Джереми замер. Выдох вырвался у него хриплым, клокочущим звуком. Он посмотрел на рукоять меча, торчащую из его тела, потом в глаза центуриону. В его взгляде не было страха. Было понимание, усталое принятие и... благодарность за честный конец. Он не упал, а сделал шаг назад, вытащив из себя клинок, затем рухнул на колени, упершись свободной рукой в песок. Он остался жив, но выведен из боя. Приказ был исполнен. И теперь Эндрю остался совсем один. В кольце бронзовых щитов и холодных глаз. Центурион, выдернув свой клинок, вытер его о плащ и повернулся к нему. Его лицо не выражало ни злобы, ни триумфа. — Новичок с гладиусом, — сказал он. — Только один ход. Потом ждет смерть. Адреналин жег жилы. Ярость, холодная и острая, точила разум. Он видел, как к Джереми, все еще державшемуся на коленях, подошел другой солдат, подняв меч для добивающего удара. Не по правилам. Центурион отвернулся, он этого не видел. Эндрю послал к черту план Натаниэля и двинулся. Не к центуриону. Он рванулся в сторону, туда, где солдат заносил меч над Джереми. Это было настолько неожиданно, что строй дрогнул. Эндрю не пытался блокировать удар, наоборот, он был слишком далеко. Вместо этого он с силой швырнул свой щит, как диск, под ноги добивающему солдату. Тот споткнулся, его удар пришелся в песок в сантиметре от головы Джереми. В ложе кто-то вскрикнул. На арене на секунду воцарилось полное замешательство. Он нарушил все правила: выбросил щит, покинул позицию, вмешался в чужой поединок. И в эту секунду шока, когда все глаза были прикованы к падающему солдату и чуду спасенного ветерана, настоящая атака пришла оттуда, откуда не ждали. Молодой преторианец, стоявший ближе всех к Эндрю, увидел его беззащитным и с торжествующим рыком бросился вперед, занося меч для сокрушительного, размашистого удара сверху, надеясь рассечь этого наглеца пополам. Время для Эндрю замедлилось. Он видел каждый блеск на лезвии, каждое напряжение мышц на лице солдата. Он не отпрыгнул. Он сделал короткий, взрывной шаг вправо, уходя с линии атаки и оказываясь в мертвой зоне, прямо под занесенной рукой противника. Его гладиус, который он не выпускал даже швыряя щит, был уже в нужном положении. Не для рубящего удара. Для тычка, короткого, резкого, как укус лисы. Лезвие вошло в узкую щель между пластинами доспеха, туда, где не было ни стали, ни кожи, только плоть и сосуды. Звука почти не было. Солдат замер, его торжествующий крик застрял в горле, превратившись в хрип. Он посмотрел на Эндрю широко открытыми, непонимающими глазами и спросил: — Как?.. Меч выпал из его ослабевшей руки. Он пошатнулся, сделал неуклюжий шаг назад и тяжело рухнул навзничь на окровавленный песок. Алая лужа быстро расползалась вокруг него. На арене воцарилась абсолютная тишина. Даже толпа на миг замерла. Это было немыслимо. Раб не просто убил преторианца. Он сделал это после того, как бросил щит, после того как нарушил все каноны боя, спасая другого раба. Это было не просто убийство. Это был вызов Императору и самому Риму, а также самим богам. Центурион обернулся. Его каменное лицо дрогнуло. Он видел спасенного Джереми и труп своего солдата, а также Эндрю, стоящего над ним с дымящимся клинком, без щита, с грудью, бешено вздымающейся от дыхания. В глазах центуриона бушевала буря: ярость, уважение и понимание, что приказ принца был выполнен самым непредсказуемым и опасным образом. Эндрю поднял взгляд. Прямо в императорскую ложу. Он нашел лицо с рыжими волосами. Их взгляды столкнулись в пространстве, пронзив шум и расстояние. И Эндрю, не в силах сдержать хриплый, сдавленный смешок, выдохнул в сторону ложи слова, которые, быть может, не долетели, но смысл которых был ясен как день: — Впечатлён, принц? Центурион пришел в себя первым. Его голос, хриплый от сдерживаемой ярости и долга, прогремел, разрывая тишину: — БРОСЬ ОРУЖИЕ! Эндрю не двинулся. Он стоял, как скала, окровавленный, беззащитный и бесконечно опасный. — ПРИКАЗ: ВЗЯТЬ ЖИВЫМ! — центурион сделал шаг вперед, и