Пылающая диадема

Воздух в Восточном крыле храма Марса был тяжёлым, плотным и душащим, будто сам храм дышал медленно и тяжело. Это был не простой аромат ладана, а сложная симфония запахов: старые кровавые пятна источали железный привкус, горечь сухих трав, которыми окуривали помещение, смешивалась с острым ароматом мирры, призванной скрыть человеческие страхи. Натаниэль шёл по тёмному коридору, сопровождаемый двумя молчаливыми жрецами в алых одеждах. Сквозь глубокие капюшоны невозможно было разглядеть их лица, дыхание оставалось ровным и спокойным. Каждый вдох обжигал лёгкие, вызывая спазмы в груди, будто его собственные чистое тело и чистые мысли теперь становились неуместными в этом месте. Тело сопротивлялось, пальцы рук мелко тряслись, сердце билось неровно. В глубине зала, на небольшом возвышении, стояла группа фигур. Центральное кресло занимал Натан. Простая, строгая синяя туника подчёркивала его спокойствие и власть над происходящим. Перед ними сидели два человека: рядом расположился аристократ Рико Морияма, элегантный и ленивый одновременно, словно наслаждался театральностью момента, а слева замерла статуя Верховного Жреца Марса старый, иссохший мужчина с резкими чертами лица, покрытый ритуальными шрамами, глаза которого казались пустыми и прозрачными. Взгляд Натаниэля остановился на юном парне у дальней стены. Лука был облачён в тонкий белый хитон, подчеркивающий хрупкость его фигуры. Светлые волосы уложены изящно, бледное лицо выражало одновременно надежду и панический страх. Робкая улыбка скользнула по его губам, заставляя Натаниэля почувствовать ещё большее омерзение от предстоящего действа. Жрецы подвели его к центру зала, в трех шагах от отца. Руки с плеч убрали, но продолжали стоять позади, блокируя путь назад. Натаниэль заставил себя выпрямиться. — Приветствую, Отец, — его голос звучал ровно, без малейшей дрожи. — Господин Морияма. Отец медленно отложил свиток. Его взгляд был ледяным, оценивающим. — Сын мой, ты опоздал на целых четыре минуты. Ритуал требует точности. — Прошу прощения, — Натаниэль отвел легкий, формальный поклон. — Дорога из покоев заняла больше времени, чем ожидалось. Рико отвлекся от изучения собственных ногтей. Голос его был бархатистым, словно сладкий яд. — Дорога? Или последние минуты наедине со своими мыслями? Или чтобы попрощаться с Жаном? Спина Натаниэля напряглась. Медленно поворачиваясь к Рико, он произнес, стараясь сохранить спокойствие голоса: — Мой наложник исполняет свои обязанности, как и остальные слуги дома. Если вам интересна детализация моего расписания, господин Морияма, я могу поручить управляющему подготовить отчет. — Нет нужды, — усмехнулся Рико. — Я прекрасно осведомлен обо всех ваших делах… Особенно о том, как бедняге приходится терпеть ваши перепады настроения. — Заткнись. Слово сорвалось раньше, чем Натаниэль успел подумать. Тишина повисла над залом, даже аромат благовоний замер. — Какой острый язычок, — протянул Рико, растягивая улыбку. — Совсем как в детстве, помнишь, как ты рыдал, когда я забрал твою любимую игрушечную лошадку? Император осторожно опустил свиток на кресло. Тихий шорох бумаги эхом отозвался в зловещей тишине. — Довольно, — тихо проговорил отец, не повышая голоса. — Похоже, зрелище на арене вскружило тебе голову, сын мой. Ты позволил себе публично оспорить мое решение. Решив забрать обоих гладиаторов, которых я определил на наказание. Ты выставил мою волю... как слабость. Холодный пот проступил на лбу Натаниэля, но он удерживал прямой взгляд. — Я поступил в интересах империи, отец. Гладиатор, проявивший столь выдающиеся качества, принесет нам больше пользы живым, нежели мертвым телом. Что касается старого ветерана, чья верность некогда поддерживала мать… Позволить ему умереть на арене стало бы дурным знаком судьбы. Люди любят трагедии, но гораздо сильнее восхищаются возможностью искупления. — Ты говоришь об искуплении? Ты, чьё собственное существование ежедневно требует искупления? Натаниэль ощутил, как внутри груди сдавливает тяжелый, раскалённый ком. Сделав шаг вперед, он забыл о стоящих позади жрецах. — Моё рождение результат твоего выбора, отец. Ты осквернил святилище, взяв мать силой. Я лишь следствие твоей прихоти. Как и проклятие, которое преследует меня. Ты сам вырастил этот ядовитый цветок, а теперь жалуешься, что он источает запах смерти? Глаза Натана сузились, заполнившись холодной неприязнью. — Ты преступаешь границы дозволенного, Натаниэль. — Какие границы? Те, что отделяют покорную куклу от человека с волей? Прошу прощения, похоже, я перешагнул эту грань давно. Уже тогда, когда начал мыслить самостоятельно. Рико издал тихий смешок, резкий, отрывистый. — Ну надо же, какая самостоятельность! Большинство на вашем месте уже валялись бы на полу, моля о снисхождении. Натан проигнорировал Рико, продолжая смотреть прямо на сына. — Хватит. Ты добился своего, получил гладиаторов. Интересы империи удовлетворены. Однако любая награда требует платы. Тебе дано три месяца до праздника Очищения Квирина. За закрытыми дверьми будут проходить состязания. Присутствовать будет элита империи. И твои бойцы обязаны показать высший класс. Они должны победить, демонстрируя одновременно жестокость и мастерство. Чтобы ни у кого не осталось сомнений, наследник Веснинских умеет не только вызывать божественный