Пылающая диадема

Тишина Первого Дома Радости была иного качества, чем в кузнице. Здесь она не давила каменной тяжестью, а висела в воздухе густым, удушающим бархатом. Прошло две недели, отмерённые ритмичным стуком молота внизу и приглушёнными криками тренировок в песке. Семь ночей, которые Натаниэль провёл в своей позолочённой клетке, чувствуя, как стены смыкаются, а призраки прошлого возвращаются в реальность. Самым важным было то, что Жан пришёл в себя. Эрик докладывал об этом каждый день: температура спала, сознание стало ясным, кости начали срастаться. Но Жан не звал, он не просил. Не подавал признаков, что хочет видеть того, кому служил. На восьмой день терпение Натаниэля лопнуло. Он не отправил Мэтта, а решил прийти лично. Покои Жана располагались в западном крыле Первого Дома, соединённого с личными апартаментами Натаниэля. Комнаты были подарком Натаниэля, но одновременно и цепью. Они не уступали покоям принца в роскоши, но отличались отсутствием окон. Здесь был искусственный сад под стеклянным куполом, бассейн с тёплой водой, стены, обитые шёлком цвета морской волны, и низкие ложа, утопающие в подушках. Это была идеальная позолочённая клетка для особо ценного пленника. Натаниэль не скупился и щедро одаривал Жана, тот поначалу отказывался и не принимал подарков, но вскоре сдался, поняв, что Натаниэль не остановится. Принц не умел красиво говорить, не знал, как проявлять заботу, ему казалось, что он неспособен на такие простые проявления чувств. Но Жан понимал, что это не так: Натаниэль, сам того не осознавая, демонстрировал свою заботу такими деталями, какие никто другой не замечал, кроме Жана или Кевина. Натаниэль отодвинул тяжелую портьеру и замер на пороге. Жан сидел у бассейна, спиной к входу. Он был облачен в простой белый хитон, сквозь открытый воротник виднелись бинты, туго стягивавшие грудную клетку. Волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас рассыпались по плечам неровными прядями. В руках он держал чашу с водой, но не пил, лишь смотрел на собственное отражение, мерцающее на гладкой поверхности. — Выходить на солнце ещё рано, — произнёс Натаниэль, и его голос прозвучал непривычно громко в этой тишине и роскоши. — Я не собирался, солнце здесь искусственное, как и всё остальное. Натаниэль сделал несколько шагов внутрь комнаты, его сандалии беззвучно скользнули по мозаичному полу с изображениями дельфинов. Он остановился в нескольких метрах, не приближаясь ближе, словно между ними была натянута невидимая стена. — Эрик говорит, ты поправляешься. — Эрик говорит многое, включая то, что я должен благодарить богов за то, что остался жив… и благодарить тебя. Наконец он повернул голову, и Натаниэль увидел его лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но с таким же спокойным, практически отсутствующим взглядом, который он использовал как броню. Лишь глаза выдавали нечто новое и сосредоточенное. — Я не прошу благодарности. Жан медленно поставил чашу на мраморную кромку бассейна. — Зато ты просишь послушания. Это послушание всегда принадлежало тебе. Почему ты пришёл, Натаниэль? Неужели чтобы убедиться, что твоя игрушка не сломана? Звук собственного имени, произнесённый устами Жана, царапнул, вызывая ощущение сдавленности в груди. Как будто ничего особенного, однако Натаниэль чувствовал, что Жан зол и разочарован. — Я пришёл посмотреть, как ты себя чувствуешь, — сказал Натаниэль, понимая, насколько нелепо звучат его собственные слова. Жан коротко, тихо усмехнулся. Этот смех был лишён веселья, горечь сочилась в нём. — Я ощущаю каждую косточку своего тела, когда дышу. Ощущаю постоянную головную боль. Осознаю, что моя сестра, единственная, ради которой я на все это согласился, возможно, находится в руках того урода, что устроил это представление в храме. А еще я чувствую отвращение, в основном к себе и частично к тебе. Натаниэль не