два десятка копий нацелились на Эндрю. Эндрю не опустил глаз. Он стоял, окровавленный, без щита, с гладиусом, который вдруг казался не оружием, а продолжением его кости, единственной честной вещью во всей этой позорной пародии. Приказ звучал как насмешка. Значит, его спектакль еще не кончён. Губы его дрогнули не в улыбке, а в оскале, обнажая стиснутые зубы. Он повернул голову не к центуриону, а в сторону ближайших рядов плебса, где лица, еще секунду назад орущие от восторга, теперь замерли в шоке. — Взять меня живым? Чтобы вы, ублюдки, еще поразвлекались? Наденьте мне тогда пурпур, раз уж я ваш новый клоун! Слова, грубые, ударили по толпе, как хлыст. На секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем её взорвал рёв. Не одобрения, не осуждения, а чистой, животной энергии. Он назвал их ублюдками. Он, раб, стоящий в луже крови римлянина. Это было неслыханно и дерзко. — Молчать, тварь! — рявкнул центурион, бледнея от ярости, но в его глазах промелькнула тревога. Эндрю уже повернулся обратно к ложе. Он нашел его взгляд. Нил стоял, вцепившись в балюстраду, и его бледность теперь казалась не маской, а отражением того же безумия, что горело в Эндрю. Но в его глазах не было ужаса. Там было что-то иное. Голодное, признающее. Их взгляды сцепились, пронзив пространство. Это было столкновение двух магнитных полей, отталкивающихся с силой, которая грозила всё уничтожить. Эндрю видел в этих голубых глазах не жалость господина, не расчёт политика. Он видел ту же чёрную, кипящую ярость против этой клетки, против этих правил, против всей этой гнилой системы. Ярость заключённого в другой, позолоченной клетке. И в этом молчаливом признании было что-то опаснее любой ненависти. ( «Ты хотел укуса? — спрашивал взгляд Эндрю, полный вызова и крови. Получил. Доволен?» « Больше, чем ты думаешь, — казалось, отвечал взгляд Нила. Теперь держись.») — НА КОЛЕНИ! — оглушительный рёв центуриона вернул в реальность. Солдат сзади грубо ударил копьём под колено Эндрю. Боль пронзила суставы, заставив его ахнуть. Он рухнул на песок, но не упал, а уперся одной рукой, чтобы не грохнуться лицом в грязь. Вторую, сжатую в кулак, ему вывернули за спину. Холодные железные браслеты впились в запястья с такой силой, что хрустнули кости. Его скрутили, поставили на колени, пригнув голову. Но он не опустил взгляд. Упрямо поднял его снова, сквозь толпу стражников, прямо в ложу. Их взгляды снова встретились. Один был снизу вверх, униженный, но не сломленный; другой сверху вниз, беспомощный наблюдатель, чья воля только что прошла испытание кровью. Между ними висела вся арена, весь Рим. И в этой тишине, полной напряжения, что-то щелкнуло. Признание равного в неравном. Рядом с Натаниэлем раздался тихий, прерывистый выдох. Элисон не отводила глаз от Эндрю, её пальцы впились в складки платья. — Боги. Он смотрит на тебя, как будто знает, что это твоя игра. И он только что поднял ставки на всё, что у тебя есть. Натаниэль не ответил сразу. Он не мог оторвать взгляда. Эндрю, пригвожденный к песку на коленях, был зеркалом. Искаженным, окровавленным, но неумолимо честным. В его взгляде горела та самая ярость, которую Натаниэль годами подавлял в себе, скрывал, боялся выпустить. Такой же огонь, что сжигал его изнутри в «Дни Тени». Только у этого человека не было позолоченной клетки, чтобы сдерживать пламя. Оно било наружу, жгло песок, бросало вызов небу. И это было... опьяняюще. Ненависть Эндрю была чистой. Не запутанной долгом, страхом, стыдом или любовью к матери, которую он погубил. Это была простая, дикая ненависть ко всему, что его сковывало. Она коснулась Натаниэля не как ожог, а как глоток ледяной воды в адском зное. Этот удар не римский, а чужой. Сердце Натаниэля сжалось от внезапной, острой боли. Он вспомнил Кевина. Тот же прием на тренировочном поле, тот же безжалостный расчет, скрытый под маской холодной вежливости. Призрак прошлого, его личное предательство, предстал на песке в образе этого дикого, неукротимого