Пылающая диадема

Воздух в темнице был прохладным и пах известью, кровью и чужим потом, он въелся в камни насквозь, словно проклятие. Эндрю шагал, подчиняясь не грубому толчку, а лёгкому, но неумолимому жесту центуриона Квинта. Стражник шел сбоку, его лицо было усталым, без злобы, но с выражением отчужденности, которое сквозило в каждом движении. Каждый мускул тела Эндрю ныл от боли, отзываясь тихими стонами. Эта боль была разнообразной и настойчивой. Но хуже физической боли было чувство неопределённости. Он не погиб на арене. Однако новая реальность оставалась туманной и оттого ещё более пугающей. Он бросил взгляд через плечо на носилки, которые несли двое других преторианцев. Его внимание привлекла золотистая щетина на щеке Джереми, сомкнутые веки ветерана. Грудь раненого едва заметно вздымалась, однако на его лице застыло выражение не боли, а глубочайшего, почти презрительного равнодушия. — Входите. Голос Квинта был подобен удару тупым клинком без злобы, без жалости. Эндрю переступил порог и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку камеры. Это была не яма, не общая казарма с её вонючим дыханием двадцати тел. Это была одинокая каменная тюрьма. Чистая в своем бездушии, как гроб перед погребением. Солома на полу лежала аккуратным, нетронутым слоем. В стене виднелось железное кольцо для приковывания цепями, а в углу стояла деревянная емкость. Безмолвное, ледяное ожидание оказалось страшнее шума толпы. На арене царил хаос, среди которого можно было найти щель. Здесь же стояла полная тишина, и в ней навязчиво повторялся внутренний голос. Ты стал ставкой в игре принца. Что он выиграл? А что потерял ты? Преторианцы осторожно положили носилки с Джереми на соломенную подстилку у дальней стены. Их движения были небрежными, лишенными сочувствия, но и жестокости тоже. Лицо Джереми слабо дрогнуло, когда он открыл глаза, взглянув сначала на Эндрю, затем на Квинта, после чего вновь закрыл. Центурион стоял в дверном проеме, его длинная тень ложилась на пол. — Ожидайте прихода лекаря, — произнес он, коротко посмотрев на Эндрю. Его взгляд не нес ненависти за убитого солдата. За плечами центуриона лежали годы службы, наблюдая за людьми, становящимися игрушками императорской семьи. — И никаких глупостей. У дверей стоят мои солдаты. Они хорошо запомнили вашего друга на арене, — добавил Квинт, предупреждая возможную попытку сопротивления. Эндрю молча кивнул, показывая понимание приказа, но отказываясь признавать полную власть над собой. Развернувшись, центурион покинул камеру, тяжело хлопнув железной дверью. Щелчок закрываемого замка эхом отозвался в тишине. Остались лишь звуки тяжелого дыхания Джереми. Напряжение боя постепенно покидало тело Эндрю, сменившись слабостью и мелкой дрожью ног. Тяжело вздохнув, он сделал несколько шагов вперед, прислонился спиной к холодной стене и тихо спустился на пол, вытягивая болезненно пульсирующие конечности. Наручники негромко зазвенели о камень. Мысли были тяжелыми, но ясными. Нил сохранил ему жизнь на арене, избавив от мгновенного забвения. Принц спас его от немедленной казни на песке. Принц что-то замышлял, разговаривая с ним в саду. Принц смотрел на него с трибуны не как на диковинку, а как на... клинок. И сейчас этот клинок был запачкан кровью и брошен в каменный мешок на проверку прочности. — Похоже, мы всё-таки умерли. — В аду наверняка жарче, чем здесь. — Где... мы, черт возьми? — Джереми попробовал подняться, но зашипел от боли и снова опустился на солому. — Мы не в лудусе, — прошептал Эндрю, — скорее всего, находимся в каком-то изолированном помещении. За дверью стоят преторианцы, но не люди Патрика. Нас изъяли из общего аукциона. Джереми медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ждал. — Значит, принц перебил ставку на аукционе. Забрал нас из рук Патрика. Ты знал, кто он? Ещё с первого момента в саду? Эндрю отвернулся, уставившись взглядом в трещину на стене. — Догадывался. Он слишком многое позволял себе. Знал вещи, которые не следовало бы знать никому другому. А его помощник, Мэтт... Тот смотрел на принца совсем иначе, нежели обычный слуга смотрит на своего хозяина. Как смотритель на опасного зверя, ответственность за которого лежит на нём лично. Или как нянька за тяжело больным ребенком. — Он одновременно и одно, и другое, — усмехнулся Джереми, однако без злобы. — Об этом весь двор судачит за вином. Проклятое дитя. Гнев Ареса. Неразрывное наследие своей матери фракийки. Божественное проклятие или небесный дар, смотря кому выгоднее. Сегодня же он совершил публичный поступок. Поставил своё шаткое положение на кон, рискнув забрать двоих гладиаторов прямо из-под носа отца. Это либо умнейший расчёт, либо самое отчаянное самоубийство. — Я воспользовался его