гнев, но и направлять его. Медленно поднявшись с трона, Натан навис огромной фигурой, закрывая своим телом свет лампы, бросая длинную тень на Натаниэля. — Я даю тебе три месяца. Эти слова врезались в сознание Натаниэля, как нож в сердце. Он почувствовал, как воздух вырывается из лёгких. Три месяца. Джереми с дырой в боку, едва живой. Эндрю дикий, неконтролируемый, ненавидящий всё и вся, включая его, принца. И за это время он должен превратить их в отлаженный механизм смерти. В оружие, которое не подведёт на глазах у всей высшей знати Рима. — Времени недостаточно, — прошептал Натаниэль, чувствуя, как голос дрогнул. — Джереми тяжело ранен. Другой неуправляем... — Вот потому я и выделяю тебе три месяца, а не три дня, — ответил Натан жестко. — Если бы они уже были подготовлены, испытание потеряло бы всякий смысл. Задача не в демонстрации физической мощи, а в способности контролировать ситуацию. Ты так любишь говорить о воле, вот и докажи, что можешь подчинить чужую. Свою ты, как я вижу, контролируешь из рук вон плохо. Рико решил внести свое мнение, как назойливая заноза: — И если бойцы потерпят поражение... значит, принцу придется смыть позор собственной кровью. Для семьи это вполне привычная практика. Натаниэль крепко стиснул пальцы, ощущая ногти, глубоко врезающиеся в кожу ладоней, острые, болезненные ощущения стали единственной опорой в водовороте растущего страха. — А если они победят? — спросил он, взглянув прямо на отца. — Чем это обернется для меня? Признанием моих усилий? Разрешением дышать без твоего надзора? На губах Натана появилась улыбка, не достигшая его взгляда. — Тогда ты докажешь свою полезность. Не как наследник престола, а как действенное средство управления империей. Полезные инструменты всегда высоко ценятся, сын. Только никогда не выпускаются из-под наблюдения. Острый меч, оставленный без контроля, рано или поздно обратится против владельца. Ты жаждал полномочий? Получай, у тебя три месяца. Не меньше и не больше. Провал твоих воинов станет твоим собственным поражением. И, как известно, твои поражения имеют серьёзные последствия. Причём не только для тебя. Взгляд Натана метнулся к Мэтту, потом вновь остановился на сыне. Намёк был таким же острым, как нож. Натаниэль ощутил волну жара, растекающуюся по телу. Не испуг, а гнев. Тёмный, горячий, поднимавшийся из глубины души. Он подавил его усилием воли, загнав обратно в тайники подсознания. — Я понял, — ответил Натаниэль спокойным голосом. — Они будут готовы через три месяца. — Прекрасно, — удовлетворенно произнес Натан, словно заключивший успешную сделку. — Теперь приступим к подготовке к сегодняшней церемонии. Жрецы очистят тебя молитвами, смывая последние проявления сопротивления. Он жестом подозвал Верховного жреца. Старик приблизился, его мутные глаза, казалось, смотрели сквозь Натаниэля в какую-то иную реальность. Из складок одежды он извлек тонкий серебряный жезл, на конце которого висел небольшой сосуд из дымчатого стекла. — Стань на колени, дитя Ареса. Прими благословение бога войны. Натаниэль секунду поколебался. Потом медленно, словно каждое движение стоило огромных усилий, опустился на колени. Холод мраморного пола проникал сквозь тонкую ткань хитона, вызывая озноб. Жрец начал чтение молитвы на древней латыни, полной гортанных звуков и шипящих. Монотонные слова тянулись бесконечно, словно заклинание. Он чертил в воздухе знаки, и Натаниэлю показалось, что воздух вокруг них мерцает слабым багрово-красным свечением. Тем временем Натан вернулся в кресло. Рядом сел Рико, заняв место на небольшом табурете справа. Их голоса стали слышны отчетливее в тишине зала. — Корабли из Фракии прибудут через неделю, — докладывал Рико. — Эксперты по культу, как вы и пожелали. Привезут священные реликвии из храмов Ареса. Артефакты, считавшиеся утраченными. Натан кивнул, не отрываясь взглядом от сына. — Отлично. Пусть размещаются в западной части храма. Там обеспечат наблюдение твои люди. — Они уже на месте, ожидают распоряжений. Только вот… Действительно ли это разумно? Ведь, усиливая его связь с культом, мы лишь подпитываем пламя гнева. — Огнём можно управлять, если знаешь, куда направить поток воздуха. Сегодня он ищет опоры среди гладиаторов и своего наложника. Важно напомнить ему, откуда произошла его сила. И кто её дарует. — Он вас ненавидит, — хмыкнул Рико. — Именно поэтому сейчас самое важное внушить ему страх утраты тех немногих благ, которыми он обладает. Страх надежнее любви. Любви нельзя доверять, а страх… стабильнее. Натаниэль слушал молча, стараясь сохранить маску равнодушия, но каждое слово вонзалось в сердце, как острая игла. Отец не просто наказывал его он методично затягивал удавку зависимости от «Гнева Ареса». Жрец завершил молитву. Наклонившись вперед, он поднял сосуд с жезла и вылил несколько холодных капелек масла на голову Натаниэля. Масло источало запах полыни и металла, крови. Оно потекло по лицу, затекая за ухо, под одежду. — Встань, — скрипучим голосом приказал старец. Натаниэль встал, чувствуя слабость в коленях. Лицо оставалось неподвижным, каменным. Натан закончил беседу с Рико и обратился к сыну: — Осталось обсудить кое-что другое. Рико проявил заботу, подобрав подходящую замену Жана. Он позвал Луку. Молодой парень дернулся, словно пораженный током. Медленно, робко подошел