варвара. Это было не совпадение. Это было знамение. Судьба, тыча ему в лицо грязным пальцем, говорила: «Смотри. Вот твой следующий Кевин. Только этот не будет притворяться. Он будет ненавидеть тебя открыто. И, возможно, это единственная правда, на которую ты еще можешь положиться». — Он не поднял ставки, — наконец выдавил Натаниэль, его голос прозвучал хрипло. — Он показал карту. Ту, что я хотел увидеть. Теперь моя очередь ставить вслепую. Рёв Рико Мориямы, требовательный и наглый, ворвался в его сознание. — Император! Вы не можете это игнорировать! Это животное оскорбило легион, оскорбило публику, оскорбило сам дух Игр! Оно должно быть растерзано на этом же песке! Убейте его! Или отдайте его мне! Я заставлю его сожалеть о каждом звуке, сорвавшемся с его грязной глотки, о каждом движении его ничтожного тела! Я выжгу из него эту дерзость и подарю вам послушный, сломанный труп! Лола, сидевшая рядом с Натаном, прижала руку к груди, изображая испуг, но в её глазах светилось любопытство. Она обожала, когда Натан проявлял силу. — Дорогой, он такой... страшный. И этот раб... он как бешеный пес. Разве можно оставлять такого рядом? Особенно... — она бросила быстрый взгляд на Натаниэля, — рядом с теми, кто и так... склонен к необузданности. Укол был точен и ядовит. Натан медленно отвернулся от вида арены. Его лицо пылало от гнева. И гнев был направлен не на Рико за дерзкие просьбы, а на сына. — Ну? — одно слово, налитое презрением, упало на Натаниэля. — Ты стоишь здесь, как столб. Твой цирк, твои уродцы. Один убил моего солдата и назвал мой народ ублюдками. Другой еле жив. И ты... ты что, Натаниэль? Наслаждаешься зрелищем? Чувствуешь родственную душу в этом мятежном дерьме? Или, может, ты и вправду считаешь, что в этом... выпаде... есть что-то ценное? Что-то, что стоит позора, который он только что навлек на мое имя? Говори. И пусть каждое твоё слово будет взвешено на весах твоей дальнейшей... полезности. Это был не вопрос. Это был приговор, ожидающий подтверждения. Воздух в ложе застыл. Даже Рико притих. Внизу, на песке, Эндрю, всё ещё стоявший на коленях под прицелом копий, почувствовал сдвиг энергии и поднял взгляд. Его внимание тоже приковалось к ложе, к этой немой схватке. Натаниэль почувствовал, как по спине бегут мурашки и холодный пот. Он открыл рот. И в тот миг, когда его губы дрогнули, готовясь издать звук, в ложе воцарилась такая тишина, что слышно было, как где-то далеко падает капля воды. Даже Эндрю замер, его взгляд, полный интереса, впился в бледное лицо принца. — Ценно не то, что он сделал, отец. Ценно то, что он показал. Он показал, что ваша безупречная колесница дала сбой. Не из-за силы дикаря. Из-за глупости того, кто считал, что можно выдрессировать волка для реалистичной охоты, а потом удивляться, когда он загрызет дрессировщика, повинуясь инстинкту. Натан не дрогнул, но его глаза сузились до размера глаз Рико. — Убить его значит публично признать: «Да, мы боимся собственных ошибок. Мы предпочитаем зарыть их в песок вместе с трупом». Отдать его Морияме значит сказать: «Частная забава важнее имперского урока. Пусть знание о нашей уязвимости гуляет по частным виллам». Выбор за вами, отец. Он загнал отца в логическую ловушку на глазах у всей элиты. Рико зашипел от ярости. Лола смотрела, широко раскрыв глаза, будто наблюдала за особенно пикантной сценой в театре. Натан изучал сына долгие, тяжелые секунды. Гнев в его глазах не утих, но в нём появилась нотка... ледяного интереса. Он не ожидал такой отточенной, опасной логики. — Ты предлагаешь третий путь? — спросил он, и в его голосе прозвучала смертельная усмешка. — Для такого, как ты? Ты, который сам едва управляешь тем, что носишь в себе? — Я предлагаю использовать и изучить проблему, чтобы она не повторилась. Взять этот дикий инстинкт, эту... солдатскую хитрость... и понять её. Чтобы знать, как защищаться от таких, как он. Чтобы превратить угрозу в инструмент. Разве не в этом сила Рима? Он не просто убил. Он