дрогнул, он ждал гнева, упреков. Но не такой ледяной ненависти. — Ты имеешь право, — тихо произнёс он. Жан поднялся с места, движения стоили ему усилий, он ухватился за колонну, чтобы сохранить равновесие. Лицо исказилось болью, но он выровнялся, смотря прямо на Натаниэля. — Право? Какое у меня вообще могло бы быть право, Натаниэль? Я твой наложник, твоя собственность. У вещей нет никаких прав, ими пользуются, ломают, когда удобно владельцу. Вот какая логика царит здесь, вот такая логика существует для тебя. — Я никогда не воспринимал тебя как вещь, — вырвалось у Натаниэля, и в его голосе впервые появилась нотка искренности и стыда. Жан шагнул вперёд, прихрамывая. Пространство между ними уменьшилось, Натаниэль видел тонкие красные прожилки в его глазах, отметины страданий, которые невозможно было скрыть. — Нет? Тогда объясни мне, чем я отличаюсь от него? От Луки? Натаниэль ощутил спазм желудка, знакомый вкус крови и опиума поднялся в гортани. Даже простое упоминание Луки заставляло его чувствовать тошноту, но сильнее болезненно отзывались собственные омерзительные поступки. — Ты не он. — Ах да. Он был пешкой Рико, ловкой, подсунутой против тебя, чтобы наблюдать, как далеко ты готов зайти перед падением. А я? Я твоя пешка, Натаниэль, верная, покорная пешка. Рико удерживал мать Луки, чтобы обеспечить его подчинение. А ты? Ты удерживаешь мою сестру, ты спас её, чтобы убедиться, что я останусь рядом. Отличие лишь в мастерстве манипуляций, но суть остаётся прежней. Каждый аргумент Жана бил прямо в сердце, обнажая истину, которую Натаниэль скрывал от самого себя долгие годы. Он спас Элоди, и это был первый добрый поступок в его жизни, но затем он превратился в средство контроля над другим человеком. Своими действиями он гарантировал, что Жан останется рядом, создав рычаг воздействия. — Я пытался защитить её, — прошептал он, слова прозвучали жалкими даже в его собственных ушах. — Где эта защита сейчас? Где Элоди? Я знаю, что её похитил Рико. Потому что ты был поглощён своей войной мести, увлечён новыми развлечениями на арене, охвачен желанием показать отцу, что ты не утратил силы. Пока ты разрабатывал стратегию и ставил метки, пока выводил своё чудовище и мучил мальчика в храме якобы ради моего спасения... Твой враг просто поднял руку и захватил именно то, что значимо для меня. Мою сестру, мою единственную причину жить. Скажи тогда, хозяин. Каким способом ты попытаешься удержать меня, когда важное связывающее звено оказалось утрачено? Или ты веришь, что после всего сделанного тобой с Лукой я посмотрю на тебя и увижу спасителя? Всё, что я вижу, это зверя, но под другой маской. Натаниэль отступил назад, как от удара. Его спина упёрлась в холодную мраморную колонну. В ушах зазвенело. Он наблюдал, как Жан бледнеет, как от боли и ярости дрожали его руки, но не мог найти слов. — Я сделал это, чтобы они не убили тебя, — сказал он наконец, и это была правда, единственная, за которую он мог ухватиться. — Они бы избили меня, унизили, может, покалечили. Но убили? Вряд ли. Я был слишком ценным для давления на тебя. Ты это знал и всё равно выбрал самый жестокий путь. Ты выпустил это. И ты не просто отбил меня у них, ты разорвал его, Натаниэль. Я слышал хруст, видел, как его глаза стали мёртвыми. Ты думаешь, я не понимаю? Тебе было плевать на него. И ты показал истинное лицо, чтобы доказать отцу, что он не сломал тебя. Ты использовал мою жизнь и его как щит и меч в своей личной войне. Не говори мне о спасении. Голос Жана не дрожал, он говорил спокойно, методично, убивая медленно их отношения, обнажая гнойные, незаживающие раны. — А что я должен был сделать? — внезапно взорвался Натаниэль. Он оттолкнулся от колонны, снова сократив дистанцию. — Стоять и смотреть? Позволить им сделать с тобой то, что они планировали? Может, присоединиться, чтобы доказать свою покорность? Ты