Пылающая диадема

Воздух в главном зале храма Марса был не просто тяжелым. Аромат ладана едва справлялся с тяжелыми запахами: перегаром дешевого вина, пряными духами куртизанок с оттенками сандала и порченого меда, кисловатым потом возбужденных тел, густым ароматом пищи, варившейся в котлах для народа на задворках храма. Все это смешалось под высоким сводом зала вместе с дымом сотен факелов и масляных ламп, свечение которых мерцало на золотую отделку стен. Просторный зал, изначально предназначенный для закрытых собраний, ныне превратился в арену для отвратительного зрелища. Верхние ложи ломились от элиты империи. Там собрались не только знатные сенаторы и прославленные полководцы, но также богачи, нажившиеся на военной торговле, чиновники с самодовольными лицами и руководители влиятельных народных союзов в ярких, неуместных тогах. Рядом расположились не матроны, а изысканные куртизанки, чье общество было доступно лишь богатейшим гражданам. Эти красавицы отдыхали среди богатых тканей, украшенных драгоценностями, руки их нежно касались фруктов, пока глаза, подведенные сурьмой, внимательно следили за происходящим внизу. Эндрю и Джереми ввели в зал через скрытую дверцу, выходящую прямо к подножью императорского трона. Пол из холодного мрамора тут же проник холодом сквозь тонкие ткани их простых туник, когда обоих заставили опуститься на колени. Руки Эндрю сковывали старые наручники с острыми кромками, врезавшиеся в кожу даже при малейших движениях. Он не шелохнулся, приняв позу с каменным, отрешенным спокойствием, которое отточил на годы при дворе в Гельвеции. Его взгляд скользнул по лицам. Перед ним не стояли обычные люди, а чудовища в человеческих оболочках. Сенатор Луций Юний, толстый и расплывшийся, держал веер, пытаясь скрыть свое возбуждение маленькими глазами. Рядом с ним военный трибун, с аккуратно подстриженной бородкой и шрамом над бровью, тихо говорил что-то на ухо своей спутнице, лицо которой было мертвенно белым, а алые губы улыбались странно и непристойно. Отпущенник, одетый в белоснежную тогу, заметно новую и подозрительно чистую, нервно теребил руки, бросая быстрые взгляды в сторону трона императора. Эндрю чувствовал знакомое, тяжелое презрение, поднимавшееся из глубины души, как горькая желчь. Эти существа заботились не о судьбе государства, а лишь о новых способах развлечься со своими развратными желаниями. Сегодня они пришли увидеть не простое кровопролитие, а разрушение человеческого достоинства, тайное наслаждение, падение того, кто изначально был предназначен стоять выше их всех. Звук громкого рога разорвал шум толпы. Зал погрузился в тишину, как если бы опустили тяжелый занавес. Натан появился из-за бархатной драпировки, украшенной пурпурной тканью. Одетый не в роскошные военные доспехи, а в скромную, идеально подогнанную пурпурную тогу, император взошел на небольшую мраморную площадку, предназначенную для выступлений оракулов. Он был центром вокруг этого прогнившего мира. Его внимание притягивало каждого присутствующего. — Друзья, — произнес он низким, спокойным голосом. — Мы собрались сегодня не для обычного пира. Мы здесь, чтобы стать свидетелями... перерождения необузданной силы в силу, служащую. Мой сын, наследник Империи, хранитель наследия Ареса, приближается к важнейшему этапу своего развития. Натан намеренно сделал паузу, усиливая напряжение в воздухе. Глаза зрителей обратились к другой двери, расположенной напротив. Первым показался юноша Лука. Он шел медленно, почти робко, нервно ступая ногами, словно боясь упасть. Белый шелковый хитон облегал его тело, подчеркивая хрупкость фигуры. Светлые волосы свободно лежали на плечах, удерживаемые тонкой серебряной лентой. Огромные зеленые глаза, наполнившиеся слезами, застывали на полу, отражая страх и ужас. Следом вошел Натаниэль. Сердце Эндрю дрогнуло, но он быстро восстановил самообладание. Принц шел босиком, его ступни, белые и изящные, казались особенно уязвимыми на отполированном мраморе. На нем был такой же прозрачный хитон, как у Луки, но синего, тусклого оттенка. Ткань плохо сидела на его плечах, словно была надета на манекен. Больше всего поражало лицо. Оно было абсолютно бесстрастным. Ни страха, ни гнева, ни стыда. Кожа, всегда бледная, сейчас отливала фарфоровым оттенком, лишь на скулах пылали два пятна неестественного, лихорадочного румянца. Глаза... Глаза были пусты. Они смотрели сквозь толпу, сквозь отца, сквозь стены, будто видели нечто, недоступное остальным. Зрачки были расширены, вероятно, от наркотических капель, но в их глубине не было и намека на сознание. Он выглядел красивой, хрупкой и совершенно опустошенной куклой, ведомой на веревочке к пропасти. Их глаза встретились. Взгляд Натаниэля, блуждающий и невидящий, случайно зацепился за Эндрю. Он скользнул по его лицу, по связанным рукам, по грубой ткани туники, и на мгновение... задержался. Не было узнавания, не было вспышки стыда или ярости. Было нечто другое, словно тусклое отражение. Словно два зверя в соседних клетках увидели в друг друга такое же пойманное, загнанное существо. В этой пустоте Эндрю прочитал нечто более ужасающее, чем ненависть: полное разрушение воли. Натаниэль был не просто сломлен. Его стерли, и в этом молчаливом признании поражения, в полном отсутствии даже попытки сохранить достоинство, Эндрю внезапно почувствовал не презрение, а ледяной холод. Они оба были разными игрушками здесь. Это осознание связало их тонкой, но крепкой нитью. Затем взгляд Натаниэля снова растворился в тумане, и Эндрю облегченно вздохнул, заметив, что задержал дыхание. — ...Сила не существует в пустоте. Ее нужно закалить в стали, направлять волей. Сегодня вы увидите не только возрождение духа моего сына, но и первые заготовки для нового клинка. Он развернулся и широким, властным жестом указал на Эндрю и Джереми. — Вот эти двое: гладиатор, который в одиночку бросил вызов арене, и старый воин, чье мужество некогда скрепляло узы в моем доме. Мой сын вырвал их из лап смерти. Теперь они принадлежат ему. По залу прошелестел ропот. Взгляды, полные похоти и желания зрелища, теперь с любопытством разглядывали новые объекты интереса. Эндрю ощущал, как эти взгляды ползают по его коже, подобно насекомым. Он заставил себя стоять неподвижно, глядя прямо вперед, туда, где стояли Натан и Натаниэль. — Через три месяца, на празднике Очищения Квирина, им предстоит серьезное испытание. Им придется не просто выжить. Они должны победить жестко и ярко. Их успех станет успехом моего сына. Их поражение... станет его позором. Но прежде чем доверить клинок руке, его нужно не только закалить, но и заклеймить. Чтобы сталь помнила, какой рукой мастера она была выкованa. Чтобы не возникало сомнений в праве собственности. Ты понимаешь это, сын Натан спустился с возвышения. Его шаги были медленными, размеренными. Он подошел сначала к ложу, где стояли Натаниэль и Лука, потом развернулся и направился к Эндрю и Джереми. Его тень, искаженная светом факелов, накрыла их, словно крылом хищной птицы. Натаниэль медленно, с видимым усилием, поднял голову. Казалось, он слышал слова отца сквозь толстый слой ваты. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва шевельнулись. — Они... уже носят клеймо, отец. Клеймо Рима и лудуса, их тела летопись наказаний. Разве этого... недостаточно? В зале воцарилась напряженная тишина. Даже Рико, лениво играя персиковым ножичком, замер. Это была не дерзость. Это была жалкая, отчаянная попытка последнего сопротивления, звучавшая как детский лепет. Натан наклонил голову, внимательно изучая сына. — Нет, Натаниэль. Римское клеймо - это знак того, что они принадлежат империи. Клеймо лудуса означает, что они собственность школы. Теперь они должны принадлежать тебе. Разница между рабом и оружием заключается в глубине связи с хозяином. Ты хочешь, чтобы они были просто рабами? Безликим мясом, которое можно заменить? Или ты хочешь сделать их продолжением своей воли? Если да, тогда прими на себя и право владения ими. Или... ты отказываешься от этого права? Тогда они вернутся туда, откуда ты их забрал. В лудус «Пурпурный щит» к Патрику и Джеку. В общий барак, без твоего имени, чтобы прикрыть их спины. Думаешь, там их ждет радушный прием после того, как ты их выделил? Он бросил быстрый взгляд на Эндрю. Натаниэль искал в этом холодном, каменном лице гладиатора... что? Подсказку? Согласие? Отказ? Эндрю не дал ничего. Его лицо оставалось маской. Но внутри, глубоко в его сознании, щелкнуло понимание. Этот сломанный принц, этот пустой сосуд, пытался защитить их. Жалко, глупо, обреченно, но пытался. И в этой попытке была последняя, капля чего-то, что могло быть честью. Натаниэль перевел взгляд на Джереми, на его лицо, искаженное болью. Что-то в нем дрогнуло и окончательно сломалось. Он не мог отправить их обратно в ад. Не после того, как дал им призрачную надежду. Это стало бы последним, непростительным предательством. — Нет, — выдохнул он, и в этом слове прозвучал похоронный звон по последнему остатку собственного достоинства. — Они... мои. — Тогда продемонстрируй свою волю, — безжалостно произнес Натан. Он отступил на шаг и кивнул жрецам, стоящим в тени возле жаровни. Именно в этот момент Эндрю краем глаза заметил Мэтта. Темнокожий слуга появился из-за массивной колонны, словно призрак. Его лицо исказила всепоглощающая скорбь, смешанная с таким чистым, бессильным гневом, что даже Эндрю, повидавший многое, внутренне содрогнулся. Мэтт смотрел на своего господина. Он видел, как Натаниэль стоит, безвольно опустив голову, как его плечи слегка сутулятся под невидимым бременем, как пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Во взгляде Мэтта читались преданность, желание защитить и готовность пойти на большие риски, чтобы спасти того мальчика, которого он, вероятно, считал своей обязанностью уберечь. Теперь он стал свидетелем публичной казни. Взгляды Мэтта и принца встретились, в этом молчаливом обмене было сказано всё: беззвучное «держись» и смертоносная, тайная клятва мести тем, кто довёл его до этого. Натаниэль, казалось, ненадолго ожил. Он едва заметно, почти неподвижно, шевельнул губами, давая короткий кивок. Мэтт ответил таким же еле заметным наклоном головы. Затем его взгляд скользнул к Эндрю и Джереми, оценивающе, стремительно, и он снова исчез в тени, чтобы спустя мгновение оказаться уже рядом с преторианцами, охранявшими их. Жрец с щипцами извлек из жаровни раскаленный прут. Красноватое железо излучало волны тепла, искажающие окружающее пространство. На конце прута была выгравирована молния. Подойдя к Джереми, тот, не ожидая приказа, медленно, преодолевая боль от свежей раны, протянул вперед правую руку. Жрец резко оттянул рукав, обнажая внутреннюю поверхность предплечья, покрытую старыми шрамами и новыми багровыми следами. Обжигающая эмблема приблизилась к коже.Шипение раздалось громко и мокро. Отвратительный запах паленого мяса наполнил ноздри. Джереми не проронил ни звука. Его лицо приобрело бледный оттенок, мышцы челюсти напряглись, а вены на шее набухли, превращаясь в пульсирующие фиолетовые жилы. Глаза, наполненные ледяной ненавистью, были прикованы к лицу жреца, словно прожигающие взглядом собственную отметину. Спустя несколько мгновений жрец убрал прут. На коже осталась чёрная, обугленная метка, края которой уже сочились жёлтой лимфой. Второй жрец мгновенно нанес густой мазок отвратительно пахнущей мази, отчего над ранением поднялся лёгкий дымок. Джереми опустил руку, пальцы слегка дрожали, однако выражение лица оставалось каменным. Затем жрец подошел к Эндрю. Он заменил прут на другой, более изысканный, с выгравированной стилизованной греческой буквой «Λ» на конце. Эндрю медленно протянул правую руку. Металлические наручники негромко зазвенели, открывая доступ к внутренней стороне его предплечья. Кожа там была бледной, почти прозрачной, покрытая тонкой сетью шрамов. Раскаленное железо приближалось, и Эндрю ощутил его тепло ещё на расстоянии в дюйме. Волосы на руке начали закручиваться и тихо вспыхивать, вызывая невыносимый зуд. При соприкосновении металла с кожей ощущение оказалось не просто острым. Оно было мучительным, захватывающим каждую клеточку его тела. Белоснежный, слепящий всплеск боли моментально уничтожил всякую способность мыслить ясно. Рациональный расчет, чувство ненависти, даже инстинкт самосохранения уступили место этому новому испытанию. Все тело Эндрю дернулось, мышцы охватило судорогой, но рука оставалась твёрдой, неподвижной. Колени чуть подогнулись, пытаясь удержать равновесие, зубы сжались настолько сильно, что начал болеть челюстной сустав. Несмотря на происходящее, Эндрю продолжал смотреть прямо перед собой. Шипение обожжённой кожи звучало оглушающе в его голове. Его затуманенный взор сосредоточился на Натаниэле. Принц стоял и наблюдал за процедурой. Его лицо оставалось невозмутимым, но благодаря своему обостренному чувству восприятия Эндрю сумел заметить тонкие изменения в поведении принца. Натаниэль осторожно кусал внутренний край губы, его пальцы сжимались в кулаки, короткие ногти глубоко врезались в ладонь. Когда послышалось шипение, веки принца чуть дрогнули, и на одно короткое мгновение пустые глаза вдруг заполнила глубокая, болезненная боль. Словно раскалённый железный прут обжёг не только плоть Эндрю, но и невидимую нить, соединяющую их души. Жрец держал горячий металлический прут, выжигая надпись на руке Эндрю, будто это длилось целую вечность, прежде чем наконец убрал его прочь. На бледном предплечье юноши появилась новая отметина. Клеймо его нового хозяина. Из раны поднимался тоненькой струйкой дымок. Второй жрец смазал её той же мазью. Острая боль превратилась сначала в жгучее покалывание, а затем вновь стала настойчивой, пульсирующей. Эндрю опустил руку, дрожь распространялась от кончиков пальцев до самого плеча. Натаниэль изучал клеймо на руке, затем его взгляд переместился на лицо Эндрю. В нем не было торжества победителя. Вместо этого возникло нечто похожее на смутное понимание: «Теперь ты мой». Этот акт сделал их ближе друг другу сильнее любой цепи. Оба оказались заключёнными в одной клетке судьбы. Пока один оставался жив, второй не мог избавиться от мысли о существовании первого. Натаниэль едва заметно кивнул, не рассчитывая на ответ. И Эндрю успел увидеть в его глазах слабый отблеск понимания полученного послания. После чего взгляд принца вновь застыл, обретя привычную холодность. Натан, спокойно наблюдая за происходящим, одобряюще кивнул. — Наконец настал момент истины, — провозгласил он с холодной