победил, играя по нашим забытым правилам. Натан замер. Рико уже открыл рот, чтобы кричать, что это бред, что это оскорбление... Именно тогда раздался спокойный, мелодичный голос, обладавший той врожденной уверенностью, которую дают только древность рода и огромное богатство. — Ваше Величество, если позволите... Все обернулись. Элисон поднялась со своего места. Она не была крикливой, как Лола, или вызывающей, как Рико. Она была дочерью сенатора Галлуса, чья семья владела половиной зернохранилищ в Кампанье и чьи долговые расписки лежали в сундуках у половины знати в этой ложе. Её мнение было не мнением девицы. Это был голос очень могущественных интересов. — Принц Натаниэль, как всегда, задел суть, хоть и... с присущей ему прямотой. Варвар совершил преступление. Но он также продемонстрировал навык. Разве мудрый правитель отбрасывает оружие врага, не изучив его? Казнь будет выглядеть как месть, а не как правосудие. Продажа в частные руки... вызовет вопросы о том, почему столь ценный... объект для изучения покидает императорскую юрисдикцию. Есть иной путь. — И какой? — спросил Натан, его интерес теперь явно сместился к ней. — Изучение под строгим контролем. В интересах Короны. А кто лучше подходит для этого контроля, чем тот, кто первым увидел в этом хаосе потенциал? — Она снова посмотрела на Натаниэля. — Под вашим верховным надзором, разумеется. Это будет выглядеть не как слабость, а как дальновидная, расчётливая сила. Сила, которая не боится познавать даже самое отвратительное, чтобы обезопасить себя. Она предлагала безупречный политический выход: сохранить лицо, убрать Рико с дороги и, формально наказав Натаниэля, дать ему именно то, что он хотел: доступ и контроль. Натан несколько секунд молча смотрел на нее, потом на сына, на арену. Его взгляд упал на Эндрю, который, казалось, с каменным лицом впитывал каждое слово, долетавшее сверху. Император видел в нем уже не просто дерзкого раба, а проблему, которая стала козырем в сложной игре между своим сыном, алчным союзником и влиятельной аристократкой. — Хорошо. Рассудительно, леди Элисон. Я ценю мудрость твоего отца, и вижу, что она передалась по наследству. Легкий, едва уловимый комплимент, который на самом деле был напоминанием: «Я знаю, чья ты дочь, и учитываю это». Элисон лишь склонила голову. — Итак, — Натан повернулся к Натаниэлю. — Ты так защищал свою... находку. Хорошо. Ты её и получишь. А так же Джереми. Они будут доставлены в отдельные камеры в «Пурпурном Щите». Под личную охрану Патрика. И под твой надзор. Он подошел вплотную, так близко, что Натаниэль почувствовал запах дорогого вина и ту тяжесть, властной ауры, что всегда исходила от отца. — Ты будешь присутствовать на каждом допросе. Ты будешь отвечать за каждую вырванную у них мысль и за каждую каплю их крови, которая прольется без моего прямого приказа. Ты хочешь доказать, что можешь быть полезен не только как пугало или причина для ритуалов? Докажи. Выжми из них всё, что может пригодиться. Если через неделю у меня на столе не будет внятного отчета... если они сбегут, умрут или окажутся бесполезны... ты не просто разделишь их участь. Ты узнаешь, что такое настоящая ответственность. И место твоего «якоря» Жана в храме Марса займет кто-то менее... ценный для тебя. Понял? Угроза была смертоносной. Он бил в самое больное место: в Жана. Натаниэль почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна, но лицо его осталось маской. Он опустил голову в глубоком, формальном поклоне. — Понял, отец. Благодарю за доверие и... возможность искупить свою непригодность. — Прекрасно, — Натан отступил, снова став публичной фигурой. Он кивнул центуриону внизу. — Убрать их. По указанному маршруту. Рико, поняв, что проиграл этот раунд, издал звук, похожий на рычание загнанного зверя. Он бросил на Натаниэля взгляд, полный ненависти, от которого, казалось, воздух вокруг него закипел. — Это ошибка, Император, — прошипел он. — Вы лелеете змею у себя на груди. — Я контролирую