советом. Показал удар бойца, а не дикаря. — Ты сделал гораздо больше, чем продемонстрировал удар. Ты доказал, что даже в этом аду можно не просто сражаться, но и мыслить. И несмотря ни на что, сохранил чувство долга. Никто, понимаешь, никто на арене, где каждый новый вздох покупается чужой жизнью, не станет подставляться под удар целой когорты ради кого-то другого. Это был поступок... не расчета, а осознанного выбора. Или высшей степени глупости. Спасибо за это... Эндрю ощутил, как скулы залило горячим, стыдливым жаром. Признательность была опасна. Она превращалась в обязательства, в слабые места, уязвимости. Он её ненавидел. — Мне нужен был щит, — буркнул он, уставившись в пол, на приставшие к соломе песчинки пыли. — Без твоей помощи я бы продержался в этой мясорубке меньше минуты. — Взаимно, — спокойно ответил Джереми. И в этом простом слове, лишенном всяческого пафоса, заключалось больше доверия и уважения, чем в любой торжественной присяге. Оно повисло в воздухе между ними, прочнее любых цепей. Джереми откинулся назад, устремив взгляд вверх, к потолку. — Надеюсь, у Сета всё получится. Изображать мертвецов его конек. Выживать в грязи и забвении тоже легко даётся. Если он вернётся в Лудус... У нас появятся глаза и уши там. — Если вернется, — сухо заметил Эндрю, отказываясь верить в удачу. — Его могли проверить. Или бросить тело в общую могилу вместе с остальными. — Не проверят, — твердо, хотя и слабым голосом, уверил Джереми. — Среди преторианцев были люди принца. Я видел, как тот центурион, Квинт, косился на тебя, когда уводили. Он получил приказ не проверять тела. Сет выживет. — Джереми, — тихо спросил Эндрю, не раскрывая глаз, преодолевая нарастающую усталость. — Ты служил при дворе. При императрице Мэри. Ты её знал? Наступила такая длительная тишина, что Эндрю уже подумал, будто тот уснул или намеренно уклоняется от ответа. — Да, знал, — раздался наконец голос, спокойный, низкий и странно отстранённый. — Но не как простой слуга. Скорее как молодой офицер легиона. — Офицер? И почему такой прославленный легионер оказался в гладиаторской яме? На этот раз смех Джереми прозвучал коротко и горько. — Я был молод и глуп. Верил в красоту дворцовых фасадов и надеялся отыскать за ними честность, а не прогнившие коридоры интриг. Двор не похож на роскошный дворец. Скорее это болото. Чем ярче кажутся плавающие сверху цветы, тем глубже прячется грязь внизу. Эндрю мысленно согласился. Он знал подобные ощущения, ведь в Гельвеции болота лишь покрывали сосновые леса, но суть оставалась прежней. — Что же тогда делала императрица? Стремилась очистить это болото? — Она пыталась сделать невозможное - убрать накопившуюся мерзость. Запретила жестокие и бессмысленные ритуалы, от которых воняло варварством и страхом. Ограничивала налоги, собираемые с провинций, чтобы сборы стали справедливыми, а не разорительными. Прислушивалась не только к словам патрициев в дорогих одеждах, но и к мнению простых командиров и торговцев. Она понимала, что истинная сила империи заключается в людях, а не только в статуях и пышных церемониях. Многие влиятельные лица восприняли это как угрозу своему положению. Эндрю внимательно вслушивался, осознавая новую истину: императрица Мэри была не святым символом, а настоящим реформатором. Наиболее опасным человеком в устойчивых структурах власти. — И её убрали, — задумчиво продолжил Эндрю. — Просто заболела или случился несчастный случай? Джереми издал странный звук, нечто среднее между нервным смешком и болезненным стоном. — Официально объявили тяжёлую и внезапную болезнь. После её гибели всё, к чему она прикоснулась, подверглось нападкам. Реформы были отменены. Советники оказались либо устранёнными, либо внезапно обогатившимися и молчащими. Ее память постепенно начали стирать. — А как с тобой обошлись? — прервал размышления Эндрю, позабыв на миг собственную боль. — Посчитали недостаточно важной фигурой для публичного суда, но достаточно приметной, чтобы стать примером простой халатности. Потерей статуса офицера и изгнанием из гражданства. Я стал покупкой на аукционе. Лудус Патрика принял меня в свои ряды. Такова была благодарность Империи. Они не просто покончили с ней, Эндрю. Они уничтожают всё, что связано с ней. Даже собственного сына. Последние слова замерли в воздухе тревожным предостережением. Внутри Эндрю что-то щелкнуло, это был последний фрагмент пазла, который встал на своё место. — Теперь понятно, почему он такой, — прошептал он почти самому себе. — Проклятие всего лишь повод. Истинная причина в том, чьей кровью он дышит. Отец и сын ведут войну за её призрак. Джереми едва заметно кивнул, и в глазах мелькнула какая-то теплая, одобряющая усталость. — Сын унаследовал отцовские черты: жестокость, умение