ближе, низко склонив голову. — Мой принц, — шепотом промолвил Лука, опуская взгляд. — Я готов служить вам. Голос молодого человека звучал высоко и мелодично, с едва заметным фракийским акцентом. Натаниэль внимательно рассматривал парня, отмечая дрожащие ресницы и судорожно сжатые пальцы рук. Чувствовал он лишь одно глубочайшее, необъяснимое отвращение. — У меня уже есть наложник, отец, — спокойно возразил Натаниэль. — Жан прекрасно исполняет свои обязанности. Он привык ко мне и моим специфическим потребностям. Зачем мне нужен кто-то ещё? Натан зло усмехнулся, обнажив зубы в жесткой, хищной улыбке. — Ах, Жан прекрасно справляется, правда ведь? — саркастично заметил он. — Судя по последним докладам, твой якорь удерживает тебя гораздо хуже, чем предполагалось ранее. Рико вмешался с блеском удовольствия в глазах. — Верно, наши отчёты подтверждают странности в ваших отношениях. Оказалось, что твоя привязанность к этому человеку далеко не такая крепкая, как кажется. Сердце Натаниэля болезненно сжалось. Внутри появилось неприятное ощущение пустоты и тревоги. Он посмотрел на отца, забыв о присутствующих рядом людях. — Что вы сделали с Жаном? — сдавленным голосом поинтересовался он. — Сделали? — искренне изумился Натан. — Ничего особенного, мы просто провели небольшую проверку эффективности твоей терапии. Результаты оказались довольно неожиданными. Он неспешно поднялся и приблизился к Натаниэлю, наклоняясь чуть ближе. — Видишь ли, сын, когда ты приходишь сюда для проведения ритуалов, жрецы делают тщательные записи. Каждая деталь фиксируется: частота припадков, используемые способы успокоения и взаимодействие с наложником. Дыхание Натаниэля замерло. Сердце бешено колотилось в груди. — И что записи показали? — выдохнул он хрипло. — Они показывают, — торжественно заявил Натан, подчёркнуто растягивая каждое слово, — что за прошедший год ты ни разу не имел полноценной близости с Жаном. Всё, что между вами произошло, ограничивалось поверхностными прикосновениями и мимолетными ласками. Проникновение не было вовсе. Рико издал низкий, неприятный смех. — Как мило, будто два подростка стесняются друг друга. Или, возможно, один из них испытывает панический страх, опасаясь, что его рука снова начнёт двигаться неправильно, как случилось с теми тремя? Натаниэль отшатнулся, словно его ударили. Он смотрел на отца, на Рико, отчаянно ища в их лицах хотя бы намек на ложь, насмешку, что угодно. Но лишь встречал ледяную, беспощадную правду. — Что ты хочешь сказать? — прошептал он едва слышно. — Хочу сказать, что твой «якорь» не работает, Натаниэль. Он не способен удержать тебя, поскольку ты не даёшь ему подойти близко. Ты боишься, что если отпустишь контроль хоть на мгновение, то убьёшь его, как убил тех троих. — Я никого не убивал! — вырвалось у Натаниэля, голос сорвался на резкую, почти детскую ноту. Он ненавидел этот тон, эту слабость, но слова продолжали течь неудержимо, подобно крови из свежей раны. — Я не помню… Это были несчастные случаи. — «Не помню», — передразнил его Натан, мягкое, тошнотворное эхо. — Очень удобно забывать, когда становится невыносимо взглянуть правде в глаза. Давай я освежу твою память, раз уж ты склонен забывать. Первого доброго фракийца с карими глазами ты задушил собственными руками. Во время своего лечения. Его шея хрустнула, точно сухая ветка. Помнишь тот звук? Ты потом целых три дня хранил молчание, а позже спросил у Мэтта, куда пропал твой новый слуга. Натаниэль мотал головой, тщетно пытаясь защититься от этих слов, но они проникали внутрь, становясь образами. Туманными, отрывочными, но именно поэтому такими страшными. Перед глазами всплывало бледное лицо, пустые, бессмысленно раскрытые глаза… — Второго, — продолжил Натан ровным, замораживающим голосом, — убил внутренним кровотечением после удара коленом в живот. Он истек кровью прямо у тебя на глазах, а ты рыдал и умолял его не умирать. Ты обжигал себе руки тлеющими угольками из жаровни, пытаясь погасить чувство вины. Шрамы, думаю, до сих пор есть. Его рука сама собой скользнула к внутреннему краю предплечья, где под рукавами скрывались неровные линии кожи. Боль, жар, запах горелой плоти… — Третье убийство, — голос Натана звучал теперь почти нежно, как исповедь палача, — совершил осознанно. Сам взял жертвенный нож со стола храма и воткнул ему в сердце. Потому что увидел в его взгляде чистый, первобытный ужас. И этот страх, по-твоему, осквернял ритуал. Ты назвал это актом милосердия. Помнишь? Ты сказал мне тогда: «Лучше чистая смерть, чем такая жизнь». — Замолчи! — закричал Натаниэль, но крик прозвучал слабым, полон лишь отчаяния утонувшего человека. — Ты нарочно пытаешься заставить меня вспомнить, ты специально… — Нет, сынок, я просто прошу взглянуть правде в глаза. Ты убийца, Натаниэль. Прикосновение твоей руки приносит смерть. Близость для тебя смертельный приговор. Твой дорогой Жан жив только потому, что ты держишь его на расстоянии вытянутой руки, в зоне, где ты можешь контролировать каждый свой вздох. Но это не исцеление, это отсрочка. Однажды лёд обязательно треснет. Натаниэль стоял, съёжившись, его дыхание стало частым, поверхностным. Каждое слово отца было словно ударом молота по хрупкому хрустальному куполу, под которым он пытался укрыться. Трещины расползались, и сквозь них просачивался леденящий ужас. Он