хочешь, чтобы я был слабым? Чтобы я сломался и позволил им всё? Ты, который всегда был моим, ты хочешь, чтобы я сошёл с ума? — Я хочу, чтобы ты перестал видеть в каждом человеке инструмент или угрозу! Я хочу, чтобы ты на секунду перестал быть принцем Веснински, перестал быть оружием своего отца, перестал быть проклятием Ареса! Я хочу видеть того парнишку, который тайком приносил мне книги, потому что знал, что я скучаю! Который мог молча сидеть рядом, когда мир становился невыносимым, и ему не нужно было ничего, кроме тишины! Где он, Натаниэль? Ты его убил вместе с Кевином? Или он умер ещё раньше, когда твой отец впервые привёл тебя в храм и показал, что такое настоящая боль? Натаниэль задохнулся, воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами поплыли тени не гнева Ареса, а чего-то более страшного: воспоминания тихого смеха в саду. Спокойного дыхания Жана рядом в те редкие ночи, когда кошмары отступали. Рука, которая касалась его плеча без страха, без желания, просто чтобы напомнить: ты здесь, ты жив. — Он здесь, — прошептал Натаниэль, и его голос звучал чужим. — Он просто… в цепях, гораздо крепче тех, что были на Эндрю. Жан смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Гнев растаял, обнажив бездонную усталость и боль. — И кто его заковал, Натаниэль? Отец? Рико? Или ты сам? Они стояли, дыша навстречу друг другу, в пространстве между ними висели все несказанные слова, все прикосновения, которые были терапией и тюрьмой одновременно, вся извращённая зависимость их связи. Жан был прав, это была не любовь. Это был симбиоз двух раненых существ: один нуждался, чтобы не сойти с ума, другой, чтобы не умереть от собственного выбора. Жан медленно, преодолевая боль, поднял руку. Он не дотронулся до Натаниэля. Просто провёл пальцами по воздуху в дюйме от его щеки, повторяя жест, который делал сотни раз, чтобы успокоить и вернуть в реальность. — Лука ненавидел свою роль. Я… я принял свою добровольно. Я думал, если я буду достаточно полезен, достаточно силён, я смогу защитить Элоди. Смогу… сделать что-то хорошее для тебя. Заплатить долг, но теперь я вижу, что попал в ту же ловушку. И самое ужасное… что даже сейчас, глядя на тебя, зная всё это, чувствуя отвращение к себе и к этой грязной игре… я не могу просто уйти. Ведь если я уйду, кто защитит тебя от твоего собственного гнева? Кто напомнит тебе, что где-то там, под всем этим безразличием и яростью, ещё теплится что-то человеческое? Даже если это всего лишь искра. Натаниэль закрыл глаза, он сжал кулак и поднял взгляд на Жана. — Ты ненавидишь меня. — Нет, — ответил Жан, и это было похоже на правду. — Я ненавижу то, во что мы превратились. То, что этот дворец сделал с нами обоими. Я ненавидел Луку, но сейчас я почти завидую ему. Его страдания закончились. А я продолжаю цепляться за них. Потому что они единственное, что у меня есть. Ты единственное, что у меня есть. И это самая ужасная цепь из всех. Он отвернулся и, хромая, медленно пошёл обратно к бассейну. Каждый шаг давался с трудом. Натаниэль видел, как дрожат его колени, как он едва не падает, хватаясь за спинку кушетки. Не задумываясь, Натаниэль шагнул вперёд, протянул руку, чтобы поддержать. Но Жан резко отпрянул. — Не трогай меня сейчас. Сейчас я не выдержу твоего прикосновения. Для меня оно пахнет кровью Луки и моим собственным страхом. — Что я должен сделать? В этом вопросе не было ни принца, ни манипулятора. Только растерянный, загнанный в угол Нил. Жан опустился на ложе и закрыл глаза. Он выглядел смертельно уставшим. — Найди Элоди и верни её. Не ради контроля надо мной. Ради того, чтобы доказать, что ты можешь что-то защитить, не превращая это в руины. А потом… потом мы посмотрим. Посмотрим, осталось ли что-нибудь от нас, кроме долга. Он отвернулся к стене, ясно давая понять, что разговор окончен. Натаниэль стоял ещё несколько мгновений, глядя на