уверенностью. — Необходимо убедиться, что наследник империи находится в добром здравии и способен продолжить династию. Возвращаясь на свое возвышение, Натан бросил быстрый взгляд на Рико, сидящего рядом. Тот отложил свой маленький ножичек и оживился, его глаза засветились азартом. Атмосфера зала достигла напряжения: дыхание сотни зрителей стало гулким, напоминающим звук морского прибоя. Два жреца бережно, но решительно сопроводили Натаниэля и Луку к центральной ложе, покрытой роскошными леопардовыми шкурами. Натаниэль шел послушно, покорно расслабившись. Лука, напротив, разыгрывал спектакль: хватался за руку принца, имитируя страх, извиваясь и всхлипывая, хотя жрецы легко удерживали его, направляя к месту церемонии, словно пушинку. Тем временем Мэтт, заранее заняв позицию среди преторианцев, ловко воспользовался ситуацией. Наклонившись к старшему офицеру охраны, он шепотом произнёс несколько важных слов. Голос его звучал уверенно и твердо, несмотря на тихость тона. Показав на ладони кольцо с гербом семьи Веснински. Мэтт дождался реакции командира. Лицо стражника осталось невозмутимым, но после короткого размышления он коротко кивнул, выражая согласие. Получив разрешение, Мэтт немедленно повернулся к Джереми, поддерживая друга под локоть и фактически перенося на себя значительную долю веса раненого. Одним быстрым жестом он указал Эндрю следовать за ним. Без лишнего шума группу сопроводили обратно к скрытой двери, ведущей наружу. Едва справляясь с головокружением от боли и приступами тошноты, Эндрю обернулся назад, оказавшись уже в дверном проеме. Перед закрытием двери он увидел, как жрецы стаскивают последнюю одежду с тел Натаниэля и Луки. Пронизанное тенями помещение светилось блеском молодого тела Натаниэля, мерцающего маслом. Последние секунды остались запечатлены в памяти Эндрю: он услышал приглушённые реплики Натана, обращающегося к Рико с тонким, жестоким сарказмом, и окончательно запомнил лишь напряжённое, серьёзное лицо Натаниэля в тот самый момент, когда его мягко, но неумолимо положили на мягкий мех. Это было не человеческое лицо. Оно походило скорее на маску жертвы, которая видела лезвие ножа, уже проникающее в её плоть, и не могла даже вскрикнуть. Широко раскрытые глаза были пусты. Здесь не было места страху. Ведь страх предполагает хоть малую толику надежды на избавление. Эти глаза хранили полную, абсолютную отрешенность перед лицом неизбежности. Лишь глубоко внутри, под покровом наркотического помрачения и отчаянья, теплилась маленькая красная искорка. Не ярости, не злобы, а чистой животной решимости выжить любой ценой. Эта искра означала зарождение чего-то нового, рождённого из разрушения. Двери сомкнулись, оставив четверых в сумраке холодного коридора. Последняя волна воплей толпы, напоминающих глубокий стон, звуки первых движений тел, металлические щелчки, замершие за толстыми деревянными стенами, проникали сюда подобно эху из чуждого, страшного мира. Эндрю оперся спиной о холодную каменную стену, позволяя телу расслабиться, подавляя дрожь. Правая рука продолжала пылать огнем. Вспоминая образ Натаниэля, своего господина. Он почувствовал внезапную, пугающую ясность, приходящую в моменты крайней опасности. Человек по имени Натаниэль Веснински, каким он был всего час назад, сломленным, уязвимым, дерзким, потерянным, но сохраняющим остатки гордости, был мертв. Его убили на глазах у всех. То, что поднялось из кровавого пепла этого события, больше не могло называться человеком. Предстояло рождение чего-то совершенно иного, свободного от иллюзий и страхов. Этого «иного» следовало бояться гораздо сильнее, ибо теперь оно зависело исключительно от собственных желаний и нужд. Что делало его опасным для всех окружающих, включая и его самого.

***

Последняя искра Натаниэля угасла не тогда, когда грубое пятно леопардовой шкуры коснулось его спины. Она погасла, когда дверь за Эндрю и Джереми захлопнулась, оборвав последний луч света, связывающий его с жизнью вне этого ужаса. Тяжесть мгновения опустилась вместе с запахом дыма и слабым ароматом мертвого животного, пропитавшего шерстяной покров. Жрецы выстроились плотной стеной, окутанной красными халатами, похожими на кровь. Их факелы бросали резкие полосы света сквозь специально прорезанные отверстия. Факельные блики ярко высвечивали отдельные фрагменты реальности: изгибы спины Луки, слабо мерцавшей белизной, собственные тонкие жилы на руке, потовую капельку, ползущую вниз по груди к напряжённому соску, болезненно реагирующему на холодный воздух и страх. Лука рухнул на него сверху, издав слабый стон отчаяния. Его тело оказалось удивительно легким, почти воздушным, но каждое касание обжигало горячей болью, подобно раскаленному металлу. Теплые слезы Луки стекали на шею Натаниэля, на ключицы, оставляя влажные следы, мгновенно остывающие в жарком помещении. Дрожь юноши ощущалась каждой клеточкой тела Натаниэля, проникая глубоко внутрь. — Пожалуйста… господин…Пожалуйста… я боюсь… не причиняйте мне вреда… я сделаю всё... всё, что ты захочешь... — шептал Лука, прижимаясь губами к его шее. Губы были мягкими, слегка шероховатыми, скользящими по коже и вызывая неприятное чувство влаги. Холодные пальцы Луки скользнули вдоль бока Натаниэля, заставляя кожу вздрогнуть от непривычного ощущения. Одна рука задержалась на животе, легко касаясь свежих швов, наложенных после атаки ножом отца. Давящее движение пальцев вызвало вспышку острой боли, которая немедленно вырвала вздох. Он пытался заставить тело отстраниться, однако мышцы оказались ватными, тяжелыми. — Тихо, дитя Ареса, — прохрипел ближайший жрец. — Прими благодать богов, не противься их воле. Но эта фраза прозвучала скорее как издевка, нежели утешение. Наркотическое помрачение сознания усиливалось, затуманивая разум. Натаниэль смотрел, как голова Луки склоняется ниже, его светлые пряди волос касаются обнаженной кожи. Прикосновение не было поцелуем. Лука водил кончиком языка вокруг соска, изучая его реакцию. Затем аккуратно втянул его в рот, но не для удовольствия. Он плотно прижал сосок к своему небу и осторожно проводил по нему языком с мягким, но ощутимым нажимом, рождая странное, дискомфортное чувство, балансировавшее между раздражением и болезненностью. Всё это время его дыхание оставалось ровным, лишь иногда нарушаемым коротким всхлипом для видимости. Он манипулировал телом Натаниэля, словно играл на струнах инструмента, стремясь извлечь особую музыку. Его губы двинулись дальше, плавно скользя по ребрам, приближаясь к животу. Язык оставлял влажный, прохладный след на коже, смешиваясь с ароматическими маслами. Он целовал, кусал, ласково всасывал участки кожи, оставляя сначала розоватые, затем красные отметины. Каждое его движение выглядело продуманным и контролируемым, совершенно лишенным страсти. За ширмой раздались приглушённые звуки голосов. Толпа гулко шумела, будто рой насекомых. Раздавался звон бокалов, сопровождаемых в честь здоровья наследника. Где-то вдали раздавался сдавленный смех, сопровождаемый грубым голосом: — Ну же, принц! Покажи, на что способен отпрыск Ареса! Не робей! Затем громко и резко, как щелчок хлыста, прогремел голос Рико, исходивший откуда-то слева: — Ваш благородный волк позволяет ягненку лизать себя. Интересно, он всегда такой... пассивный? Или он просто растерян перед столь нежным подарком? Натан произнёс короткий, нечёткий ответ, полный холодного раздражения. Тем временем Лука выпрямился, оседлав Натаниэля. Тонкие, но очень крепкие бедра крепко зажали бока мужчины. Юноша посмотрел вниз заплаканными глазами, но в глубине его зеленых, невинных очей вдруг промелькнул загадочный оттенок. — Мне так страшно… — тихо выдохнул Лука, наклонившись вперед так, что длинные спутавшиеся волосы скрыли их лица от окружающих взглядов, создавая иллюзию интимности. — Но я постараюсь быть смелее… для тебя. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. И его правая рука, скользнув между их тел, нашла то, что искала. Ловкие и уверенные пальцы обхватили член Натаниэля, уже наполовину вставшего под действием насильно влитых в него афродизиаков. Он не просто взял его, он начал работать. Большой палец растирал головку, описывая круги по особенно чувствительной зоне, а указательный и средний сжимали ствол, двигаясь вверх-вниз в чётком ритме, то усиливая, то ослабляя хватку, вынуждая тело откликаться вопреки воле. Всё это происходило под прикрытием его собственных фальшивых рыданий и притворных стонов наслаждения. Он мастурбировал Натаниэлю, дыхание оставалось ровным, лишь слегка учащённым. Натаниэль сглотнул ком тошноты, поднявшийся из желудка. Его тело отзывалось на эти умелые манипуляции. Член налился кровью, став тяжёлым, твёрдым и предательски горячим. Но его душа то, что от неё осталось, кричала в беззвучном ужасе, билась о стены сознания. Он попытался отодвинуться, упереться ладонями в колючий мех, но руки были ватными, а силы утекали, словно вода сквозь пальцы. И в этот момент из-за ширмы жрецов донёсся грубый шум борьбы. Голос, который пробился сквозь туман в его голове: — РУКИ ПРОЧЬ, ТВАРИ! Натаниэль вздрогнул всем телом, попытался приподняться на локтях. Жан был здесь, его привели сюда. Жрец, стоящий у изголовья, грубо толкнул его обратно, ладонь с силой прижала лоб к меху. — Не двигайся. Твой долг здесь. Но через щели между телами жрецов Натаниэль успел увидеть мельком, на краю зрения: в проход между ложем и стеной втолкнули Жана. Его туника была изорвана в клочья, под глазом свежий кровоподтёк, губа рассечена. Но он стоял выпрямившись, а перед ним те самые двое гладиаторов из лудуса, с тупыми, жадными глазами. У одного в руке был короткий деревянный тренировочный меч, у другого сеть. — Начинаем второе действие! — провозгласил Натан. — Демонстрация того, что случается с теми, кто разочаровывает своего господина. А также с теми, кто пытается защищать ничтожеств. Чтобы все видели цену неповиновения и… излишней преданности. Гладиатор с верёвочной сетью совершил первый бросок. Жан двигался стремительно и грациозно, откатившись в сторону. Сеть скользнула по его плечу, запутываясь в лохмотьях одежды. Другой гладиатор ринулся вперёд, размахивая деревянным мечом, намереваясь нанести удар по голеням. Жан едва удержался на ногах, сместившись к ледяной мраморной стене, опершись о неё спиной. Тогда, к изумлению зрителей, его рука нырнула к старой тунике и извлекла короткий, блестевший в свете факелов стальной клинок. Натаниэль ощутил мощный всплеск необузданной надежды. Это Мэтт тайно вручил ему оружие. Жан, прислонясь к стене, нанес гладиатору с деревянным мечом глубокие порезы на предплечье. Гладиатор закричал от боли и злобы, алая кровь брызнула, окрасив дерево. Но врагов было двое. Наконец, сеть настигла Жана, обвив его конечности, плечи, сковав движения. Раненый соперник, обезумев от ненависти, кинулся на жертву, мощным движением сбивая стальной клинок из ослабевших пальцев. Оружие зазвенело, упав на каменный пол, и тогда начался пиздец. Возле стены послышались глухие, страшные звуки ударов руками, ногами, коленями по телу, обмотанному сетью. Мощный удар в брюшную полость, поясницу, лицо. Жан судорожно пытался защититься, согнувшись, закрывая голову и пах, но внезапный удар тяжелым сапогом обрушился на ранее травмированные рёбра. Поднялся громкий, мучительный стон, прерванный новым жестоким ударом. — НЕТ! — Голос сорвался в отчаянный, истошный крик. Натаниэль снова попытался освободиться, сбросив Луку, отталкивая жрецов, протянуть руку, вмешаться любым способом! Однако тело отказывалось подчиняться. Наркотик парализовал, руки стали неподвижными, а ноги приросли к меху. Лука прижался к нему всем телом, и его шепот стал настойчивым и ядовитым, проникая прямо в ухо: — Тише, тише, мой принц… Если ты не продолжишь, они убьют его прямо сейчас. Они уже почти закончили избиение, сейчас начнётся самое интересное. Хочешь увидеть, как они его ебут? Хочешь услышать, как он будет кричать? Натаниэль видел, как гладиатор с окровавленной рукой, не обращая внимания на свою рану, срывал с Жана последние остатки одежды, обнажая бледную, покрытую синяками кожу. Другой гладиатор прижимал его лицом к полу, его брюки были расстёгнуты. — Трахни меня, Натаниэль, — настойчиво, уже без слёз, прошептал Лука. Его голос звучал как приказ. — Сделай это сейчас, кончи в меня. Или он умрёт у тебя на глазах медленно и грязно. Это приказ твоего отца и моего господина. Моего господина эти слова прозвучали ровно, без эмоций. И в этот миг, сквозь пелену отчаяния, в мозгу Натаниэля вспыхнуло понимание. Эта дрожь, эти слёзы, этот невинный ужас всё это была игра. Блестящая, отточенная, смертельно опасная игра. Лука не был жертвой, он был марионеткой Рико, посланной не для утешения, а для окончательного разрушения. Чтобы довести его до края и столкнуть в пропасть, из которой уже не будет возврата. Но понимание не принесло силы. Оно только усилило отчаяние. Его использовали со всех сторон. Играли с ним, как с пешкой, его отец, Рико. И теперь этот актёр в костюме невинности. Чтобы спасти одного человека, который, казалось, ещё верил в него, он должен... стать палачом. С глухим, бессильным стоном, больше похожим на предсмертный хрип, он закрыл глаза. Его тело, предавшее наркотой, ответило на настойчивые, умелые ласки Луки окончательной, позорной готовностью. Он чувствовал, как тот рукой направляет его внутрь себя, как устраивается сверху, принимая его член. Лука медленно опустился на Натаниэля, издав стон боли, который был адресован публике. Несмотря на использование масел, внутри было тесно и сухо, и тело Натаниэля сопротивлялось, не будучи готовым к этой близости. Это причиняло боль обоим, но Лука громко застонал, изображая страсть и покорность. Сначала он двигался нерешительно и робко, словно имитируя неопытность. Однако, заметив, что Натаниэль парализован и не оказывает никакого сопротивления, его движения стали увереннее и ритмичнее. Они не были порывистыми или страстными, а были отточенными, как танец. Лука поднимался на носках, почти отрываясь от Натаниэля, и затем опускался всем весом, его бедра и задница работали эффектно, а лицо искажалось маской экстаза. Он закидывал голову, обнажая длинную линию горла, и издавал высокие, прерывистые стоны. Он точно знал, какие звуки больше всего возбуждают толпу и раздражают Натана. Каждый его толчок, каждый изгиб спины, каждый взмах распущенных волос были частью представления. Он использовал тело Натаниэля как опору, как инструмент для своего спектакля, не глядя на него, не видя