был чудовищем. Отец просто называл вещи своими именами. — Именно поэтому мы нашли тебе нового наложника, Луку. Он… специально подготовлен. Его не нужно жалеть. Он готов принять всё, что ты можешь ему дать. Даже если это приведёт к смерти. Натан положил руку на плечо Луки. Юноша вздрогнул, но не отстранился. Его глаза были полны слёз, но он улыбался криво, жалко. — Сегодня состоится небольшая… демонстрация. Закрытое собрание, где присутствуют несколько влиятельных людей. Им нужно показать, что наследник империи… здоров. Что его способности под контролем. Что он может исполнять свои обязанности во всех аспектах. Натаниэль почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился взглядом за отца, пытаясь понять, не шутит ли тот. — Демонстрация чего? — переспросил он, голос звучал чужим. — Ты и Лука, — просто ответил Натан. — Прямо перед всеми здесь, в храме, должны провести ритуал соития. Чтобы все увидели, что сын императора способен на близость без… последствий. Что его проклятие не лишило его мужской силы. Тишина в зале стала напряжённой. Даже жрецы, казалось, замерли. Натаниэль смотрел на отца, и в его голове мелькали обрывочные мысли, образы публики, взгляды, насмешки, прикосновения, чужие, враждебные… — Нет, — тихо, но решительно возразил он. — Я не буду. Я не собираюсь заниматься этим… на глазах у всех. Это омерзительно, и это убийство. — Убийство? — усмехнулся Рико, приподняв бровь. — Почему? Лука согласился добровольно. Ему предложили многое взамен. Свободу для его семьи и богатство. Он счастлив послужить. Натаниэль повернулся к юноше, надеясь увидеть в его глазах хотя бы отблеск отвращения, ужаса, принуждения. Но нашёл лишь смирение. И что-то ещё… нечто скрытое, скользящее. — Что тебе пообещали? — резко спросил он. — Ради чего ты готов пойти на это? Ведь это… верная смерть. Ты знаешь, что со мной бывает? Видел, что я делал с другими? Лука потупил взгляд. Губы юноши задрожали. — Мне… обещали, что моя мама получит свободу. Обещали, что её не отправят в бордель. А я… я готов на всё, ради неё. Его голос звучал чрезмерно искренним. Натаниэль ощутил тревожный щелчок внутри сознания. Интуиция подсказывала, что что-то не так. Но осознать это он не успевал. — Довольно, Натаниэль. Ты сделаешь это. Иначе… мы найдём другое применение твоему дорогому Жану. Он обернулся к Патрику и кивнул. Начальник лудуса вышел в коридор и что-то сказал стоящим там людям. Вскоре в зал вошли двое. Жана привели, почти неся на ногах, его лицо было бледным, а под глазами залегли глубокие синие тени. Его обычно безупречная туника была порвана, на плече виднелся свежий кровоподтёк. Однако он держался прямо, подбородок был поднят, а взгляд ясным. Когда он увидел Натаниэля, в его глазах мелькнула тревога и предупреждение. Натаниэль сделал шаг вперёд, но жрецы схватили его сзади, удерживая на месте. — Жан! — имя вырвалось у Натаниэля само собой. — Зачем вы его тронули? Он ничего не сделал! Он выполнял свои обязанности! — Выполнял? — Натан рассмеялся коротко и резко. — Он притворялся, Натаниэль, как и ты. Вы оба играли в игру, думая, что сможете меня обмануть. Но я всё вижу и всё знаю. Натан подошёл к Жану, взял его за подбородок и грубо повернул лицо к свету. — Твой наложник красив, вынослив и предан до глупости. Он идеальная мишень. Особенно для тех, кто давно не имел... развлечений. Натаниэль почувствовал, как по телу разливается ледяной жар. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но руки жрецов были как железные тиски, пальцы впивались в мышцы до кости. — О чём ты говоришь? — его голос срывался, превращаясь в хриплый вой. — Какая ещё мишень? Рико подошёл к Жану с другой стороны, провёл пальцем по его щеке, а затем резко ущипнул за подбородок, заставив того вскрикнуть. Жан не дрогнул, только глаза сузились, в них вспыхнула ненависть. — Видишь ли, — начал Рико сладким, медовым голосом, — когда мы узнали, что твой «якорь» просто притворяется, глотая твой конец и делая вид, что этого достаточно... Мы подумали, а может, ему просто не хватает стимула? Правильной мотивации? Например, желания сохранить свою дыру в целости. Или не быть разорванным на куски. Он жестом указал на Патрика, и тот, как по команде, распахнул дверь в коридор. Оттуда донёсся гул голосов, смех грубый, похабный. И в проёме показались фигуры, их втолкнули в зал. Пятнадцать гладиаторов из лудуса, но не элита, не тренированные бойцы. Это были обитатели самых нижних ярусов, огромные, покрытые шрамами и грязью, с тупыми, жадными глазами. Они стояли, их взгляды скользили по Жану. У одного из них скула была покрыта старым шрамом, и он облизывал губы, показывая обломки жёлтых зубов. Другой, жилистый и костлявый, нервно потирал пах через грубую ткань штанов. От них пахло потом, мочой, немытой кожей и темным, животным возбуждением. — Вот они, — сказал Рико улыбнувшись . — Наши «добровольцы». Они соскучились по мягкому. А твой Жан такой изящный, такой ухоженный. Прямо десерт после долгой голодовки. Они будут очень тщательны. Один займёт его рот, другие же зад, а остальные подождут своей очереди. Или помогут держать, у нас ведь целая ночь впереди. Натаниэль не дышал, воздух застрял где-то в груди, превратившись в ледяной камень. Мир сузился до лица Жана, до его глаз, в которых он читал не страх, а яростную, обречённую