спину человека, который был его другом, его единственной хрупкой связью с человечностью. Он хотел сказать что-то ещё, возможно, извиниться или объясниться. Но слова застряли в горле. Он развернулся и вышел. Портьера за ним бесшумно упала, снова отделив роскошную клетку Жана от его собственной. В коридоре, в прохладной полутени, Натаниэль прислонился к стене, позволяя дрожи пройти по своему телу. В ушах ещё звенели слова Жана. Он был прав во всём. И это знание жгло сильнее любого отцовского клинка. Но где-то глубоко, под стыдом и яростью, шевельнулась решимость найти и вернуть Элоди Жану. Это была не просьба, это был приказ. И у Натаниэля было всего три месяца, чтобы выполнить его, одновременно готовя своих гладиаторов к играм и создавая укрытие в кузнице под садом. Он оттолкнулся от стены и пошел дальше, его шаги гулко отражались в пустом мраморном коридоре. Конфликт не закончился, он перешёл в новую, более тихую и опасную стадию. Но Жан, несмотря на повреждение и желание освободиться, продолжал держаться. И пока он держался, Натаниэль Веснински или то, что от него осталось, мог продолжать идти. Он спустился в кузницу, откуда доносился звон мечей и низкое командование Джереми. Там была другая битва, другая цепь, другой повреждённый человек, который смотрел на него с ненавистью и странным пониманием. Именно туда, в этот подземный ад, где ковали оружие и переделывали души, он и отправился. Потому что в своей позолоченной тюрьме наверху ему больше нечего было искать. Только призраки и отражение собственного монстра в глазах того, кто знал его слишком хорошо.

***

Гулкий, ритмичный стук дерева о дерево наполнял тренировочный зал. Эндрю и Джереми отрабатывали связку. Не изящные фехтовальные приемы, которые любил демонстрировать Джек, а что-то более приземленное, жестокое и эффективное. Джереми, все еще бледный, но с вернувшимся огнем в глазах, атаковал щитом, стараясь прижать Эндрю к стене. Эндрю уворачивался с минимальными движениями, словно змея, и тут же наносил короткий, мощный удар тренировочным гладиусом по незащищенному боку условного противника. — Хорошо, — отрывисто сказал Джереми, отступая и опуская щит. — Не зрелищно, но смертельно. Если бы у меня не было лат, ты бы перебил мне ребра. — В этом и смысл, — пробурчал Эндрю, вытирая тыльной стороной руки пот со лба. Клеймо на предплечье ныло тупой болью, но он игнорировал ее, как игнорировал все остальное. Его мысли были далеко от песка и деревянных мечей. Они кружились вокруг Никки. Что, черт возьми, ты делаешь в лудусе? Образ двоюродного брата, вечно улыбающегося, с чересчур добрыми для их семьи глазами, всплыл перед ним с навязчивой ясностью. Никки, подкладывавший ему сладости, когда Тильда отправляла его ужинать без еды. Никки, пытавшийся встать между ним и Аароном во время их детских стычек. Наивный, преданный идиот. И теперь этот идиот рыскал по римским казармам, расспрашивая о «северном дикаре». Он был живым маяком, кричащим об их связи. Патрик или, что хуже, шпионы Мориямы рано или поздно обратят на это внимание. Тогда… тогда Никки станет не проблемой, а трупом. Эндрю представил, как это могло выглядеть: несчастный случай на тренировке, драка в бане, яд в похлебке. Смерть в грязи, без имени, без смысла. Нужно вытащить его, но как? Логика подсказывала: доложить Натаниэлю. Сказать, что это его родственник, что он не опасен. Но это значило раскрыть карты. Отдать последний клочок своего прошлого в руки человека, который уже доказал, что видит во всем либо угрозу, либо инструмент. Натаниэль мог использовать Никки так же, как использовал Жана и Элоди. А Эндрю ненавидел цепи. Второй вариант действовать в одиночку или через Сета? Это было рискованно. Сет был расчетлив, но его лояльность зависела от обещания хаоса. Он мог помочь, а мог и продать информацию за высокую цену. Мысли кружились, как песчаный