в нём человека. Он занимался сексом с публикой, а Натаниэль был лишь необходимой игрушкой. — Ах… господин… так хорошо… — стонал Лука на весь зал, его голос звенел фальшивым удовольствием. Затем, наклоняясь так, что его губы почти касались уха Натаниэля, его шёпот становился ледяным и отточенным, как сталь: — Слышишь, как они тебя жаждут, принц? Они смотрят, как я насаживаюсь на твой член, и мечтают занять моё место. Особенно Рико, он прямо сейчас представляет, как это он раздвигает тебе ноги. И ему нравится смотреть, как его будущая игрушка уже используется. Натаниэль сквозь пелену забвения и удушающего отвращения хрипло выдохнул: — Заткнись… заткнись, тварь… — Тварь? Я всего лишь отражаю то, чем ты стал. Публичной шлюхой, которую трахают на потеху толпе. И разницы между мной и тобой сейчас никакой. Только я хотя бы честно плачу за свою роль. А ты… ты платишь чужой монетой. Он сменил угол, движение стало глубже, резче, преднамеренно причиняя не боль, а унизительный, глубокий дискомфорт, граничащий с насилием. Натаниэль невольно ахнул, его пальцы впились в грубый мех шкуры, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом падении. В этот момент хор жрецов за ширмой начал монотонное, навязчивое пение. Это были не латинские молитвы, а что-то на древнем гортанном наречии, полное шипящих и горловых звуков, похожих на змеиное шипение. Ритм их голосов совпал с движениями Луки, превращая отвратительный кошмар в некий извращенный священный ритуал. Звуки обволакивали, давили на виски, смешиваясь с похабными одобрительными возгласами из зала, создавая хор, от которого хотелось разорвать собственные барабанные перепонки. — Слышишь? — продолжал Лука. — Они молятся за твое семя, чтобы оно было обильным. Чтобы твой «Гнев Ареса» превратился в плодородие. Какой трогательный парадокс, правда? Натаниэль зажмурился, пытаясь отгородиться от голоса, от звуков, от ощущений. Но Лука был неумолим. — А Жан... — он нарочно сделал паузу, чувствуя, как тело под ним напряглось. — Он сейчас слышит эти молитвы? Чувствует, как ты входишь в меня, пока его лицо трётся о мрамор? Ты думаешь, он всё ещё верит, что ты делаешь это ради него? Или он уже понял, что ты просто слаб? Что в глубине души тебе нравится быть сломленным? Нравится, когда тебя используют? Возможно, именно этого ты и хотел все эти годы? Чтобы кто-то наконец освободил тебя от груза твоей воли и ответственности? — Жан верит в долг, а ты в цену. Так что заткнись и отрабатывай свою. Он попробовал вырваться, схватить эту красивую шею и сдавить. Но руки были словно свинцом залиты, а цепь на шее мешала. Лука лишь сильнее впился ногтями, оставив глубокие, кровоточащие царапины на боках и бедрах. — Кричи, — насмешливо прошептал он. Его движения стали быстрее, жёстче, теряя последние намёки на нежность, превращаясь в чистое, агрессивное доминирование. — Кричи громче, пусть Кевин услышит, где бы он ни был. Пусть знает, что ты променял его на публичную еблю с подставной шлюхой. Боль, стыд, ярость и давно похороненное горе смешались в ядовитый коктейль. В глазах Натаниэля поплыли красные, пульсирующие пятна. Та самая ярость, древняя и чудовищная, зашевелилась в глубине, подогретая болью, унижением и теперь прикосновением к самой болезненной ране. Его дыхание стало прерывистым, тело, прежде вялое и податливое, начало напрягаться, как тетива лука, готового выпустить стрелу. Мускулы на животе и бёдрах заиграли под кожей, сжимаясь в судорогах не подавленного желания, а сдерживаемого уничтожения. Лука почувствовал это изменение. Его глаза сверкнули торжествующей, жестокой радостью. Он приблизился вплотную, их потные, скользкие лбы соприкоснулись. Его дыхание стало горячим и частым, но не от страсти, а от возбуждения охотника, чувствующего близость добычи.Он ускорился до предела, его движения стали грубыми, и каждый толчок был теперь не просто актом унижения, а провокацией, бьющим по последним треснувшим опорам рассудка. Публика находилась в восторге, жрецы повышали голос в почти истеричном песнопении, а Лука, этот демон в облике ангела, не сводил с Натаниэля своего холодного, лишённого всякой иллюзии взгляда, добивая его последними словами, которые звучали как молитва: — Кончай в меня, монстр, оставь в моём теле свою грязную печать. Стань тем, кем ты и являешься на самом деле. А я… я просто исчезну. Как и все, к кому ты прикасаешься. Стану твоей последней, самой красивой жертвой. Твоим окончательным падением и твоим… освобождением. Из груди Натаниэля вырвался звук, который нельзя было назвать ни смехом, ни стоном. — Ты не освободитель, щенок. Ты последняя дрянь, которую Рико швырнул под ноги, чтобы я не запачкал сапоги настоящей грязью. И ты тащишься от этого омерзения. Натаниэль внезапно рванулся вверх, несмотря на слабость, боль в ране и цепи на запястьях. Именно в этот момент, когда все взгляды были прикованы к его лицу, наручники на его руках, те самые, что были подменены человеком Рико, со слабым, но отчетливым щелчком расстегнулись, не выдержав первого же мощного, яростного рывка. Цепи на шее звякнули, но пока ещё держались. Теперь свободными руками Натаниэль схватился за бедра Луки, чуть повыше колен. Он сдавливал не просто плоть. Он сжимал сухожилия, нервы, живую ткань с такой силой, что у Луки из глаз брызнули настоящие, неподдельные слезы боли. Для Натаниэля эта игра закончилась. Из-за пелены стыда пробилось примитивное, отвратительное желание мести. Мести этому куску мяса, этой красивой, обманчивой твари за каждое сказанное ей мерзкое слово, за каждую притворную слезу, за её собственное существование здесь и сейчас, за то, что именно она стала той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения. Со вздохом полного отвращения к самому себе и ко всему миру Натаниэль резко перевернулся вместе с Лукой, движением грубым, жестким, почти отбрасывающим. Он воспользовался последним выбросом адреналина. Лука ахнул, ударившись затылком о грубый мех, и на мгновение его маска упала, обнажая искреннее удивление и растерянность. Он никак не ожидал подобной... активности. Такой скрытой силы в том, кто казался совершенно сломленным. Натаниэль возвышался над Лукой, его тень, искажённая мерцающим светом факелов, накрывала хрупкое тело юноши. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах, помимо пустоты, теперь пылал холодный огонь чистого презрения. — Ты хотел, чтобы я кончил? — прошептал он так тихо, что только Лука, лежащий под ним, мог расслышать его. — Хочешь ощутить мою грязную печать? Тогда раздвинь ноги и прими её. Он вновь вошёл в Луку, но на этот раз это не было пассивным принятием или ответом на движение. Лука вскрикнул, и на этот раз в его крике была неподдельная ярость, смешанная с внезапным страхом. Его ногти, уже не просто цепкие, а отчаянные, впились в спину Натаниэля, царапая кожу до крови, оставляя длинные багровые полосы. Натаниэль не искал удовольствия, он истязал. Истязал Луку, истязал себя, стирая в кровавую пену последние границы между палачом и жертвой, между насилием и возмездием. Его бёдра двигались с неистовой, бездумной силой, вгоняя его тело в тело Луки с такой жестокостью, от которой звенело в ушах. Он слышал хлюпающие, влажные звуки, чувствовал, как что-то внутри уступает, рвётся, но это только подстёгивало его.