решимость. И предупреждение: «Не сдавайся ради меня». — Нет, — выдохнул Натаниэль, и голос его был хриплым шёпотом. — Вы... вы не можете. Это же... это же даже не убийство. Это... — Это зрелище, — мягко закончил Натан. — И очень поучительное. Если ты откажешься выполнить свой долг с Лукой, мы начнём прямо здесь. Патрик приказал им не убивать сразу. Чтобы твой любимец всё чувствовал. До самого конца, а когда они закончат... когда от него останется только кровавое, бесформенное мясо, ещё дышащее... мы выбросим его в бассейн к императорским крокодилам. Они разорвут остатки на куски и будут грызть кости, пока те хрустят. Последнее, что услышит твой Жан, это всплеск воды и щелчок челюстей. Картина возникла в голове Натаниэля не просто ясно. Она ударила по всем чувствам. Он услышал хриплые вздохи, грубый смех, хруст костей. Увидел слюни на губах этих тварей, их грязные руки, хватающие бледную кожу Жана. Почувствовал запах крови, животного страха. Услышал тот самый щелчок челюсти, когда... — Ты... чудовище, — прохрипел он, и каждое слово обжигало горло, как рвота. — Гнилая, ебучая тварь! Он закричал, крик рвался из самого нутра, из того места, где уже не осталось ничего человеческого. Он рванулся вперед с силой, которой сам от себя не ожидал, пытаясь дотянуться до Жана, закрыть его собой. Но жрецы были готовы. Один резко дернул его за волосы, запрокидывая голову, другой нанес удар коленом в почки. Воздух с хрипом вырвался из легких. Его скрутили, прижали лицом к холодному, влажному мраморному полу. Щекой он почувствовал липкую старую грязь. Боль в скуле была яркой, ослепляющей. — Не трогайте его! Я перережу глотки каждому ублюдку, я... Жан, которого держали двое стражников, вдруг резко дёрнулся. Он не кричал, он поднял глаза и плюнул. Сгусток крови и слюны попал прямо в лицо Рико, испачкав его идеально чистую бархатную тунику. — Заткнись, мальчишка, — прошипел Жан, и его голос, обычно такой мягкий, теперь звучал низко и зло. — Они именно этого и хотят, не доставляй им удовольствия. За это Жан получил удар кулаком в живот. Он согнулся, захрипел, изо рта брызнула слюна. Но он снова поднял голову, его взгляд нашел Натаниэля, прижатого к полу. И в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Только усталая нежность и бесконечная грусть. Прости, казалось, говорили его глаза. Но не сдавайся из-за меня. Натан наклонился над ним. Его лицо было спокойным, почти задумчивым. — О, Натаниэль. Ты так отчаянно его защищаешь. Интересно... почему? Может потому, что он напоминает тебе о другом? О том, кого ты уже потерял? О твоём милом Кевине? Натаниэль замер, дыхание перехватило. — Молчи, — прошептал он. — Не произноси его имя. — Почему? — спросил Натан, приседая на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Боишься вспомнить? Или боишься узнать правду? — Я знаю правду! — выкрикнул Натаниэль, и голос его треснул. — Он предал меня! Он продался тебе! Он... — Он что? — прервал его Натан мягким, почти ласковым голосом. — Ты видел его тело? Ты помнишь, как он умер? Натаниэль замер. Воспоминания о том дне были смутными, отрывистыми. Он помнил крики, кровь. Лицо отца, говорящего о предательстве. И глубокую, всепоглощающую пустоту. — Я... — начал он, пытаясь собрать мысли, но они распадались, как песок сквозь пальцы. — Он... — А что, если я расскажу тебе другую версию? Что, если он не предавал тебя? Что, если он умер... по-другому? Например, в твоих объятиях? Или под твоими руками? Натаниэль мотнул головой, пытаясь отбросить слова, но они проникали внутрь, как черви, прокладывая себе путь в его память. — Нет, — прошептал он. — Нет, ты лжешь... — Лгу? — усмехнулся Натан. — Вспомни тот день, ты был в ярости. У тебя начался приступ, я пришел, чтобы остановить тебя... И застал тебя на полу. С окровавленными руками, а рядом лежало тело Кевина с переломленным черепом. Ты плакал, говорил, что не помнишь, как это произошло. Натаниэль чувствовал, как реальность колеблется и расплывается. Картина возникала перед глазами нечётко, как отражение в мутной воде. Тёплая, липкая кровь на руках, лицо Кевина, искажённое... — Я... я не... — И я, как любящий отец, — продолжал Натан, не давая ему опомниться, — сделал то, что должен был, я убрал тело. Я придумал историю о предательстве, чтобы защитить тебя. Чтобы ты не жил с мыслью, что убил единственного человека, который тебя любил. Потому что это было бы... невыносимо. Даже для тебя. Это должна была быть ложь. Но почему тогда воспоминания такие смутные? Почему он не может вспомнить детали? Почему каждый раз, когда он пытается заставить себя вспомнить тот день, в голове возникает только белый шум и боль? — Ты лжёшь, — повторил он, но в его голосе уже не было уверенности. Только отчаяние. — Ты всегда лжёшь... — Может быть, — согласился Натан, пожимая плечами. — А может, и нет. Вопрос в том, готов ли ты рискнуть? Готов ли ты допустить, что твой отец, который столько лет мучает тебя, вдруг говорит правду? Что ты не жертва предательства. Ты монстр, который убивает всех, кто к нему приближается. И даже не помнишь об этом. Натаниэль затрясся. Всё внутри него взвыло от отрицания. Нет. Нет, нет, нет. Кевин предал, он ушёл. Он жив где-то там, в Гельвеции, презирая его. Он не… он не мог… — Так кто же ты, Натаниэль? Невинная жертва? Или убийца, который прячется за амнезией? Выбирай, но помни: от твоего выбора зависит судьба твоего нынешнего фаворита. Жан, всё это время молчавший, вдруг заговорил. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Не слушай его, Нил. Он лжёт, как всегда. Не давай ему сломать тебя. Натан повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула ярость. Он кивнул Патрику. — Заткни ему рот. Двое гладиаторов, те самые, с тупыми и жадными глазами, не просто ударили Жана. Первый, массивный, вонзил кулак ему под нос. Звук был глухим, влажным. Жан выгнулся, изо рта вырвался не стон, а хриплый, сорванный выдох, и брызнула слюна с кровью. Но он не упал, стражи держали его под руки. Второй гладиатор, жилистый и быстрый, тут же нанёс удар ребром ладони по почкам. Жан дёрнулся, лицо побелело, но губы сжались в тонкую, упрямую нить. — Посмотри на него, Натаниэль! — прошипел Рико, стоя в сторонке, как зритель в первом ряду. — Как благородно он страдает, почти как мученик. Интересно, закричит ли он так же благородно, когда его начнут рвать? Один из гладиаторов, тот, что со шрамом возле скулы, грубо схватил Жана за волосы, оттянул его голову назад, обнажив горло. Другой, не теряя времени, начал рвать тонкую ткань его хитона. Раздался грубый звук рвущегося льна. Обнажилось бледное плечо, ключица, часть груди. Жан заёрзал, попытался вырваться, но его держали слишком крепко. Его глаза, полные ярости и стыда, снова нашли Натаниэля. Они словно просили не смотреть и отвернуться. Но Натаниэль не мог отвести глаз. Он видел, как грязные пальцы впиваются в кожу Жана, оставляя красные полосы. Видел, как тот самый гладиатор с жёлтыми зубами прижимается к оголённому бедру, его движения откровенные и мерзкие. — ХВАТИТ! Рёв вырвался из груди Натаниэля прежде, чем он успел подумать. Он рванулся вперёд, не думая о жрецах, не думая ни о чём, кроме того, чтобы разорвать эти грязные руки. Он успел сделать полшага и вдруг ощутил холод. Острый, тонкий, абсолютный холод у самого основания горла, там, где бьётся пульс. Натан был быстрее. Он оказался рядом с сыном, в его руке был не ритуальный кинжал, а короткий нож из тёмной стали. Остриё уже впилось в кожу, и тёплая струйка крови потекла по шее Натаниэля под хитон. — Шш-ш-ш, — Натан прошипел ему прямо в ухо. — Никаких резких движений, сынок. Ты же не хочешь, чтобы я перерезал тебе горло по неосторожности? Или, может, хочешь? Это был бы быстрый выход. Но я милостив, я даю тебе выбор. Натаниэль замер, каждый мускул был напряжён до дрожи. Холод лезвия был яснее любой боли. Он чувствовал, как кровь скользит по ключице. — Видишь, какая проблема. Ты мешаешь представлению. Если ты будешь мешать дальше, мне придётся тебя обездвижить. Я вырежу тебе сухожилия под коленями. Ты будешь ползать, как червь. Потом выколю глаза, чтобы ты не видел, что происходит с твоим любимцем. Ты услышишь каждый хруст, каждый стон. Решай быстрее, мое терпение не безгранично. В это время гладиатор с развороченной скулой прижал Жана к мраморной плите, тот издал сдавленный крик, пытаясь вывернуться. Рико, не отрывая взгляда от сцены, томно вздохнул: — Сопротивление добавляет пикантности, не находите? Но, пожалуй, пора переходить к сути. Натан, не отводя ножа от горла сына, кивнул Патрику. Тот сделал едва заметный жест рукой. Гладиатор, прижимавший Жана, начал стаскивать с него остатки одежды. Натаниэль увидел, как глаза Жана на миг закрылись, как губы его задрожали. Это была не мольба, это было прощание. И в этот миг Натан, всё ещё стоявший за его спиной, двинулся. Но не для того, чтобы убрать нож. Быстро и точно он оттянул лезвие от горла и тут же, коротким, неглубоким уколом, вонзил его Натаниэлю в бок, чуть выше таза. Удар был рассчитанным не в жизненно важные органы, но глубоко и болезненно. Натаниэль ахнул, больше от неожиданности, чем от боли. Сначала была только глухая тупая тяжесть. Потом, через секунду, горячая волна боли разлилась по всему боку, заставив его пошатнуться. — Это напоминание, — тихо сказал Натан, вытирая лезвие о белый хитон сына, оставляя алый мазок. — Каждая твоя дерзость будет стоить ему и тебе куска плоти. Теперь я жду твой окончательный ответ. Будешь слушаться? Или мне принести соль для твоих новых ран и начать выкалывать ему глаза на твоих коленях? Боль в боку пылала, кровь текла теплым потоком по ноге. Натаниэль смотрел на Жана. Тот, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. Но в его глазах уже не было надежды, лишь принятие. То, что держало Натаниэля все эти годы - ярость, гордость, упрямая, глупая надежда всё лопнуло. Осталась лишь холодная, беззвучная, бездонная пустота. В ней не было даже отчаяния. — Хватит, — сказал он. — Я сделаю всё. Всё, что угодно. Просто… остановите это. Натан несколько секунд изучал его лицо, ища следы обмана. Он увидел только пустоту и покорность. — Отпустите наложника, отведите в сторону. Пусть приходит в себя, — скомандовал он. Гладиаторы нехотя отпустили Жана. Тот, шатаясь, едва устоял на ногах, прикрывая разорванную одежду руками. Его взгляд был прикован к Натаниэлю, к красному пятну, расползающемуся на его хитоне. — Хорошо, — сказал Натан, пряча нож в складках одежды. — Но помни: одно неверное движение, одна попытка прервать ритуал, одно выражение отвращения на твоём лице и мы начнём с того, на чём остановились. И тогда уже никто не