воспринимать людей лишь как инструменты, а не как личности. Но в нём течёт и её кровь. Чертовски неподкупная гордость, непокорность судьбе. Именно это отец отчаянно пытается искоренить любыми средствами. И именно это делает его невероятно опасным и совершенно непредсказуемым игроком при дворе. Для отца, который боится, что сын уничтожит весь его порядок. И для нас... — Потому что непредсказуемое оружие бьёт по всем, кто рядом, — завершил фразу Эндрю. — Значит, мы теперь его собственность. И у него свои счёты с отцом. — Использовать нас он будет, это несомненно, — согласился Джереми. — Но вот как именно это другой вопрос. В качестве пушечного мяса для личной мести? Тогда мы сдохнем эффектно, но быстро. Или... в качестве клинков. Первый ряд острых лезвий, вонзаемых в щели мощного монолита, чтобы его разорвать. Вот второй путь оказался бы куда увлекательнее. И, конечно, смертельно опасным для всех, включая нас самих. Эндрю задумался. В его голове промелькнул образ: не цепь, а рукоять клинка. Оружие, которое можно направить. — Мне уже нечего терять, — произнёс он тихим голосом, и это была голая правда. — За исключением моей шкуры. Кажется, и твоей тоже. — Ты ошибаешься, — поправил Джереми, устремив острый взгляд. — Всегда есть что терять. Сейчас это последний выбор. Как встретить то, что придёт. Завтра может случиться, что этот сумасшедший юноша реально начнёт строить. Даже если основой станут ненависть, отчаяние и руины. И нам выпадает честь быть первыми камнями. Или теми, на чьи плечи он положит руку, вставая из своей клетки. Он опять судорожно закашлялся, резко покрываясь испариной. Болевой приступ вернулся. — Лекаря бы побыстрее… — пробормотал он, закрывая глаза, хотя на губах оставалась слабая ухмылка. — Иначе помру быстрее, чем появится нож. Эндрю молча наблюдал за ним. Его старые раны ныли, а разум требовал чёткого расчёта и планирования, но физическое состояние взывало ко сну. Разговор не принес успокоения, но подарил ясность понимания. Противники теперь имели лицо. Соратник приобрёл глубину. Их новый хозяин открылся таинственным, угрожающим характером. Эндрю крепче сжался в цепях рук. Боль ощущалась ясно, понятно, даже немного успокаивающе. Она убеждала, что он жив. Пока он жив, все еще можно было превратиться не просто в орудие, а в того, кто держит рукоять.

***

Тишину разорвал четкий, неумолимый стук копья о каменный пол. Дежурство сменялось. Эндрю открыл глаза. Он не спал, лишь погрузился в состояние дремы. Джереми тоже замер, прислушиваясь. Снаружи, за дверью, прозвучал низкий, спокойный голос центуриона Квинта, отдающего рапорт. Затем ему ответил другой, более плоский, лишенный интонаций, звучавший как скрип несмазанных дверных петель. — Принимаю караул. Приказ: никакого контакта. Ни пищи, ни воды до вызова. — Понял. Удачи, — коротко бросил Квинт. Его шаги, тяжелые и уверенные, затихли вдали. От двери не доносилось ни звука. Ни перешептываний, ни звяканья доспехов. Эти новые стражи умели стоять в полном безмолвии, как каменные идолы. В воздухе, казалось, повис запах ладана и холодного металла. — Слышишь? — прошептал Джереми, не открывая глаз. — Стражники храма. Псы жрецов Марса. Они пришли за добычей пораньше. Чтобы мы успели... осознать. Эндрю прислушался. Он чувствовал их присутствие как давление на барабанные перепонки. — Чтобы мы проголодались и начали бояться тишины, — поправил он сухо. — Примитивная тактика. Работает на слабых. — На голодных и избитых, — хрипло парировал Джереми. — Но ты прав. Это только начало. Прошло время, которое в подземной камере без света было невозможно измерить. Потом дверь открылась. Не со скрипом и не со стуком. Она бесшумно отъехала в сторону на хорошо смазанных петлях. В проеме не было стражника. Стоял человек с небольшим деревянным сундучком в руках. Он не был похож на дворцового лекаря в белых одеждах. Молодой, лет двадцати пяти. Его темные волосы были коротко острижены, лицо худощавое, с резкими чертами и глубокими тенями под глазами. На нем была простая, поношенная туника из грубого льна, перехваченная кожаным поясом, на котором висели не ножны, а несколько склянок и свертков. Сандалии были покрыты пылью. Он выглядел не слугой, а человеком, который вошел не в ту дверь. Но взгляд его, быстрый и оценивающий, сметал все сомнения. Молча войдя, он закрыл за собой дверь так же бесшумно. Лекарь не стал оглядывать камеру. Его взгляд сразу упал на Джереми. Он опустил сундучок на пол с тихим стуком, опустился на колени на жесткую солому, не обращая внимания на грязь, и открыл крышку. Внутри, на потертой холщовой подкладке, лежал безупречный порядок: бронзовые инструменты, скальпели, свертки с травами, глиняные банки, чистые бинты. — Рана под ребрами, — хрипло произнес Джереми, не