Их тела слиплись от пота, масла, крови от царапин и других, более тёплых и липких выделений. Запах стоял тяжёлый - смесь солёного пота, сладковатой смазки, железистой крови и удушающих благовоний. Всё горело: рана на боку, свежие царапины на спине, внутренности, содранные в кровь от грубых, безжалостных шлепков, само горло от диких стонов. Мир сузился до этого ложа, до этого тела под ним, до ярости, клокочущей в его жилах.Лука выл, но теперь его вопли были двойными, как у актера, играющего две роли одновременно. Для зала звучали душераздирающие крики невинной жертвы, над которой глумился обезумевший монстр. — Помогите! Он убивает меня! Прекрати! Заливаясь слезами, выкрикивал он, мастерски поворачивая голову так, чтобы публика видела его искаженное страданием лицо. А в промежутках, хватая ртом воздух, он шипел Натаниэлю, его голос срывался от настоящей боли и злобы: — Сука… конченная… Я тебя… я тебя убью… — Попробуй, — хрипел в ответ Натаниэль, нанося очередной глубокий, болезненный толчок, от которого у Луки перехватывало дыхание. Его сознание плавало где-то на грани. Он чувствовал, как внутри него что-то огромное и темное, спавшее глубоко, теперь шевелилось, поднималось по позвоночнику, подгоняемое болью, унижением, этой чудовищной, извращенной близостью и ядом, который он проглотил. Его собственный, человеческий, отчаянный гнев существа, которого лишили всего, включая право на самоуничтожение. Он видел, как Лука, сквозь слезы и гримасу, тянется куда-то за изголовье, в складки меха. Его движения были отчаянными, паническими, но при этом удивительно точными. Он ищет оружие, пронеслось в голове Натаниэля. Инстинкт самосохранения, подавленный отчаянием, дернулся с новой силой. С хриплым, низким рыком, больше похожим на звук, который издает раненый медведь, Натаниэль левой рукой схватил Луку за горло, пригвоздив его голову к меху, лишив возможности двигаться. Правая рука вцепилась в его запястье, которое тянулось к тайнику, с силой, ломающей хрящи, вывернула сустав наружу. Лука завизжал, его пальцы разжались, из них выпал не кинжал. Это был маленький, приплюснутый пузырек из темного стекла с серебряной, герметично закрытой пробкой. Натаниэль увидел его на миг, и Лука, воспользовавшись его долей секунды замешательства, вырвался. Не силой, а внезапным, отчаянным движением всего тела. Одним рывком он выбил пробку зубами, запрокинул голову и вылил густую жидкость, пахнущую полынью и гниющими цветами, себе в горло. Натаниэль замер на мгновение, не понимая. Потом глаза Луки вспыхнули лихорадочным, торжествующим безумием. Обвив руками его шею мертвой хваткой, он притянул Натаниэля к себе в поцелуй. Это было насильственное кормление. Акт агрессии и ритуал одновременно. Губы Луки были холодными и липкими, его язык, обжигающе горький, силой проник в рот Натаниэля. Вместе с языком шёл поток мерзкой, густой жидкости, смешанной теперь со слюной и кровью разбитых губ. Натаниэль пытался вырваться, захлебнувшись, но Лука удерживал его с невероятной силой, одной рукой зажимая нос, заставляя глотать, чтобы не задохнуться. Горло обожгло, как будто он проглотил раскалённые угли. Жидкость, словно живая, покатилась вниз, оставив за собой след жгучего холода, мгновенно сменившегося волной невыносимого, внутреннего жара, разлившейся из желудка по всем сосудам. Перед глазами Натаниэля мир распался на связанные друг с другом образы. Он увидел лицо матери, но не таким, каким помнил, а искажённым болью и гневом. Вспышки алой крови на камне. Рёв не снаружи, а внутри собственной головы, в самых её костях. Этот голос не принадлежал ему самому. Это был голос стихии, древний, безумный, лишённый слов, наполненный лишь всепоглощающим желанием разрушать. Лука влил ему яд провокатор. Не чтобы убить, а чтобы разбудить. Стереть последние преграды и освободить его. Сознание Натаниэля Веснински, того, кто ещё пытался цепляться за своё имя, память и боль, исчезло, утопленное в кровавом приливе, поднимающемся из глубин его существа. Оставалось лишь тело, охваченное судорогами, быстро меняющееся на глазах. Мускулы набухли, напряглись, кожа налилась багровым румянцем, вены проступили, словно синие молнии. И глаза… В них не осталось ничего, кроме тьмы и далёких, чуждых звёзд ярости. «Гнев Ареса» перестал быть проклятием или болезнью. Теперь он стал единственной реальностью.

***

Возвышение императора стало островком кажущегося спокойствия среди бурного моря разврата и нарастающего хаоса. Натан сидел в кресле, внешне спокойный, но внутреннее напряжение выдавали белые пальцы, сжимающие резные волчьи головы подлокотников. Напротив него расположился Рико, олицетворение расслабленности и скрытой угрозы. Откинувшись на табурет, закинув ногу на ногу, он лениво крутил в руках персиковый ножичек. Его взгляд, ленивый и внимательный, скользил по телу корчащихся любовников, как гурмана, созерцающего экзотическое блюдо. Однако, когда сцена начала переходить в жестокую драму, расслабленность Рико уступила место напряжённому вниманию. Нож застыл в его руке, когда Натаниэль, лицо которого исказила нечеловеческая ярость, начал душить Луку. В этот момент, пока внимание всех присутствующих было поглощено сценой насилия, человек Рико высокий, молчаливый мужчина по имени Крикс, покрытый шрамами не от сражений, а от пыток, незаметно подошёл к группе жрецов, охранявших связывающие орудия Натаниэля. Быстро и ловко, пользуясь отвлекающими движениями окружающих, он заменил прочные кованные наручники на похожие, но со скрытыми дефектами в замочной скважине и ослабленными шарнирами. Цепи также были заменены на специально обработанные, способные выдерживать сильные нагрузки, но не экстремальные. Вся операция заняла считанные секунды. Крикс отступил назад, оставаясь незаметным, и Рико бросил мимолётный одобряющий взгляд. — Смотрите, как он меняется, — тихо произнёс Рико, неотрывно глядя на сцену насилия. — Чем сильнее удары, чем ужасней вещи, что наш Лука нашёптывает ему на ухо, тем крепче он становится. Он не ломается. Натан промолчал. Его тяжёлый взгляд оставался неподвижным, но мысли его метались. То, что он видел, выглядело не развитием, а опасным сбоем. Его собственное творение, главное орудие эксперимента, вместо покорного принятия предназначенного ему сценария, проявляло дикую агрессию против подставленного партнёра. Вместо демонстрации способности контролировать свою ярость, произошло нечто противоположное: внутренняя агрессия вышла наружу и стала направляться не внутрь себя, а вовне. Эффективность проявления оказалась настолько устрашающей, что выходила далеко за рамки детского опыта. — Он направляет энергию не туда. Он должен был подчиняться. Показать, что даже в этом… акте… им руководит дисциплина. Страх последствий, а он… он просто насилует твою шлюху. Так поступает любой раб в казарме. Здесь нет никакого контроля, лишь слабость. На устах Рико мелькнула легкая, насмешливая усмешка, но глаза оставались равнодушными. — О, он показывает дисциплину. Дисциплину ненависти, и это гораздо интереснее и надежнее. Ваш волк кусает предложенную ему кость, но он уже почувствовал запах настоящей добычи. Посмотрите на его глаза там нет страха. И именно тогда ситуация изменилась. Лука, извивавшийся