вихрь, не находя выхода. Каждый путь вел к нарушению приказа. Каждый шаг грозил гневом Натаниэля. А гнев Натаниэля… Эндрю видел его последствия. Он не боялся боли или смерти, он боялся стать ненужным и бесполезным. Выброшенным обратно в лудус к Патрику, лишенным этой странной, новой цели, которую принц на него возложил. Его размышления прервал звук шагов, не принадлежавших Гортензию или Мэтту. Эндрю мгновенно насторожился. Из арки в дальнем конце зала появился Мэтт. Он был не один, рядом с ним шла девушка. Она была одета не как придворная дама, томящаяся в шелках, а практично и дорого: простой шерстяной пеплос зеленого цвета, подпоясанный кожаным ремнем, с которого свисал кошелек и небольшой стилет в ножнах. Блондиновые волосы были собраны в тугой узел, лицо с чуть резковатыми чертами и внимательными серыми глазами, которые сразу же принялись изучать помещение, словно оценивая его оборонительный потенциал и стоимость постройки. Джереми замер, увидев ее. Его лицо не выразило удивления, но в глазах промелькнули быстрое признание, настороженность и что-то еще. — Перерыв, — бросил Джереми Эндрю, отложив щит, он направился к гостям. Эндрю последовал за ним, не спеша, держа тренировочный меч в опущенной руке. Из тени у одной из колонн скользнул Сет. Он наблюдал за девушкой с неприкрытым, хищным интересом, его взгляд скользил по ее фигуре, лицу, рукам, выискивая слабости, украшения, скрытое оружие. — Леди Элисон, — почтительно, но без подобострастия кивнул ей Джереми. — Джереми, рада тебя видеть на ногах. Похоже, новое... место службы идет тебе на пользу. — Элисон ответила легким кивком. — Место службы пока неясного назначения, — парировал Джереми, но в его тоне не было вражды. — А это и есть наша знаменитая диковинка? Тот самый, кто разбудил в нашем принце аппетит к непослушанию. Элисон перевела взгляд на Эндрю. Тот молчал, просто смотрел на нее. Он ненавидел, когда его рассматривали. — Он немногословен, но зато красиво ломает кости. Вы, благородная дама, не испугаетесь такой грубости в своем хрупком мире? — съязвил Сет, выходя на свет. Элисон медленно повернула голову к Сету. Она не отшатнулась, не поморщилась. Её губы тронула легкая, почти незаметная усмешка. — Мой хрупкий мир, как ты выражаешься, держится на костях, поломанных куда менее эффективно. А грубость я предпочитаю прямую. Она, как правило, дешевле в обслуживании. Сет фыркнул, но в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. Эта девушка не боялась, не брезговала. Она говорила на языке выгоды и силы. — Вы не ответили, что привело вас сюда, — вернул разговор в прежнее русло Джереми. — Инвестиции требуют отчетности. Мэтт показал, как продвигается... обустройство. Очень впечатляет. Гортензий, как всегда, волшебник. А где, собственно, виновник всего этого беспокойства? Где Натаниэль? — просто сказала Элисон, снова окинув взглядом зал. Мэтт, стоявший немного поодаль, ответил без колебаний, его лицо было каменной маской: — Принц отлучился для частной аудиенции. Он решает вопросы снабжения. Ложь была гладкой, как вода. Эндрю понял: Натаниэль пошел к Жану. После их последнего разговора это было единственно логичным. В этот момент в зале появилось еще одно присутствие. Он спустился по узкой лестнице из жилых помещений, двигаясь медленно, осторожно, держась за перила. Жан был бледен как смерть, тени под глазами казались фиолетовыми синяками, но он был одет не в больничный хитон, а в простые, но качественные темные штаны и свободную рубашку, под которой угадывались очертания бинтов. Его волосы были влажными и собраны в хвост у основания шеи. Он выглядел хрупким, но в его осанке была какая-то новая, горькая решимость. Джереми, увидев его, замер на мгновение. Его взгляд, всегда такой расчетливый и холодный, на секунду смягчился, стал почти заинтересованным. Он смотрел на Жана не как на соперника или угрозу, а