открывая глаз, будто чувствуя взгляд на себе. — Вижу, — отозвался Эрик. Голос был низким, спокойным, без тени брезгливости. Его пальцы, длинные, с тонкими, чувствительными подушечками, легли на окровавленную ткань туники Джереми. Он не стал ее срывать. Достал ножницы с закругленными концами и аккуратно, быстро разрезал ткань вокруг раны. Эндрю наблюдал. То, что делал Эрик, было ремеслом. Каждое движение экономно, лишено суеты. Ремесло человека, который ненавидит причинять лишнюю боль, но делает то, что необходимо, без колебаний. — Глубоко, — говорил Эрик, изучая рану. — Но... чисто. Преторианец знал дело. Целился в сердце, тебе повезло уклониться. Он попал между ребер, зацепив плевру. Сожалеть будешь каждый раз, когда чихнешь. Но жить будешь. Его пальцы осторожно надавили вокруг. Джереми втянул воздух сквозь зубы. Он достал флакон, вытащил пробку. Резкий, кислый запах старого вина ударил в нос. Эрик пропитал ткань и без предупреждения промыл рану. Джереми вздрогнул всем телом, из горла вырвался сдавленный крик. Эрик не обратил внимания, его движения были быстрыми и точными. Следом он наложил густую мазь, пахнущую медом и горькими травами. Затем, с удивительной ловкостью, забинтовал грудную клетку тугой, поддерживающей повязкой. Все это время он работал молча. Только когда последний узел был завязан, он перевел взгляд на Эндрю. Тот сидел, прислонившись к стене, лицо было каменной маской. Но Эрик смотрел не на лицо. Его глаза скользнули по осанке Эндрю, по положению плеч, по тому, как ноги были расставлены. Даже в сидячем положении они были готовы к резкому движению. — Ссадины и ушибы подождут, — сказал Эрик, откладывая инструменты. — Встань и сними рубаху. Нужно проверить, не сломаны ли ребра от удара щитом. Эндрю колебался долю секунды. Раздеваться перед незнакомцем шло против его правил. Но отказ был глупостью, а боль была реальностью. Он медленно поднялся и стянул грязную тунику. Холодный воздух ударил по коже, покрывая тело мурашками и лиловыми синяками. Эрик подошел ближе. Его прикосновения были такими же безличными и профессиональными. Пальцы прощупывали ребра, надавливая на большой багровый синяк на правом боку. Боль была острой, но Эндрю не дрогнул, даже дыхание не сбил. Его взгляд был устремлен куда-то поверх головы лекаря, в каменную стену. — Ушибы, глубокие, — заключил Эрик. — Ничего не сломано, но дышать будет больно неделю. Он взял чистую тряпицу, окунул ее в воду с травами (пахло ромашкой и шалфеем) и начал промывать ссадины на руках и плечах Эндрю. Склонившись над его рукой, он заговорил снова, и его голос стал тише. — Дерешься как обученный, а под удар подставляешься как новичок, всем корпусом. Глупо и отчаянно. Удар, который ты нанес, это гельветский прием. Короткий тычок снизу вверх. Этому не в лудусах учат. Холод пробежал по спине Эндрю. Неужели Эрик в курсе, кто он такой? Как он мог догадаться? Каждый мускул напрягся до предела. Он заставил себя не дёргаться, не отстранять руку. Лицо оставалось непроницаемым, но внутри все сжалось в один комок. Он молчал. Эрик, словно почувствовав эту внутреннюю бурю, продолжил обрабатывать ссадину на скуле Эндрю. — Ты хочешь сказать, что знаешь больше, чем видишь? — Нет нужды говорить вслух имена, — шепотом ответил Эрик, продолжая работу. — Мне достаточно видеть шрамы, которые оставляет правда. Твоя рука дрожит чуть сильнее обычного. Знаешь почему? — Почему? — выдохнул Эндрю едва слышно. — Потому что ты боишься, что твои секреты станут известны, — улыбнулся уголком губ лекарь. — Но мой интерес к твоей личности ограничен моей работой. Он поменял тряпицу, достав другую банку с мазью. — Вас обоих сегодня вечером отведут в храм Марса. Не для молитвы, а для показа императору. Отец принца обожает наблюдать, как ломаются сильные. Именно поэтому советую: не проявлять эмоций. Пустота бесит палачей. Ее не за что зацепить, она выживает. — Тебя принц отправил сюда? Эрик слегка пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Это неважно. Закончив осмотр, Эрик потянулся в сундучок. Он достал маленькую глиняную склянку, теплую от его ладони, и вложил её в руку Эндрю. — Держи это от боли. И для ясности ума. Если голова начнет кружиться от их молитв, если станет невыносимо тяжело... Сделай один глоток. Больше нельзя, иначе сердце остановится. Главное, не принимай их зелье. Что бы они ни обещали. Не позволяй вводить в вену их гадость. Их успокоительное сжигает волю, а сила превращает в вечного раба. Запомнил? Эндрю коротко кивнул. Эрик отстранился, его лицо вновь стало бесстрастным. Он начал собирать инструменты. — Почему ты рискуешь? Зачем говоришь мне это? — выдохнул Эндрю. Вопрос сорвался с губ сам собой, тихий и хриплый. Эрик замолк. Он не взглянул на Эндрю, уставившись