остановится, даже если ты будешь выть и целовать мне ноги. Я сделан не из того теста, что твоя покойная мать. Понял? Натаниэль кивнул, боль в боку была незначительной. Он уже почти не чувствовал тела. Натан повернулся к жрецам. — Зашейте эту царапину, приведите в порядок. Через пятнадцать минут он должен сиять чистотой и покорностью в главном зале. Он бросил последний взгляд на сына. — И приведите в чувство того, — он указал на Жана, которого сейчас поддерживали жрецы. — Помойте, переоденьте, пусть стоит на виду. Пусть смотрит и учится, как его господин исполняет высшую волю. Затем он развернулся и, в сопровождении хихикающего Рико и бесстрастного Патрика, вышел из зала. Шаги его были неслышными, но их отголоски будто выбивали такт в висках Натаниэля. Жрецы отпустили Натаниэля. Он остался стоять на коленях, глядя в красноватый мрамор пола, в котором отражался дрожащий свет ламп. А где-то в глубине, под слоями шока, боли и пустоты, уже рождалось нечто новое, не ярость, не ненависть. Нечто более древнее и беспощадное. Холодная, абсолютная решимость. Мысль, ясная и четкая. Он хотел сжечь этот храм, как и всех, кто в нём был. Шаг за шагом, момент за моментом. Ему нужно было пережить следующие несколько часов. Каким бы бесконечным ни казался этот кошмар.

***

Последние пятнадцать минут перед выходом в главный зал прошли как в густом тяжелом кошмаре, где время растягивалось и сжималось произвольно. Для Натаниэля они стали процессом методичного уничтожения, стирания последних следов того, кем он был. Его отвели в маленькое душное помещение. Воздух здесь был ещё гуще, пропитанный удушливым ароматом сандала, смешанного с резким запахом щелочного мыла. Жрецы уже не стражники, а служители культа с пустыми лицами действовали молча и эффективно, как мясники, разделывающие тушу. Сначала с него сняли окровавленный хитон. Ткань, прилипшая к ране на боку, оторвалась с тихим влажным звуком. Боль была острой, но далекой. Он наблюдал за ней со стороны, как будто это происходило не с ним. Один из жрецов, молодой парень с безразличными глазами, промыл рану едкой жидкостью, пахнущей уксусом. Затем последовали несколько быстрых грубых стежков черной нитью, стягивающих края раны. Каждое прокалывание кожи отозвалось тупым толчком, но не болью. Настоящая боль находилась где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше жила душа. Затем его заставили встать в неглубокий каменный таз и облили водой. Не теплой, а ледяной, из подземного резервуара. Вода обрушилась на него, заставляя тело сжаться, покрыться мурашками. Однако внутренний холод оказался куда сильнее. Его натерли мыльным корнем, очищая кожу не только от грязи и крови, но, казалось, и от верхнего слоя собственной личности. Кожа покраснела, воспалилась, стала идеальным холстом для публичного позора. Следующим этапом были масла. Их втирали длинными, монотонными движениями, покрывая каждую клеточку кожи до полного впитывания. Масло было густым, золотистым, с одуряющим сладким запахом жасмина и чего-то ещё, наркотического, терпкого. Этот аромат буквально въелся в ноздри, задерживался на языке, вызывая головокружение. Масла предназначались не для очищения, а для возбуждения и снижения запретов. Натаниэль ощущал, как его тело под их руками становилось чужим, гладким, благоухающим и подготовленным. От этого тошнило. Новый хитон был предложен взамен старого. Тонкий белый лен, полупрозрачный, струящийся, практически обнажённый. Материал подчёркивал очертания тела, играл со светом и тенями. Натаниэль посмотрел на свое отражение в полированном медном тазу, который держал перед ним жрец. Перед ним предстало бледное лицо с тёмными кругами под глазами, мокрые темно-рыжие волосы, прилипшие ко лбу, и этот хитон, превращающий его в подобие дорогой куртизанки, выставленной на продажу. В отражении не было ничего, кроме глубокой внутренней тьмы, от которой его тошнило. Теперь он готовился стать палачом и для себя, и для других. Эта мысль была чужой, будто вложенной отцом в его сознание. Ради спасения другого. Чтобы Жан не стал тем, во что они хотели его превратить. Надевая эту новую тогу, он осознавал, что носит не символ жертвы, а знак убийцы. Убийцы той хрупкой нити доверия, что ещё теплится в нем. Он думал о Жане, его взгляде в последний момент. Прости, словно говорили эти глаза. Прости, что я стал твоей цепью. Прости, что из-за меня ты вынужден совершить это. Однако Натаниэль не чувствовал себя спасителем. Он ощущал себя оружием. Острым, отточенным ножом, которым отец собирался нанести смертельный удар по самому ценному, что ещё оставалось в нём человеческое. Он уничтожал не мальчика Луку, ожидающего своей участи неподалёку. Он лишал себя последней капли сочувствия, окончательно разрушая иллюзию, что его прикосновения могли означать что-то другое, кроме гибели. В помещение вошёл Верховный жрец. В руках он держал небольшую глиняную чашу, из которой поднимался едкий, горький дымок. — Выпей, дитя Ареса, — проскрипел старик. — Это очистит твои мысли. Успокоит дрожь в руках. Натаниэль посмотрел на мутную жидкость в чаше. Она пахла полынью и беленой. — Что это? — спросил он, и его собственный голос показался ему хриплым. — Смесь, — честно ответил жрец. — Опиум, чтобы усмирить бурю в крови. Мандрагора, чтобы притушить страх. И афродизиак, чтобы тело