под Натаниэлем, внезапно вытащил пузырек и выпил яд. Рико задержал дыхание, нож вновь замер в его руке. Когда Лука силой влил остатки яда в Натаниэля, губы Рико тронула необычная, восторженная улыбка. — Идиот! — воскликнул Натан, хотя обращался вовсе не к Рико. — Он зашёл слишком далеко. Ты выпустил не инструмент, Рико. Ты выпустил эпидемию, и первым в карантин попадёшь сам. Натан видел, как тело его сына сотрясла судорога, как чернота поглотила его взгляд, как мышцы наполнились силой, которую он не мог иметь в таком состоянии. Рико хранил молчание. Он зачарованно смотрел, как чудовище поднимается, как истощённое минуту назад тело теперь движется с огромной силой. Затем он заметил, как наручники на запястьях Натаниэля, заранее подготовленные Криксом, раскрылись тихим, еле слышимым щелчком, не выдержав первого сильного рывка. Цепи звякнули, но всё ещё держались. — Идеально, даже ваши собственные цепи не способны удерживать то, что вы создали. Он уничтожает вашу клетку, Натан. Теперь и Натан это понял. Холодные глаза мужчины слегка сузились. Взгляд скользнул сначала к грудам цепей, затем к тени, где стоял Крикс, наконец остановился на лице Рико. Внешняя невозмутимость натянулась, обнажая глубокую, кипящую ярость. Это была не случайность. Это был преднамеренный саботаж. Рико не просто наблюдал, он спровоцировал этот побег, ослабив оковы, чтобы увидеть, насколько силён Натаниэль. — Ты… — начал Натан, но его слова потонули в ревущих звуках битвы и криков публики. Он видел, как его сын, совершенно потерявший контроль, расправлялся с преторианцами, затем с гладиаторами. Каждый его жест был смертоносным, беспощадным и полностью неподконтрольным. Это было не управляемое оружие, а стихийное бедствие, сознательно вызванное Рико. Наблюдая, как Натаниэль, с пустыми глазами, взял Жана и поволок его к Мэтту, Натан поднялся, он осознавал крах своего плана, превратившегося в нелепый фарс. Он видел, как его сын, истекая кровью из бедра, стоял посреди зала, покрытый кровью, грязью и стыдом, но впервые ставший абсолютно свободным от власти отца, Рико и пристальных взглядов зрителей. И этот образ, момент абсолютной потери контроля, эта картина позора, показавшая миру его уязвимость, сорвала последние барьеры. Ярость, накопившаяся из-за провокаций Рико, спектакля и собственного выхода из-под контроля детища, обрушилась мощным взрывом, переросшим в королевский, мощный крик, перекрывший шум сражения: — ДОСТАТОЧНО! Голос Натана прогремел подобно грому. В нём чувствовалась властная сила патриарха, чьё достоинство подверглось сомнению, возмущение воина перед беспорядком и холодной ненавистью к человеку, рискнувшему испортить его план ради личного развлечения. Он повернулся к Рико. — Ты испортил всё. Твоя задача наблюдать и снабжать ресурсами, Морияма. Не ослаблять мои оковы. Не провоцировать моё оружие на разрушение или бессмысленное убийство. Рико, побледневший от адреналина и нового чувства опасности, попытался сохранить достоинство. — Я лишь показал его настоящую природу. То, что вы скрывали долгие годы. И это прекрасно! После этого… — После этого, — резко прервал его Натан, сделав угрожающий шаг вперед, отчего Рико отшатнулся, — он перестанет быть прекрасным. Станет непредсказуемым. Думал, выпускаешь тигра? Нет, ты выпустил бешеного пса. Он начнёт кусать каждого встречного. Включая тебя, знаешь что? Когда он кинется тебе в глотку, я пальцем не пошевелю, чтобы его остановить. Ведь инструмент, который кусает руку хозяина, подлежит утилизации. Своими действиями ты подписал ему смертный приговор, как и себе. Он выпрямился, отведя взгляд от Рико, словно от чего-то ничтожного и омерзительного. Всё его внимание сосредоточилось на сыне, которого теперь уводили. Внутри он ощущал острую боль, считая ущерб и готовясь восстановить утраченный контроль. Союзник в этот миг превратился в проблему, которую следовало учитывать, а позже, возможно, устранить. Однако публике важно было продемонстрировать власть и порядок. Поэтому, когда тело Натаниэля рухнуло на пол, Натан выполнил свою обязанность. Спустившись вниз, он поднял голову сына и произнес речь о контроле и восстановлении порядка. Эти слова перестали быть триумфом победы. Теперь они маскировали поражение, нанесённое не сыном, а неразумным союзником, жаждущим развлечений. Тем временем Рико, стоящий сзади, крепко сжимал в кармане персиковый нож, рукоятка которого могла вот-вот треснуть от давления пальцев. Страх перед Натаном боролся в нём с нарциссическим удовольствием и острым любопытством. Он знал правду. Осознал настоящее лицо этого создания. Оно было восхитительным в своем кошмаре. И самое важное оно было создано благодаря действиям Рико Мориямы: его яду, интригам и манипуляциям. В какой-то степени Натаниэль теперь становился его созданием. И он не собирался отказываться от него ни за что, несмотря на холодный страх, поселившийся в сердце после взгляда Натана.

***

Боль стала его новой вселенной. Она была разнообразной: тупая, пульсирующая от удара по почкам, которым он ответил, пытаясь защищаться; острая, колющая от сломанного ребра, вонзавшегося в легкое при каждом прерывистом вздохе; тяжелая, разлитая по всему телу от сотрясения мозга после столкновения головы со стеной. Он стоял, точнее, висел на ногах, прижавшись спиной к холодному, шершавому мрамору, погруженному в красноватые пятна, звон в ушах и приглушенные, искаженные звуки. Левый глаз был закрыт засохшей кровью и опухолевым мешком. Через узкую щель правого глаза он различал двух своих мучителей, спокойно переглядывающихся и ухмыляющихся. Один из них, огромный парень с рубцами старых ожогов на лице, Галл, теребил пальцами пах, наслаждаясь инструкциями Патрика: — Развлекайтесь публично, но не убивайте сразу. Все должны видеть, как ломают придворную игрушку. Сквозь шум в голове донесся знакомый голос. Нил? Нет, не Нил. Больше не Нил. Но что-то знакомое... Жан собрал всю оставшуюся волю, концентрируясь на последнем уголке ясного сознания. Его полуоткрытый правый глаз уловил движение. Высокая фигура с красной гривой волос и тяжелой цепью на шее перемещалась сквозь дым и полутьму зала, словно демонический дух, выпущенный самой преисподней. Эта фигура шла не как человек, а как природное явление.В тот момент, когда гигантское, вспотевшее тело Галла нависло над ним, источая запах дешевого вина, а египетский приспешник Джафар хохотал, предвкушая свою очередь, Жан испытал не страх, а странное, горькое чувство облегчения. Он увидел это. Наконец пришел конец. Даже если это означало гибель, он понимал, что его борьба, упорство, стремление стать опорой, не было зря. Они добились результата. Пробудили существо, способное завершить начатое. Была ли это месть или последний акт извращенного милосердия? Однако надеяться было бы роскошью, которую он позволить себе не мог. Темнота сужалась, готова захватить все последнее, что он услышал перед тем, как окончательно погрузился в темноту. Был не крик боли и не похабная брань. Вместо этого раздался чистый, звонкий звук рвущейся плоти, треск ломаных костей и тяжелый, глухой стук о камни прямо над ним. Вслед за этим последовал теплый, солоноватый аромат свежей крови, пролившейся на него настоящим ливнем, очищая лицо от грязи, пота и отчаяния.