как на прекрасное произведение искусства, разбитое ударом, но от этого не утратившее своей красоты. В этой красоте была своя опасность, которую Джереми, казалось, понимал без слов. Эндрю тоже покосился в их сторону. Его собственный взгляд был лишен поэзии. Он видел слабость, уязвимость. Видел человека, чье страдание было ключом к Натаниэлю. И видел, как Джереми на него смотрит. — Жан, боги, как ты выглядишь, — голос Элисон нарушил тишину. Она быстро закрыла расстояние между ними, но не обняла его, просто положила руку ему на плечо, внимательно вглядываясь в лицо. Жан попытался улыбнуться, но получилось болезненное подобие улыбки. — Элисон. Ты как всегда вовремя, чтобы застать самый живописный разгром. — Я слышала про храм и всё остальное. Я так сожалею, — её голос понизился, стал почти шепотом. — Не сожалей, — Жан покачал головой, и его взгляд на мгновение стал пустым, отстраненным. — Мы здесь просто... подсчитываем убытки. Спасибо, что пришла. — Насчёт твоей сестры, — начала Элисон, и Жан резко поднял на нее глаза. — Я веду свои поиски. У меня есть люди в порту, среди работорговцев. Если ее переправляют, мы узнаем. — Рико не станет переправлять. Он спрячет ее у себя под боком, как самую ценную игрушку, — голос Жана стал хриплым. — Чтобы я это знал, чтобы мой хозяин знал. — Тогда поищем и там. У Мориямы тоже есть слабые места, все имеют цену. В этот момент их внимание привлекло движение у входа. Натаниэль стоял в арке, наблюдая за сценой. Он выглядел чистым, его лицо было бледнее обычного, глаза казались впалыми, но в них горел тот самый нечеловеческий огонь, который Эндрю видел после их игры в правду. Жан увидел Натаниэля, не дрогнул, но его плечи слегка напряглись. Элисон обернулась, и ее взгляд встретился с взглядом принца. В нем промелькнуло что-то вроде готовности. Элисон считала Натаниэля своим другом, несмотря на многие сложности. — Натаниэль, — позвала она. Натаниэль кивнул ей, коротко, деловито, затем его взгляд скользнул по Жану, по Джереми, задержался на Эндрю, оценивая, и, наконец, упёрся в Мэтта. — Мэтт, отчет. — Всё спокойно, господин. Леди Элисон прибыла с инспекцией. — И каков вердикт? Натаниэль сделал несколько шагов вперед, его шаги были твердыми. Он снова надел маску хозяина. Маску, под которой, как все теперь знали, скрывалось нечто иное. Элисон позволила себе легкую улыбку. — Деньги потрачены не зря. У вас есть кузница, теперь сделайте из нее оружие. У вас есть три месяца. — У меня есть два месяца и три недели. Каждый день на счету, — поправил ее Натаниэль, и в его голосе зазвучала знакомая Эндрю грань одержимости. Он повернулся к Джереми и Эндрю. — Продолжайте. Джереми, к вечеру я хочу увидеть план тренировок на следующую неделю. С разбивкой по дням, оружию и тактическим сценариям. — Будет исполнено, — кивнул Джереми, уже возвращаясь в состояние солдата, получающего приказ. Натаниэль снова посмотрел на Эндрю. Их взгляды встретились. Взгляд принца был вопрошающим, оценивающим: «Ты всё ещё моя проблема?» Взгляд Эндрю в ответ был намеренно пустым: «Пока что да. Но у меня есть свои планы». Затем Натаниэль, Элисон и Мэтт удалились в сторону кабинета Гортензия, явно для приватного разговора. Жан еще секунду постоял, глядя им вслед, потом, игнорируя остальных, медленно и болезненно повернулся и стал подниматься обратно по лестнице. Джереми наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Потом вздохнул почти неслышно и взял свой щит. — Сейчас мы отработаем контратаку после сближения щитом. И постарайся не сломать мне на этот раз ничего важного. У меня к вечеру бумажная работа. Эндрю молча встал в свою позицию. Но его мысли уже снова метались в темноте, выискивая выход из лабиринта. Он посмотрел на Сета, который уходил в сторону арки, но теперь, казалось, тот размышлял не только о хаосе, но и о серых глазах и остром языке благородной леди.

