Хищник

***

❝Вы любите вашу добродетель, как мать

любит свое дитя; но когда же слыхано

было, чтобы мать хотела платы за свою любовь? ❞ Фридрих Вильгельм Ницше.

      — Вы сможете сделать это, Уилл.       Голос Ганнибала ласковый, успокаивающий, напоминающий мурлыканье домашнего кота, проходится по ушам лёгким пером, но пробуждает не приятные чувства, а сквозящую сквозь поры кожи панику и нарастающее беспокойство. Оно зайцами скрежещет по барабанным перепонкам, царапая их, пуская кровь, растекающуюся по «улитке».       Горячо и мокро.       Или это Уиллу просто кажется?       Он не спал последние двое суток, пребывая на тонкой грани между цепляющим сном и склизкой реальностью. В последней оставаться не хочется: в ней царствует властный голос Ганнибала, принуждающий подчиниться и не сметь спорить, как бы внутренние моральные нормы не противились и не пытались устроить бунт.       Необходимо подчиниться.       Уилл смотрит на тарелку с отвращением, пренебрежением и надеждой, что содержимое внезапно обратится из запечённого куска мяса в условный бургер, купленный на заправке, состоящий из дешёвой смеси фарша разных животных, по пути на рыбалку. Булочки обычно в таких бургерах немного подсохшие, с них откровенно сыпется кунжут, ни успели потерять запах от ветра, они неприятно хрустят на зубах, но отлично заполняют желудок.       А это мясо слишком неправильное.       Оно выглядит аппетитно: Ганнибал постарался, кажется, он умудрился превзойти самого себя. Но Уилл и кусок в горло не лезет. Там копошится тошнота, раздирая мягкие «стенки» в фарш, который потом не выйдет использовать для бургеров с заправки.       Ганнибал снова подаёт голос:       — Смелее, Уилл, мясо вас не укусит.       «Но и я его не укушу» — думает Уилл, но осторожно касается блестящей в свете белой лампы вилками. Она аккуратная, новая, на ней не удаётся рассмотреть царапин. Зато они есть на подушечках пальцев Уилла. Она ковыряет и ковыряет заусенцы, отрывая их и выпуская тонкие полосы крови. Ганнибал смотрит на это внимательно с легко читаемым неодобрением и будто бы с львиной долей осуждения. Он считает это чем-то низким, присущим той касте людей, какую он воспринимает «ниже» себя по уровню. Но Уилл, в целом, мало общего с элегантной личностью имеет. Он прямо-таки олицетворение всего того, что Ганнибал обычно глубоко презирает.       Но почему-то они по-прежнему остаются на равных.       Два хищника, запертых в одном помещении. Разница в том, что Ганнибал представляет собой элегантного льва, выращенного в пределах престижного зоопарка, где охота на травоядных — праздное развлечение. Уилл же — дикий лев, отбившийся от прайда, не сумевший найти себе пристанище, вынужденный вечно пытаться выжить, цепляясь за любые возможности, охота для него — необходимость, то, без чего он никогда не сможет протянуть и дня.       Сам Уилл, на самом деле, никогда не убивал, пусть и умудрялся погружаться в головы маньяков настолько глубоко, что порой стоял ночами под горячим душем и отчаянно пытался смыть с рук кровь, которой никогда и не было, но, может быть, будет. Он пока не готов морально переступить ту грань, что отделяла его от Ганнибала, от льва, использующего охоту в качестве развлечения. Уилл цепляется за то, чтобы быть «нормальным», чтобы не мучить никого, чтобы не стать тем, кого разыскивает ФБР. Потому что… потому что этот дар необходимо использовать на благо общества, чтобы спасть его от «хищников», отнимающих жизнь ради забавы.       Но видят Боги, насколько велико желание Уилла прикоснуться к этой забаве, стать её частью, не просто воссоздать в воспалённом мозгу, а прочувствовать каждой клеточкой кожи. Это то, от чего Уилл себя силком оттягивает, не желая опускаться до уровня Ганнибала, но то желание слишком слабо, чтобы долго противостоять соблазну.       Он подобен запретному плоду, растущему в райском саду. Правда, вместо Бога тут Джек Кроуферд со своими установками, что вживил в голову Уиллу подобно чипу для слежки собаке, а вместо змея Ганнибал Лектор, что сладостным голосом баюкает голос Господа, вынуждает поддаться греху, вкусить его дары и опуститься с рая до ада, уподобиться самому дьяволу, скинуть с себя лик чистоту и праведности, приняв свою истинную сущность.       Она отвратительна, никогда не будет принята в раю, но она так любима «адским змеем», что сейчас довольно облизывается, почти не моргая, словно пребывая в волнении, что упустит важный момент, когда ангел в лице Уилла наконец-то замарает свои белёсые крылья. Они дрожат, с них то и дело опадают перья, обнажая прогнившую насквозь плоть.       Прогнили не только крылья, но и сам Уилл.       Он нервно потирает ручку ножа, думает, что буквально мгновение ограждает его от окончательного падения. Оно обещает быть безболезненным, мягким и успокаивающим. Оно будто готово снять тяжёлые перья с крыльев и натянуть на них кожу, какая красуется у летучих мышей. Они в большинстве случаев питаются фруктами, а Уилл падёт ниже них и начнёт поглощать мясо себе подобных. Это осуждается всеми религиями мира.       Но так поощряется Ганнибалом.       Он довольно щурит глаза, немного нетерпеливо поджимает губы и едва дышит, будто боится спугнуть своего ангела от падения во грех. Тот расстилается глубоким вязким болотом, трясина которого затянет на дно, «замаринует», не даст прогнить, но сделает частью своей экосистемы. Звучит весьма поэтично, заманчиво и даже вкусно.       