***

Пробуждение было не возвращением. Это было рождением иного порядка. То, что поднялось с окровавленного ложа, было не Натаниэлем. Это была плоть, движимая лишь чистым разрушением. Цепь на шее не была помехой. Она стала частью существа, словно воздух или гравитация. Пустые глаза, лишённые разума, осматривали зал и обнаружили цель. Два тела над третьим представляли угрозу, добычу, препятствие. Первым пал преторианец с копьем, бросившийся навстречу. Рефлекс, глубоко заложенный годами скрытых тренировок и, вероятно, древнейшей природы, сработал быстрее мысли. Рука мгновенно метнулась вперед, пальцы схватили древо чуть ниже острия. Здесь не было мастерства, лишь грубая сила. Древо с хрустом сломалось пополам. Острие обломанного конца немедленно вонзилось под подбородок солдату, в уязвимое место между шлемом и нагрудником. Теплая кровь брызнула на лицо, но оно даже не моргнуло. Это было простое устранение препятствия. Заметив шаги и тихий, внезапно прерванный шум смерти позади, Галл оглянулся. Его тупое, потное лицо исказила смесь изумления, ярости и страха. Он не успел встать, оттолкнув от себя тело Жана. Ладонь существа ухватилась за его шею. Пальцы точно поймали кадык, хрящи и начали сжимать. Не душили, а ломали. Звук напоминал тот, что издала шея Луки, но был громче, тяжелее. Галл забился, издавая захлебывающиеся звуки, его глаза округлились, полные ужасающего недоумения. Затем он обмяк, превратившись в грузную, безвольную тушу. Существо отбросило его тело, словно ненужную тряпку. Бездушный взгляд устремился на Джафара. Увидев молниеносную гибель своего товарища и приблизившуюся черную фигуру, Джафар инстинктивно отпрыгнул назад. Инстинкты выживания оказались сильнее боли от ранения Жана и строгого приказа Патрика, заставляя его развернуться и кинуться прочь, не к выходу, а вдоль стены, пытаясь найти укрытие и какую-нибудь лазейку. Движения были плавными, лишёнными суеты. Они подняли с пола окровавленное деревянное оружие, которое вырвали из рук Жана. Взвесили его в ладони. Этот жест был повторением тысяч часов тренировок, которые оно никогда не проходило, но хранились в глубинах мышечной памяти, пробуждаемые собственной яростью. После взвешивания оно метнуло орудие. Деревянный клинок не вращался. Он пролетел прямой, точной траекторией, будто брошенная из катапульты балка. И врезался Джафару прямо в спину, чуть ниже затылочной кости. Послышался чёткий, сухой, роковой щелчок. Позвонки египтянина обрушились, тело повисло без единого звука. Труп дернулся дважды, как игрушечная кукла на верёвочках, потом застыл неподвижно. В зале поднялся оглушительный рев, смесь ужаса, восхищения и первобытного азарта. Внутри существа царила тишина. Ближайшая цель была выполнена. Ярость ненадолго потеряла объект агрессии. Оно остановилось рядом с телом Жана. Парень лежал неподвижно, потеряв слишком много крови. Однако грудная клетка слегка поднималась и опускалась. Что-то шевельнулось в пустоте сознания. Не мысль, а неясное осознание знакомого лица, запаха, чувства близости. Жан принадлежал ему, нуждался в защите, не мог остаться здесь погибать. Наклоняясь, оно действовало резко, но неожиданно аккуратно. Подхватив Жана под плечи и колени, легко подняло его. Тот оказался удивительно легким, хрупким в объятиях чудовища, словно ребёнок. Голова Жана безвольно свесилась набок, густые, пропитанные кровью пряди волос скользнули по предплечью существа. Существо направилось дальше. Его холодный, бессмысленный, но жестокий взгляд прошёлся по залу, охватывая страхом лица, фигуру Отца на троне, Рико. Наконец взгляд остановился на Мэтте, стоящем у боковой двери. Обычно невозмутимый взгляд теперь выражал ужас и... готовность. Готовность принять, признать и подчиниться. Без колебаний оно двинулось к своему союзнику, протискиваясь сквозь ряды преторианцев. Они стояли парализованные, заворожённо наблюдая странную картину: окровавленный полуобнажённый наследник с цепью на шее, чьи черты утратили всякую человечность, нёс на руках раненого, практически умирающего любовника, проходя мимо тел тех, кто ещё недавно пытался убить обоих. Мэтт распахнул дверь в коридор. Существо остановилось напротив него. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Мэтта читались мольба, отчаяние, преданность и бесконечная скорбь. Глаза существа были пусты, отражая лишь отблески пламени факелов. Оно протянуло Жана. Мэтт торопливо принял безжизненную ношу, почти обнимая хрупкое тело, взвалив на себя всю тяжесть утраты. — Уведи его. Мэтт молча кивнул, быстро и решительно. В его взгляде вспыхнула невыразимая боль за того парня, которого он безвозвратно потерял, и железная решимость спасти другого. Он развернулся и стремительно исчез в темноте подземных ходов, унося с собой последний кровавый осколок человечности Натаниэля Веснински. Дверь захлопнулась глухим, финальным ударом. Адреналин, ярость и яд, поддерживающие существо, иссякли мгновенно. Ранение бедра, которое ранее игнорировалось, вновь дало о себе знать волной острой боли. Ноги подкосились, и оно рухнуло на залитый кровью, скользкий пол, ударившись плечом и головой о холодный мрамор. Из груди вырвался сдавленный стон, похожий на человеческий звук. Оно лежало неподвижно, уставившись в потолок, ощущая ледяной груз тяжести, распространяющийся по телу. В ушах нарастал рев толпы, который теперь звучал отдалённо, подобно эху. Люди восхищались представлением. Они увидели не унижение, а мощь, не слабого наследника, а ожившего чудовища. Именно этого добивался Натан? Или всё вышло из-под контроля? И сквозь этот рёв прозвучал четкий, властный и абсолютно спокойный голос: — ВЫ ВИДИТЕ? Натан медленно направлялся к своему поверженному сыну, двигаясь уверенно, с полным контролем ситуации, несмотря на то, что сын предстал перед всеми в образе обезумевшего чудовища. Отец приблизился, его пальцы крепко схватили подбородок Натаниэля, проникнув сквозь кровь и пот. Он грубо поднял его лицо вверх, поворачивая к залу, навстречу сотням жадных, напуганных и зачарованных взглядов. Ни боль в шее, ни новые ушибы, ни чувство собственного унижения не имели никакого значения в тот момент. Натаниэль смотрел мимо отца, мимо зрителей, видя лишь расплывчатые лица, огонь факелов и мерцающую позолоту вокруг. Внутри же царило холодное спокойствие, родившееся среди пелены боли и усталости. Он понимал, как отец использовал его поражение, трансформацию в зверя, как заключительное доказательство собственной правоты о власти, дисциплине и порядке. — Даже божественный гнев подчиняется дисциплине. Любое, даже самое жестокое оружие признаёт своего господина. Оно может бунтовать, творить зло, пугать слабых... Но в итоге всегда оказывается у ног того, кто держит поводок. Порядок превыше всего. Безрассудная сила - это хаос. Свобода без закона путь к гибели. Вы наблюдали сегодня обе крайности и поняли, куда каждая из них ведет. Освободив подбородок сына, Натан позволил голове Натаниэля бессильно откинуться обратно на пол. Однако мальчик не почувствовал удара. Вместо боли он ощутил опустошающую ясность мысли. Ты ошибаешься, отец. мысленно говорил он. Оружие действительно упало, но не у твоих ног. Оно вернулось туда, откуда ты его однажды вытащил. Теперь эта грязь стала его домом, единственной реальностью. Ты хотел оружие, способное испытывать стыд? Ему нечему больше стыдиться. Этот стыд сгорает вместе с пламенем. Натан бросил последний испытующий взгляд на поверженного наследника. — Отнесите его прочь, дайте отдохнуть. Пусть лекарь займётся им. Чьи-то грубые руки впились в его тело, он не сопротивлялся. Последнее, что он видел перед тем, как тьма поглотила всё, это лицо Рико Мориямы, наблюдавшего за ним с другого конца зала. Не с яростью за убитого Луку. А с любопытством, нашедшего самый редкий, самый ядовитый, самый прекрасный экземпляр для своей свиты. Последней мыслью Натаниэля было, что пусть они думают, будто он сломлен, побежден. Пусть дадут время, чтобы грязь затвердела в броню. Время, чтобы ярость остыла и стала сталью. Он станет их самым страшным кошмаром. Холодным, методичным, терпеливым палачом. Возьмет всё, чему они его научили: весь расчет, всю жестокость, всю ложь. И обратит это против них. Против отца, против Рико, против империи гнили. Они хотели оружие? Они получили его, но забыли одну важную деталь: у упавшего в грязь оружия есть время решить, куда стрелять, когда его вновь поднимут. Первой целью будет именно тот, кто держал руку на спусковом крючке. Старик ошибался, когда решил оставить мальчишку в живых. В этой грязи и пепле выросло нечто новое. Натаниэль Веснинский умер. То, что возродится, пока еще не имеет имени. Но цель уже известна.