***

Кабинет Гортензия был пристанищем старого волка: закопчённые стены, грубо сколоченный стол, завалённый чертежами и обломками железа, запах угля, металла. Здесь не было позолоты, только прочность. Натаниэль ощущал её почти физически, как противоядие от удушающей роскоши Первого Дома. Элисон, казалось, чувствовала себя здесь как дома. Она села на единственный целый табурет, не обращая внимания на пыль, и вытащила из складок пеплоса небольшой свиток. — Вот отчёт, — сказала она сухо, положив его перед Натаниэлем. — Поставки железа и угля через подставных торговцев прошли успешно, как и оплата труда списанных рабов. В том числе взятки стражникам за молчание о ночных перевозках. Ты влез по уши в мои карманы, принц. Натаниэль не стал смотреть на свиток. Он прислонился к наковальне, скрестив руки на груди. — И ты всё ещё здесь. Значит, видишь перспективу окупаемости. — Вижу перспективу политического землетрясения, — поправила его Элисон. Её серые глаза изучали его лицо, выискивая беспокойство. — Что случилось с Жаном? Кроме очевидного. — Мы поговорили. — И он остался жив после разговора. Уже прогресс, он сказал тебе про Элоди. Это был не вопрос. — Да, сказал. — И что ты собираешься делать? — Что я должен делать, как по-твоему? — Нил. Он не просто твой наложник, он твой друг. Единственный, кто был рядом не из-за долга или страха, и ты знаешь это. — Друзья роскошь, которую я не могу себе позволить, я их не заслуживаю, — отрезал Натаниэль, но в его словах не было прежней убежденности, лишь принятие. — Перестань ныть, — резко сказала Элисон, заставив его вздрогнуть. — Ты либо принц Веснински, который что-то может, либо жалкая пародия, которую отец добьёт в следующий ритуал. Жан дал тебе задачу, исполни её. Верни Элоди не ради манипуляций, а ради него. — Рико не дурак. Он спрятал её там, где я не смогу достать. — Тогда найди то, что он не может позволить себе потерять. У Морияма есть слабости, например их флот, их торговые пути в Египте и репутация. Ударишь по кошельку или по гордости - получишь внимание. А где внимание, там и уязвимость. Натаниэль задумался, его ум, отточенный годами выживания, уже начал просчитывать варианты. Саботаж, поддельные контракты, компромат. Это было в его стиле устраивать проблемы. — Мне нужен доступ к их бухгалтерии, к расписанию караванов. — Уже в работе, — кивнула Элисон. — Через две недели у тебя будет информация. Но помни: это должна быть аккуратная операция. Не погром, который привлечёт подозрения на тебя. Рико должен решить, что это конкуренты или неудачное стечение обстоятельств. — Понимаю. Они замолчали. За стеной доносился приглушённый стук дерева и окрики Джереми и Эндрю. — Твои новые питомцы, — начала Элисон, меняя тему. — Джереми я понимаю. Он солдат, он предан памяти твоей матери. Но этот северный дикарь... Эндрю. Что в нём такого особенного? Кроме умения создавать проблемы. Натаниэль не ответил сразу. Он вспомнил взгляд Эндрю в храме. Не страх, а скорее узнавание или даже вызов. — Он... нормален. В нём нет той смирённой ненависти, которая есть у всех остальных. Он умный, грубый, но видит суть. — Опасная комбинация. — Именно поэтому он полезен. Но есть нюанс. Сет донёс, что в Лудусе появился новый молодой раб-гельвет. Он ищет кого-то, подходящее под описание Эндрю. Элисон приподняла бровь. — И? — И я приказал Сету устранить угрозу тихо и незаметно. Но сейчас я вижу, что реакция Эндрю на эту информацию необычная. Он что-то знает, и, вероятно, они знакомы. Натаниэль смотрел в стену, но видел не её, а лицо Эндрю во время их игры в правду. Тот едва заметный спад маски при упоминании Никки. — Ты думаешь, этот гельвет из его прошлого? — Вероятно, родственник либо что-то значимое. И если это так, тогда у нас появляется не угроза, а возможность. — Ты передумал насчёт казни? — Я передумал насчёт методов. Приказ Сету остается. Но я дам Эндрю шанс проявить