И снова Ганнибал подобно змею, искусившему Еву, принимается ласково подталкивать к неминуемому концу, после которого ничего не вернётся в прежнее русло, всё будет закончено, поставится жирная точка чёрными чернилами:       — Давайте, Уилл, мясо может остынуть и потерять свои вкусовые оттенки.       «Дело не в них» — вертится в голове Уилла, но он прокалывает ножом мясо. Тот легко входит в плоть, насколько долго её тушили в сливочном масле. Уилл слышал, как весело брякала крышка кастрюли, пока в ней томилось сладостное мясо. Сейчас оно истекает «соками», стремительно остывает и с каждым мгновением всё больше и больше рискует потерять прекрасные вкусовые свойства, оставив Уиллу возможность довольствовать исключительно остатками «былой роскоши». И, к сожалению, только Уилл будет виноват в этом.       Он судорожно облизывает губы, немного двигает плечами, чтобы размять руки, и словно слышит, как кожа трещит «по швам». Из этой «чистой» плоти наружу рвётся нечто грешное, грязное, забывшее напрочь о всяких рамках морали. Оно стрекочет, задыхаясь в тесноте «ангельского» кокона. У Уилла всё изнутри исходит в мерзком зуде, побуждающем схватить вилку поудобнее и начать расчёсывать кожу, пока не останутся одни кости.       Но и тогда зуд не пройдёт.       Он превратится в вечного спутника, если Уилл не переступит через себя и не затолкает в глотку поглубже запретный плод. Он манит, искушает, пока остатки морали продолжают капать на темечко. Это надоедает и лишь сильнее подталкивает коснуться ножом нежного мяса, щедро осыпанного луком, успевшим насквозь пропитаться сливочным маслом.       Уилл поднимает глаза на Ганнибала, видит на лице того довольную, почти влюблённую улыбку и мольбу в глазах. Они тёмные, выглядят бездонными, как ад. Кто там придумал, что в нём девять кругов? Уилл с этим в корне не согласен. Ад представляется пропастью, не имеющей ни конца, ни края, падение в неё вынудит столкнуться с собственными мыслями, способными пытать похлеще любого черта с вилами. Ни одни физические истязания не в состоянии сравниться с теми, что готов предоставить собственный разум, пропитанный сожалениями.       Одно из них рискует особенно распылиться и отравить мозг, если Уилл так и не попробует ароматное мясо. Оно слишком аппетитно, пусть и не должно быть таковым. Это всё ещё человеческое мясо. Нет, не просто плоть случайного человека, а Ганнибала Лектора — того самого чесапикского потрошителя, за которым так рьяно охотится ФБР.       Интересно, откроется ли такая же охота на Уилла, когда он падёт на один уровень с Ганнибалом и вкусит его сладостную плоть?       Переменит ли он, Уилл, лик героя на лик злодея в глазах Джека?       Но какая разница, что там подумает Джек?       Он всегда найдёт повод, чтобы оставаться недовольным.       А Уилла перед глазами расстилается красная ковровая дорожка, ведущая если не в новое измерение, не на новую стадию развития личности, то хотя бы в совершенно иную жизнь, где не придётся прятать свою сущность в тесную оболочку праведности, что угодна обществу, жаждущему видеть приличных людей вокруг себя, а не падших чудовищ.       Нож стукается о тарелку, создавая громкий цокающий звук, что эхом отражается от стен, проникает глубоко в уши Уилла, до которого отныне невозможно докричаться. Он закрыт для молитв, для проповедей, для речей о морали.       Он выбрал пасть.       Зубчики вилки легко и глубоко проникают в порезанное на куски мясо. Оно слегка прижимается к тарелке, «распускает» «сок», чуть разваливается на волокна. Плоть ароматная, аппетитная, вопящая о том, чтобы её поскорее положили в рот. Уилла крутит, сворачивает, он невольно вспоминает Еву из Библии. Интересно, мучилась ли та женщина от такого же соблазна или Уиллу выпало испытание посложнее? Или он не имеет право сравнивать себя с человеком, когда собирается вкусить тело одного из них? Не считается ли это воплощением греха?       Ганнибал нетерпеливо ёрзает и произносит:       — Прошу, Уилл, прошу вас…       О чём именно, не нужно договаривать. Всё кристально понятно и без лишних слов. Не только из-за знания фетишистских пристрастий Ганнибала, его жадного взгляда, полного глупой мольбы, но и из-за того, что Уилл приловчился читать мысли Ганнибала, постепенно сумел принять их, познать их глубину, многогранность и аморальность.       Грязь.       Много грязи, оформленной в эстетичной обёртке, чтобы окружающие восхищались, но лишь внимательный глаз в состоянии различить во всём этом фальшь. Она Уилла не отвращает, а забавляет. Он смотрит на то, как Ганнибалом восхищаются, а сам знает правду, коей может упиваться подобно драконы, восседающему на куче золота в своей пещере.       Золотом для Уилла становится Ганнибал.       Он сейчас прекрасен, но не так, как обычно: он хорош, потому что жалок, потому что сравним с обездвиженным животным, готовым признать своё поражение. Подобно корове, увозимой на забой, Ганнибал хлопает глазами и расплывается в нежной улыбке, когда Уилл всё-таки кусает мясо, окончательно сбрасывая с себя лик чистоты.       Уилл есть не просто плоть человека, а ногу Ганнибала, его часть, его силу, ум, способности, грязь, которую успело впитать его тело. Оно оказывается нежным, едва ли не тает во рту, легко скатывает по пищеводу и падает в бурлящий желудочный сок.       Уилл закрывает глаза, отдаётся ощущениям и окончательно понимает — он и Ганнибал отныне представляет собой единое целое.

***