в пустоту перед собой, в свое прошлое. Когда он заговорил, голос прозвучал глухо, словно из глубин души, где пряталась ненависть. — Потому что я видел, что они делают с ненужными людьми. А ты вдруг понадобился им. Это самое опасное положение. Значит, в тебе есть нечто ценное, что они хотят исследовать, перемолоть или сломать напоказ. Я не спасаю тебя. Просто даю шанс продержаться дольше. Ради него. Он оплачивает мою работу. Не деньгами. Возможностью лечить тех, кого уже списали. Это мой долг перед ним. Я его выплачиваю. Он щёлкнул замком сундучка, затем поднялся. На миг его молодое лицо помрачнело, став старше. Он постучал по двери особым ритмом. Дверь распахнулась. Эрик вышел, не обернувшись. За закрытой дверью остался запах лекарств. Джереми тихо свистнул. — Любопытный лекарь. Молод, а смотрит как старик. И явно он не друг жрецам Марса. Эндрю кивнул, разминая пальцы. Он разглядывал подарок, странный, как и лекарь. И тут, прежде чем он успел что-то ответить, дверь открылась снова. Без стука, без сигнала. В проеме, залитый тусклым светом факелов из коридора, стоял Натаниэль. Он был один, без Мэтта и стражников. Его рыжие волосы были спутаны, будто он провел рукой в нервном жесте. Но в его глазах горел не лихорадочный блеск. Там пылала хрупкая ярость, оттого не менее опасная. Он шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним, отсекая внешний мир. Воздух в камере изменился, заполнился напряженностью и странной энергией, исходящей от него. Он пришел сюда не как зритель или покровитель, а как игрок, проверяющий свои фигуры на шахматной доске. Натаниэль остановился. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Джереми, задержавшись на свежей повязке, а потом сосредоточился на Эндрю. На его обнаженном торсе, покрытом синяками, на лице, хранящем каменное спокойствие, и на руке, крепко сжимавшей склянку. Сначала он подошел к Джереми. Не наклонился, а просто посмотрел сверху вниз. — Он выживет? — спросил Натаниэль. Голос был ровным, без теплых ноток, но и без холодной надменности. Это был голос владельца, оценивающего состояние своего орудия. — Твой человек сказал, что да, — ответил Эндрю, и не встал. Он намеренно не добавил «господин» или «принц». Это была скрытая проверка. — Или выживаемость тоже входит в изучение? Будешь ставить опыты, выясняя, насколько долго гладиатор протянет с дырой в боку? Наконец Натаниэль перевел взгляд с Джереми на Эндрю. Задержал его надолго, пристально, пытаясь прочитать что-то за каменной маской. — Он не мой человек. Он просто тот, кто понимает, что некоторые инструменты стоит точить, а не ломать об колено. В отличие от многих здесь, — спокойно заметил он, останавливаясь в двух шагах. Близко настолько, насколько рискнул бы подойти любой аристократ в помещении с двумя хищниками. — Ты защитил его, подставив себя под удар целой когорты. По тактике отдельного сражения это суицид. По стратегии... спасение ключевого бойца. Объясни. Эндрю почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не от страха, а от возбуждения. Медленно поднявшись, несмотря на пульсирующую боль в боку, Эндрю принял прямую позу, глядя Натаниэлю почти в глаза. Принц был чуть выше ростом, и Эндрю пришлось слегка запрокинуть голову. Он увидел белоснежную кожу шеи Натаниэля, едва различимую пульсацию жилки. — Ты задаешь вопрос как хозяин? Или как Нил, который заказал укус и теперь удивляется, что у лисы есть мозги? Натаниэль не шелохнулся. Но в его прозрачных голубых глазах мелькнула короткая вспышка интереса. — Я задаю вопрос как тот, — произнес он, понижая голос до опасного шепота, слышного только им двоим, — кто только что поставил на тебя всё, что у него было. И кое-что сверх того, чего не имел вовсе. Мой отец передал вас мне не в дар, а как обязанность, поставив условие. Сделав небольшую паузу, чтобы каждое слово проникло глубже, он оценил взглядом синяки на теле Эндрю, сжатость его кулаков. Эндрю ощущал его взгляд кожей. — С каким именно условием? — выдавил он, не отрывая взгляда. — Через несколько часов нас ждёт встреча в храме Марса. Эта встреча не будет церемонией. Это будет демонстрация мощи моего отца, моей управляемости и вашей полезности. — Полезности для чего? — холодная тяжесть охватывала внутренности Эндрю, но лицо его оставалось неподвижным, застывшим. Натаниэль чуть повернул голову набок, рассматривая его с любопытством. — Для исполнения новой роли. Ты ненавидишь цепи. Я ненавижу клетку. Сегодня мой отец показал мне, что клетка может стать меньше. Но у него... Мой человек. Чтобы защитить его, я вынужден устроить заговор. А чтобы все получилось, мне необходимы настоящие солдаты. Те, кто способны нанести реальный удар. Он выдержал паузу. Расстояние между ними составляло не больше