змей, Морияма, — холодно парировал Натан. — И советую тебе не забывать, в чьём доме ты находишься. Лола, дорогая, ты выглядишь утомленной. Проведите её. Император удалился, ведя под руку разочарованную Лолу (ей всё же не показали кровавой развязки), но не без намека на одобрение в сторону Элисон. Рико, швырнув на пол свою перчатку, которую тут же подобрал слуга, резко вышел. В ложе остались они трое: Натаниэль, Элисон и молчаливый Мэтт в тени. Внизу на арене Эндрю, уже скованного и окровавленного, но живого Джереми на носилках уводили через специальный проход не в общие катакомбы, а в сторону императорской резиденции. Тело Сета, лежавшее неподвижно, грубо швырнули на повозку с другими трупами парфян. Никто не проверял пульс. Приказ Натаниэля, переданный через центуриона, сработал. Сет оставался в лудусе как глаза и уши. Элисон подошла и встала рядом с Натаниэлем. Они смотрели, как повозка с телами скрывается в тёмном тоннеле. — Твой мёртвый друг, надеюсь, хороший актёр. — Лучший, — так же тихо ответил Натаниэль. Его взгляд был прикован к тому месту, где исчез Эндрю. — Он будет тем, о чём они забудут. А нам нельзя забывать ни о чём. Рико не отступит. Он попытается перехватить их по дороге или подкупить охрану в лудусе. — Патрика нельзя подкупить, — заметила Элисон. — Он предан только твоему отцу. Или той версии силы, которую олицетворяет твой отец. — Именно. Поэтому мне нужны не просто стены. Мне нужны стены, которые принадлежат мне. Старая кузница в восточном крыле садов. Та, что не использовалась со времен моей матери. Она изолирована. Её можно... переоборудовать. — Для переплавки неконтролируемого металла в оружие? Дерзко и очень дорого. — Деньги твоего отца и моё... угасающее влияние, — сказал Натаниэль без тени сомнения. — Я не прошу вложений. Я прошу каналов. Поставки материалов. Не оружия пока что. А инструменты для тренировок. Для тех, кто помнит мою мать. Или тех, кто ненавидит Морияма не меньше нашего. Элисон задумалась, её взгляд скользнул по опустевшей арене, где слуги уже засыпали кровь свежим песком. — Это будет медленно. И опасно. Один донос... — ...будет последней ошибкой того, кто его отправит. Я не собираюсь строить армию. Я собираюсь построить клинок. Очень точный и очень личный. Для начала, чтобы защитить то, что по воле отца является моей ответственностью. А там... посмотрим. Он снова посмотрел в ту сторону, куда увели Эндрю. — Он ненавидит тебя, — сказала Элисон, следуя за его взглядом. — Пока что, — согласился Натаниэль. — Но он ненавидит их больше. А ненависть отличное топливо. Нужно лишь направить её в нужное русло. И дать ему причину... не ненавидеть меня чуть меньше, чем остальных. Он оторвался от балюстрады. Дрожь в руках окончательно утихла, сменившись знакомым, тяжёлым напряжением, но теперь оно было иного рода, не паническим, а сфокусированным. У него была цель. Пусть безумная, пусть смертельно опасная. Но своя. — Мне нужно к ним. Прежде чем Патрик начнёт свою работу, — сказал он Мэтту, который оказался рядом. — И найди лекаря Эрика. Скажи, что его услуги потребуются. Для двух... особых пациентов. Мэтт кивнул и растворился в полутьме коридора. Элисон смотрела, как Натаниэль выпрямляет плечи, сбрасывая с себя остатки роли покорного сына. В нём что-то изменилось. Не радикально, но необратимо. — Удачи, Натаниэль! — сказала она не как светская знакомая, а как подруга. — Ты только что поставил на кон всё, включая жизнь своего единственного друга. Не проиграй в первую же неделю. — Я не собираюсь проигрывать, — ответил он, уже направляясь к выходу. — Я устал проигрывать. Теперь я буду строить. Начинается новая игра, Элисон. И я намерен написать свои правила. Он вышел из ложи, оставив её одну с видом на пустую, прибранную арену. Первый акт его личного восстания только что завершился. Он получил своих двух гладиаторов для будущей «Кузницы». Теперь предстояло самое сложное, а именно заставить их не разбить его самого при первой же попытке ковать.