откликнулось на зов плоти, даже если душа мертва. Старая рецептурная смесь, проверенная временем. Проверенная. На ком? На таких же, как он? На тех, кого готовили к убийству под видом священнодействия? Натаниэль горько усмехнулся. — Так вы не только палачи, но и аптекари. Комплексный подход, отец думает обо всём. Он взял чашу, глина была тёплой. Поднёс её к губам, запах ударил в нос, вызвав рвотный рефлекс. Он выпил, жидкость обожгла горло, оставив ощущение горечи и металлического привкуса. Почти сразу мир начал медленно плыть. Паника где-то глубоко внутри отступила, превратившись в тяжёлую ватную оболочку, заполнившую череп. Его тело стало лёгким, невесомым. Боль в боку притупилась до лёгкого нытья. Внутри воцарилось пугающее, безразличное спокойствие. Дверь приоткрылась, в неё вошёл Лука. Его также подготовили, на нём был такой же прозрачный хитон. Светлые волосы были распущены и натерты тем же маслом. Он выглядел хрупким, невинным и смертельно испуганным. Его глаза были огромными, полными слёз, губы дрожали. — Господин… — прошептал он, останавливаясь в двух шагах. Натаниэль смотрел на него через начинающуюся дымку сознания. Юноша казался призраком, иллюзией. Он не вызывал ни желания, ни жалости. Лишь холодное любопытство. Вот то, во что мне предстоит превратиться. Или то, что мне предстоит сломать. — Ты… ты должен выпить, — тихо сказал Лука, протягивая ему другую, меньшую чашу. — Это поможет. Я… я тоже выпил, нам будет легче. Его голос был мелодичным, с легкой, пленительной дрожью. Но в глубине голоса, сквозь наркотический туман, Натаниэлю почудилась странная, плоская нота. Как будто эта дрожь была надета, как плащ. Он отмахнулся от мысли. Это паранойя, порождение страха и зелья. — Я уже выпил их помои, — процедил Натаниэль. Его язык стал ватным, слова формировались с трудом. — Что в твоей чаше? Та же отрава с ядом? — Это… это просто вино с травами, — сказал Лука, сделав крошечный глоток сам, чтобы продемонстрировать. — Чтобы увлажнить горло. Оно… пересыхает от страха. Он подошел ближе. Натаниэль принял чашу, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Прикосновение было теплым, влажным. Натаниэлю стало физически плохо. Он отпил, жидкость была сладкой, с цветочным послевкусием. Похоже на вино. Эффект наступил почти мгновенно. Волна тепла разлилась из желудка, ударив в голову. Мир закачался, цвета стали ярче, звуки приглушенными, как из-под воды. Сознание поплыло всерьез. Он еле удержался на ногах, опершись рукой о холодную стену. Лука тут же оказался рядом, его тонкая, хрупкая на вид рука обвилась вокруг талии Натаниэля, якобы для поддержки. — Я… я так боюсь, — прошептал Лука ему прямо в ухо, губы почти касались мочки. — Но я буду делать всё, что ты скажешь. Всё, что нужно. Просто… пожалуйста, будь со мной нежен. Слова должны были звучать трогательно. Но в них, в самой их интонации, было что-то липкое, ползучее. Как будто Лука не просил, а приказывал или дразнил. Натаниэль попытался отстраниться, но тело не слушалось. — Не… не прикасайся ко мне, — выдавил он, но это прозвучало как слабый лепет. — Но нам же предстоит… гораздо больше, — тихо сказал Лука, и его рука скользнула ниже по спине Натаниэля, ладонь легла на поясницу, пальцы впились в ткань хитона. — Я хочу помочь. Хочу, чтобы тебе не было так страшно. Ведь мы же… в одной лодке. Он прижался к Натаниэлю всем телом. Тот ощутил его хрупкое тело под тонкой тканью. И едва уловимое напряжение мышц Луки, совершенно не похожее на дрожь жертвы. Это было напряжение хищника, готового к прыжку. «Со мной что-то не так или с ним?» — промелькнула последняя трезвая мысль в тонущем сознании Натаниэля. Но осознать это, ухватиться за нее было уже невозможно. Наркотик и зелье сделали своё дело. Страх отступил, уступив место апатии и странной, отстранённой покорности. Мир сузился до этой душной комнаты, до запахов, до прикосновений этого юноши, который вдруг перестал казаться врагом, став единственным, ложным и предательским. Где-то за дверью раздался низкий, протяжный сигнал. Лука оторвался от него, но крепко схватил за руку. — Пора, — сказал он, и в его голосе уже не было дрожи. Теперь в нем слышалась лишь тихая, решимость. Жрецы распахнули дверь. Из главного зала хлынули громкие голоса, смех, звон бокалов. Натаниэль вдохнул запах вина, еды, человеческого пота и возбуждённой толпы. Сделав шаг вперёд, он позволил Луке вести себя дальше. Разум плавал где-то далеко. Видя себя со стороны, он понял, что превратился в бледную, нарядную куклу. Больше он не был принцем, не был наследником. Даже человеком он себя не считал. Переступив порог, он почувствовал яркий свет факелов, больно ударивший в глаза. Натаниэль зажмурился, на мгновение ослепнув. Открыв глаза вновь, он заметил взгляды, устремлённые на него. Люди смотрели жадно, пьяно, похотливо. Где-то в стороне, возле стены, под пристальным взглядом стражников, он мельком увидел Жана. Бледного, переодетого, но стойко стоящего на ногах. Взгляд Жана был направлен на Натаниэля. Осуждение отсутствовало, в его глазах осталась лишь бесконечная, всепонимающая скорбь. Этот взгляд стал последним гвоздём в крышке его собственного гроба. Опустив глаза, Натаниэль больше не смог выдержать взгляда своего друга. Ведомый Лукой, шаг за шагом, он отправился навстречу своему публичному унижению.