вытянутой руки. Эндрю чувствовал исходящее от Натаниэля необычное напряжение. Оно было гораздо глубже простой нервозности. Какое-то звериное, едва контролируемое. — Кузница, — произнёс Натаниэль. — Вскоре она откроется. Место, где цепь превращается в клинок. Но для начала нам предстоит выйти из храма. — Инструкции? — уточнил Эндрю. Натаниэль коротко усмехнулся беззвучно, его взгляд стал тяжелым и внимательным. — Ты должен стоять на коленях, смотреть в пол и хранить молчание. Они попытаются привлечь внимание, потому что ты для них экзотический зверёк, который кусается. Экзотику либо уничтожают, либо пытаются выдрессировать. Покажи им пустоту, как посоветовал лекарь. Сделав ещё один шаг вперёд, Натаниэль приблизился вплотную. Теперь Эндрю ощущал его быстрое, неглубокое дыхание. Взгляд принца переместился на склянку в руке Эндрю. Ярость вскипела в груди, но он удержал её, превратив раздражение в пустоту. — А дальше? — выдохнул он, контролируя голос. — Когда мы выберемся оттуда, если выйдем, что случится потом? Новую цепь наденешь? Красивее украсишь клетку? Натаниэль медленно провёл кончиком языка по нижней губе. Жест был откровенным, дерзким, провокационным. Словно он говорил: «Что ты с этим сделаешь?» — Потом, Эндрю, — его голос снизился до низкого, бархатистого тона, — мы будем ковать. Я покажу тебе правила придворной игры. А ты научишь меня выживать в аду. Обмен выгоден обоим сторонам, верно? Эндрю не смог оторвать взгляда от его губ. От этой влажной, бледной полоски кожи. Это было соблазнительно и отвратительно одновременно. Он видел лёгкую дрожь в руках Натаниэля. Видел тени под глазами, глубокие, как синяки. Этот человек был на грани срыва. И в этом была своя, извращённая притягательность. Он сам был оружием, которое вот-вот выстрелит. — Что произойдёт, если я откажу тебе? Натаниэль наклонился ещё чуть-чуть. Его шёпот стал горячим, обжигавшим ухо. — Тогда я пожалею о потраченном времени. А ты превратишься в пример для следующей диковинки, которую я решу приручить. И твой друг погибнет в мучениях на очередной арене. А тот человек… Его участь окажется страшнее смерти. Я не предлагаю тебе дружбу, Эндрю. Я предлагаю союз двум тварям, попавшим в западню. У нас есть общий враг мой отец. Принимаешь условия? Он отступил назад, и маска вернулась на его лицо. Но в глазах вспыхивала дикая, неприкрытая правда. Эндрю замер. Перед его мысленным взором возникли воспоминания: Гельвеция, предательство, железная цепь на шее, песок арены, взгляд принца с трибун. Ярость закипала внутри, ища выхода. И этот опасный юноша предлагал ему дорогу в ад. Медленно, не сводя глаз с Натаниэля, Эндрю спрятал склянку за пояс. — Что с тобой не так? — неожиданно грубо спросил Эндрю. — Ты дрожишь. И в тебе есть что-то... Это и есть твоё проклятие? Натаниэль замер. На его лице отразилась боль, ярость, чувство вины. Он снова облизнул губы, нервно, уже не играя роль соблазнителя. — Они зовут это «Гневом Ареса», — прошептал он еле слышно. — Наследие моей матери. Что-то в крови, то, что можно разжечь. Как сегодня на арене. Только я... Не всегда могу это контролировать. Порой оно управляет мной. Отец получает удовольствие, демонстрируя это зрелище. Тебе не обязательно это знать. Тебе нужно лишь выполнить приказ. Остаться в живых хотя бы на одну ночь. — Надеюсь, твоя ставка оправдается, — процедил он сквозь зубы. Натаниэль направился к выходу, но остановился, бросив взгляд через плечо. — Мэтт принесет пищу. Вам понадобится энергия. — Его взгляд скользнул по фигуре Эндрю, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало. — И, Эндрю... Тот удар. Он был великолепен. Не вынуждай меня сожалеть о том, что я доверился тебе. Ведь и так есть немало вещей, о которых приходится жалеть. Он постучал в дверь, она открылась. Натаниэль вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась. Эндрю стоял неподвижно, чувствуя, как тепло близости постепенно исчезает, уступая место холодной реальности. Рядом Джереми тихо застонал, открывая глаза. — Похоже, ты только что продал свою душу, — прохрипел он, глядя на Эндрю, который продолжал смотреть на закрытую дверь. — Надеюсь, цена стоила того. Эндрю медленно опустился на солому рядом с ним. — Я ничего не продавал, — тихо сказал он. — Я лишь согласился на временное сотрудничество. Пока наши цели совпадают. — Какие цели? — спросил Джереми, прищурившись. Эндрю посмотрел на свои сцепленные наручниками кисти, затем перевёл взгляд на дверь. — Мы оба хотим остаться в живых. И сделать так, чтобы те, кто поставил нас на колени... пожалели об этом. Взгляд Эндрю скользнул мимо Джереми, фокусируясь на двери, словно за ней скрывалась новая жизнь. Уголки рта Эндрю дрогнули в холодной ухмылке, от которой Джереми ощутил волну тревоги.