инициативу. Создам ситуацию, где Никки окажется в опасности. Посмотрю, что он сделает. Если он попытается вмешаться, спасти... Это подтвердит связь. И даст мне новый рычаг. Элисон смотрела на него со смесью восхищения и легкой тревоги. — Боги, Нил. Иногда ты пугаешь даже меня. Ты играешь с огнем. Этот Эндрю не Жан. Он не будет благодарен за спасение родственника, если узнает, что угроза исходила от тебя. — Я и не нуждаюсь в его благодарности. Мне нужен его страх и его зависимость. Родственник в заложниках классика, но эффективно. Кроме того... Это проверка его лояльности. Нарушит ли он мой приказ, чтобы спасти своего? Пожертвует ли он моими интересами ради своих? Ответ многое расскажет о том, могу ли я ему доверять в чём-то большем, чем бой на арене. — А если он не поддастся на провокацию? Если позволит Сету убить своего родственника? — Тогда он либо не связан с ним, либо настолько холоден, что родственные узы ничего для него не значат. В любом случае информация ценная. И угроза будет устранена. Элисон покачала головой. — Безжалостно. — Это единственный способ выжить в этом дворце. Ты знаешь это лучше многих. Она кивнула, не споря. Потом спросила: — А если он пройдет проверку? Что, если спасет своего, но так, что это не навлечет беды на нашу «лисью нору»? — Тогда... — Натаниэль замолчал, обдумывая. — Тогда он докажет, что он не просто зверь. Что у него есть потенциал, и что его преданность или то, что её заменяет, может распространяться за пределы моей персоны. Это сделает его ещё более ценным и ещё более опасным. Мне придется либо окончательно привязать его к себе, либо... Он не договорил, но смысл повис в воздухе. — Либо избавиться от него, — закончила за него Элисон. — Да. Они снова погрузились в молчание, нарушаемое только далекими ударами молота. — Как Жан? По-настоящему. — снова спросила Элисон, на этот раз тише. Натаниэль закрыл глаза. — Разочарован, но не так сильно, как хотелось бы отцу. Он... видит меня, видит всё. И всё равно стоит здесь, не знаю почему. — Потому что он, в отличие от тебя, ещё не разучился чувствовать. И, возможно, видит в тебе того мальчика, которого когда-то знал. Не монстра, не принца, просто Нила. — Нила больше нет, Элисон. — Возможно. Но пока Жан верит в его существование, у тебя есть причина не становиться окончательно похожим на отца. Эти слова оказались сильнее любой другой атаки. Натаниэль вздрогнул, будто получил пощёчину. — Не сравнивай меня с ним. — Тогда не давай поводов, — вставая, произнесла Элисон. Подошла ближе и мягко коснулась плеча друга. — Найди Элоди, построй своё убежище. Выиграй Игры, но не забывай, ради кого ты всё это затеял. Ради мести? Да. Но также и ради тех немногих, кто ещё смотрит на тебя не как на чудовище. Не теряй их, Нил. В этом мире они бесценны. Она вышла, оставив его одного в полумраке кабинета с запахом ее дорогих духов. Натаниэль стоял неподвижно, глядя на дверь. Плечо, которого она коснулась, всё ещё горело. Не от боли, а от простоты её жеста. От её веры в то, что в нём ещё осталось что-то доброе. Потом он медленно выпрямился. Следы усталости и сомнений стёрлись с его лица, уступив место знакомой, ледяной маске. Он вышел из кабинета и направился туда, где Мэтт, вероятно, инструктировал кого-то из своих людей. Ему нужно было скорректировать приказы для Сета. Не отменять, а перенаправить. Создать контролируемую угрозу. Дать Эндрю достаточно информации, чтобы действовать, но не достаточно, чтобы сорвать планы. И пока его гладиатор будет пытаться спасать своего гельвета, Натаниэль будет наблюдать и оценивать. И решать, стоит ли этот дикий, яростный клинок того, чтобы держать его в руках, или его лезвие однажды повернётся против самого оружейника. В конце концов, лучший способ узнать истинную природу оружия - это посмотреть, кого оно защитит, когда прижмёт к стене. Даже если для этого придётся самому стать той стеной .