***

Тёплый, влажный воздух личных купален Натаниэля обволакивал его ароматом чистоты и мыльного корня. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды. Принц снял простую тунику и бросил её на пол. Подойдя к краю бассейна, он взглянул на своё отражение, которое казалось вторым лицом отца. Не желая больше видеть это сходство, он отвернулся и обратился к Мэтту. Темнокожий слуга вышел из тени колоннады, держа в руках полотенца и склянку с оливковым маслом. Лицо Мэтта оставалось спокойным, однако его внимательные глаза следили за каждым движением принца, отмечая даже лёгкую дрожь в его руках. Натаниэль ступил в бассейн, и тёплая, почти горячая вода коснулась кожи, вызвав глубокий вдох. Он откинул голову назад и прикрыл глаза. — Мэтт, кузница к рассвету должна быть готова. — Приказ будет выполнен. Гортензий с братьями уже там. Печь раскаляется, вскоре привезут материалы через старые подвальные ходы. — Скажи Гортензию, — Натаниэль открыл глаза, наблюдая за рябью на поверхности воды, — чтобы он подготовил холодную воду и большое количество бинтов. Мэтт едва заметно кивнул головой. Этот приказ ясно давал понять, что Натаниэль ожидал вернуться избитым, но живым. — Будет исполнено. А насчёт помещения? Нужна полная изоляция? — Да, — подтвердил принц. — Только ты, Гортензий и его братья должны знать об этом. И те, кого я приведу. Если отец узнает... — Он замолчал, последствия были очевидны. — Понимаю, мой принц. Некоторое время оба молчали. Затем Натаниэль решился задать вопрос, который мучил его с момента выхода из камеры. Его голос звучал тише и уязвимее обычного. — Насчёт Жана, есть какие-нибудь изменения? Ты нашёл способ добраться до него? Мэтт опустился на корточки рядом с бассейном. Его лицо стало ещё более непроницаемым, но в уголках глаз появилась заметная тревога. — Есть изменения, но доступа пока нет. Охрана у восточного крыла храма усилена вдвое. Все слуги новые лица, присланные из канцелярии императора. Такое усиление охраны оно не для простого очищения. Это подготовка... к публичному выступлению. — Значит, отец понял наш фарс. Чтобы сломать меня, нужно сначала сломать его у меня на глазах. Или заставить меня самому сломать его, но уже по-настоящему. — Господин... — начал Мэтт, но Натаниэль резко поднял руку, останавливая его. — Не надо. Если сегодня я не справлюсь. Если «Гнев Ареса» прорвётся и всё пойдет под откос… Твоя задача вывести оттуда Жана. Он должен остаться целым, независимо от исхода моей жизни. Натаниэль вышел из бассейна, и Мэтт тут же обернул его большим полотенцем. Он смотрел на него, и в его обычно бесстрастных глазах вспыхнуло что-то теплое и безмерно печальное. Он склонил голову в глубоком, почтительном поклоне не как раб перед господином, а как солдат перед командиром, идущим на верную смерть. — Будет сделано. Но постарайтесь, чтобы до этого не дошло. Натаниэль усмехнулся криво и безрадостно. — Это не в моих силах. Но я постараюсь, я всего лишь должен сделать то, чего он хочет. Он сел на мраморную скамью. Мэтт взял склянку, вылил ароматное масло ему на плечи и спину, начал втирать его сильными, уверенными движениями, разминая напряжённые мышцы, натянутые словно тетива лука. Натаниэль закрыл глаза, подавляя чувство стыда от своей беспомощности. — Эрик предупредил вашего гладиатора, — тихо произнес Мэтт, массируя узел напряжения между лопатками. — Дал ему хороший яд. Надеюсь, он всё понял и не совершит глупости. — Для варвара в цепях он слишком умён. Это либо наше везение, либо наша гибель. А что насчет Сета? Есть какие-нибудь зацепки? — Пока нет, — сообщил Мэтт, — после того как телега с телами покинула Колизей, след исчез. Наши люди на свалке ничего подозрительного не заметили. Возможно, он действительно умер, а если нет, значит, скрывается гораздо глубже, чем мы полагали. Натаниэль медленно приблизился к окну, крепко сжимая пальцами прохладный камень подоконника. Он задумчиво смотрел в темноту ночи, размышляя, не схватили ли Сета раньше люди Патрика? Смог ли он удачно замаскироваться среди мёртвых гладиаторов или его тайна уже раскрыта? Мэтт стоял неподалеку, изучающе глядя на хозяина, ожидая дальнейших распоряжений. — Подай распоряжение нашим людям в лудусе, — спокойно произнёс Натаниэль, не отводя взгляда от окна. — Пусть слушают каждый лишний шорох в кузнице, отмечают пропажу хлеба или любого другого продукта. Если он вернётся, непременно выдаст себя каким-нибудь действием. Я должен точно знать, что он видел после боя на арене. — Слушаюсь, господин, — отозвался Мэтт, почтительно наклонив голову, и тихо удалился, плотно закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Оставшись один, Натаниэль направился к старинному зеркалу в резной деревянной раме. В тусклом свете свечи он взглянул на своё отражение: утомленные глаза, глубокая складка меж бровей, уголки губ тревожной морщинкой подчёркивали напряжение. Внезапно ему почудилась чья-то зловещая тень позади собственного образа. Резко обернувшись, он вскрикнул и ощутил неприятную сухость в горле. Кашель вырвался болезненно и судорожно, обжигая изнутри. Вытирая платком губы, Натаниэль обнаружил багровый отпечаток крови.

***

Где-то глубоко под каменными плитами тренировочного двора «Пурпурного Щита», в царстве вечной сырости и смрада, пахло смертью. Но не свежей, а давно позабытой, как сама эта заброшенная канализация. Сет очнулся от острой боли в правом боку. Он лежал на холодной, скользкой глине, прижимаясь щекой к влажной земле. Каждый вдох отзывался хрустом сломанных рёбер. Левая рука была вывернута и онемела. Однако сознание оставалось ясным. План Джереми сработал, понял он. Его сочли мёртвым на арене, бросили в телегу с остальными жертвами, а потом, воспользовавшись суматохой и рёвом уходящей толпы, он незаметно сполз с тележки в глубокую колею, заполненную гниющими остатками. Чёрт бы побрал принца и его прихвостней. Но Сет был жив, хотя теперь считался мертвым для всех остальных. Это стало единственным преимуществом, которым он обладал. Собрав всю свою волю, он попробовал шевельнуться. Осторожно прощупывая больное тело, он удостоверился, что хотя бы внутренние органы целы. После этого он взял себя в руки и резко дернул раненую руку. Сустав издал глухой, мучительный треск, возвращаясь на место. Боль пронзила его тело, вызвав дикий порыв желания кричать, но Сет удержался, впиваясь зубами в ткань до крови. Холодная испарина покрыла его лоб. Над головой сквозь решетку из ржавого железа слабо проникал мутный свет. Доносились приглушённые звуки двора: короткие команды тренеров, звяканье оружия, тяжелые шаги. Он находился совсем близко от центра лудуса. Однако спокойствие длилось недолго. Сверху послышались приближающиеся шаги. Сет напрягся, стараясь остаться незамеченным. Через узкую щель он увидел две фигуры. Один человек носил прочные солдатские сапоги, испачканные пылью арены, а другой дорогие, но удобные кожаные сандали. Голос Джека прозвучал приглушённо: — Сегодня полный провал. Битва пошла наперекосяк. Джереми продержался вдвое дольше положенного, а новый щенок принца превратил арену в балаган. Император крайне недоволен. Голос Патрика звучал холодно и раздражённо: — Недовольством тут не обойтись. «Пурпурный Щит» потерял всякое достоинство, показав себя слабым и растерянным, как стадо овец, напуганное волком. Наследник решил поиграть в милосердие и хитрость одновременно. Теперь наш лудус стал объектом шуток и насмешек благодаря его глупости. — Что с теми двумя? Принц забрал их, словно игрушки. — Пусть развлекается, у императора собственные планы на этот вечер. В храме Марса его ждут неприятности. Утром принц забудет обо всём, его голова будет занята совершенно иными проблемами. — А вдруг он не сломается? Воцарилась тишина, затем Патрик сказал тихо, так что Сету пришлось напрягать слух: — Император терпелив, но он тоже имеет пределы. Особенно когда речь идет о открытом проявлении бунта. Как бы там ни было, лудус ждёт чистка. Подготовь перечень тех гладиаторов, кто приносит больше хлопот, состарился либо стал ненужным. Господину Мориямы нужны лучшие бойцы, лишь совершенство удовлетворит его требования. Шаги вновь послышались, звук медленно растворялся вдали. Сет оставался недвижимым, стараясь осознать услышанное, чувствуя, как сердце бешено колотится внутри груди. Если бы он остался жив, его имя непременно попало бы в тот самый чёрный список. Но его жизнь оборвалась, и эта гибель дала ему единственный шанс выжить. Теперь ему жизненно необходимы были надёжное убежище и союзники, способные быстрее привести его к принцу, пока Патрик ещё не успел настичь беглеца. Сет вспомнил старую, давно заброшенную нишу в глубине кузницы, спрятанную за тяжёлыми мехами. Здесь хранили украденный самогон и передачки от торговцев для тех, кому удавалось раздобыть монеты. Место считалось нейтральным и находилось достаточно близко к сердцу жизни лудуса, позволяя услышать почти всё. Кузницу возглавлял её владелец, старик-римлянин Гортензий, тот редко болтал, но его уважали. И он был здесь со времён императрицы Мэри. Напрягая последние силы, Сет двинулся вперёд по влажному каменному коридору, двигаясь исключительно по звуку ударов молота, долетавших сквозь толстые стены. Этот путь вёл его в самую глубину огненного сердца арены, но теперь он отправлялся сюда не обычным рабом, а шпионом своего покровителя. Оружием Сета стали не мускулы, а острое чувство слуха и способность запоминать важные сведения. Добравшись до старой ржавой лестницы, ведущей в тёмную вентиляционную шахту за кузницей, он подтянулся на шатких ногах и полез вверх, навстречу едва заметному огоньку и долгожданному теплу. Наконец, преодолев отверстие за огромными кожаными мехами, он оказался в маленьком уголке, наполненном сухим жаром и знакомыми ароматами угля, горячего металла и пота. Среди груды железного хлама лежали припасы, приготовленные заранее: фляга с водой, кусок чёрствого хлеба, тряпка и целебная мазь. Разорвав грязную одежду, Сет внимательно изучил своё тело при тусклом свете горящих углей. Хотя огромная гематома покрывала его грудь, кости остались целыми, несмотря на сильную боль. Осторожно смазав ушиб, он обмотался вокруг тела куском ткани. Он осторожно прижался к трещине в стене. Старый кузнец Гортензий продолжал спокойно трудиться, удары молота раздавались размеренно и уверенно. Затем звуки сменились тихими, быстрыми шагами. — Старик, — негромко проговорил чей-то голос. — Для тебя пришла передачка от Алекса. Сначала последовал недовольный ворчливый отклик, затем Гортензий ответил: — Давай рассказывай. Молодой человек продолжил шёпотом: — Завтра утром ожидается три гостя. Готовь холодную воду и много бинтов. Сет застыл, мысленно переваривая новость. Ритм молота изменился, став частым и напряжённым, словно отражая реакцию кузнеца. Голос Гортензия прозвучал коротко и твёрдо: — Понял. Отодвинувшись глубже в тень своей норы, подальше от шума кузницы, Сет прислонился спиной к прохладной стенке ниши. Медленно отламывая кусочек от хлеба, он задумчиво смотрел в полутьму.