Обретая крылья

Париж встретил нас сыростью и парящей духотой над разогретыми днем мостовыми. Подсыхающие лужи под ногами, влажные крыши, капли на розах и настурциях в вазонах блестели в свете фонарей тысячами бликов, отчего казалось, что весь мир усыпан золотой крошкой. После непроницаемо черных ночей в горах сияющий вечер большого города вскружил мне голову. Едва бросив багаж дома, я закинул в себя бутерброд и отправился навестить друга Николя, живущего неподалеку в том же районе. Спустя полчаса подтянулась остальная наша компания. Родители Николя были свободных нравов, шампанское лилось в их доме рекой, и мы часто собирались там. Однако, когда наш пьяный хохот стал доставлять неудобства, мы предпочли отправиться в ресторан. Только там к друзьям присоединилась Натали. Когда она вошла в ярко освещенный зал, не было человека, не обернувшегося на нее. Или так мне казалось, ведь для меня Натали была истинным воплощением красоты и женственной притягательности. Удивительно, но в деревне я даже не вспоминал о ней, хотя накануне моего позорного изгнания в Сен-Клеман у нас стали завязываться тесные отношения, если можно так сказать о глубоких поцелуях в полумраке туалетного коридора и руке, требовательно поглаживающей мой пах. Поначалу Натали сидела напротив, бросая на меня многозначительные взгляды, ни одного значения которых я, к несчастью, после выпитого понять не мог. Я упирался подбородком в запястье, уронив голову, и размышлял о том, что Натали могла бы стать моей невестой — наши родители были дружны. Должно быть, это здорово — иметь такую жену: утонченную, ухоженную. И страстную. Вновь вспомнился поцелуй, и я невольно вытер сухие губы пальцами, а затем отпил немного из бокала, которым потерял счет, и встал, чтобы пригласить ее на танец. Натали поднялась с готовностью и, заглянув в лицо, сказала: — Боже, Кристоф, ты так загорел, будто в Африке побывал! Ее невозможно было сравнивать с дочерью лавочника — Софи, — но то, как прохладные пальцы поправили мой воротник и задержались чуть дольше, чем требовалось, — все в точности повторяло жест моей деревенской подруги. Образ Софи с растрепанными на ветру волосами вспыхнул в памяти, принеся с собой запахи лугов и хвойных перелесков, сена и сладкой выпечки, с сизым печным дымом стелющиеся по ложбинам. — Расскажи про деревню, Кристоф! Что ты там делал? — Натали отпрянула, будто почувствовав что-то. — Должно быть, там безумно скучно! — сказал кто-то из друзей. Я плюхнулся обратно на стул и, закинув руку за спинку, задумался — что рассказать? На ум пришел чудак Мартен с «крылом», ведь ничего интереснее в Сен-Клеман со мною не случалось. Рассказ о нем вызвал улыбки, и поначалу я поддерживал снисходительный смех друзей и отзывался на вопросы, но вскоре мне стало неуютно. Будто я предал Мартена, его секрет, который непрошенно раскрыл, и хрупкую мечту — отдал на осмеяние. Я вспомнил его пронизанные солнцем глаза, влюбленный в небо взгляд, и окаменевшее лицо, когда он выдирал гвозди из сломанного паруса, и глухое «Спасибо». Я потерял нить разговора, давно ушедшего в другую сторону, и слышал лишь обрывки фраз: знакомые имена, сплетни, кокетливые шутки. И вроде понимал, о чем хохочут друзья, но в этот вечер утратил к беседе всякий интерес. — Кристоф! — кто-то толкнул меня в плечо. — Ты спишь? — Я слишком пьян, пойду домой, — пожалуй, лучшее решение. Пошатываясь и хватаясь за шершавые стены, я шел пешком несколько кварталов, стараясь протрезветь и надышаться ароматом клумб и прибитой дождем пыли взамен парфюма и дыма сигарет. Дома проскользнул к себе и, не умывшись, рухнул в кровать. В круговерти пьяного сна я, кувыркаясь, летел меж темных верхушек елей, едва успевая уворачиваться. Но лес раздвинулся, и ветер понес меня над чистой гладью заснеженной долины навстречу солнцу. Я вдохнул свежесть полной грудью и расправил крылья…

***

Ни разу за восемнадцать лет мне не было так скучно в Париже, как теперь. Я слонялся по улицам, чтобы не тревожить маму своим кислым лицом. С друзьями встречаться не тянуло, общаться с ними было не о чем — о том, что настойчиво стучалось в мои мысли, я бы не решился рассказать никому. Остановившись на набережной, я сделал несколько зарисовок, как август тонет в золотистой ряби Сены, но вышло плохо. Я пролистал блокнот, задержавшись на этюдах из Сен-Клемана, и бросил в сумку. Затем отправился по книжным лавкам купить недостающие книги для учебы, хотя история сейчас занимала меня меньше всего. В одном из магазинов в отделе справочников и пособий взгляд сам выцепил название «Жестовый язык». Я схватил книгу с полки и пролистал, бегло рассматривая отдельные рисунки: «пожалуйста», «собака», «дом», «лететь»… — здесь было любое слово. Я купил книгу и наутро уложил вместе с новой пастелью и бумагой в багаж, готовясь отправляться в Сен-Клеман. — Отец может вернуться внезапно, — объяснил я расстроенной моим отъездом маме. — Я не хочу его бесить и подставлять тебя. Поцеловал ее в лоб, склоняясь с высоты роста, но мама заботливо поправила мой воротник, похлопав по груди, и я опять почувствовал себя ребенком в ее руках.

***

Была только середина августа, но в горах чувствовалось приближение осени. Ни один лист не пожелтел и не опал на землю, но ночи становились холоднее, от туч, путающихся в горных пиках, тянуло промозглой сыростью. Я запахнул куртку сразу, как сошел с поезда в Мюсси, и с радостью запрыгнул в телегу Эжена. Сердце застучало взволнованно, когда в серой дымке над долиной появились огни Сен-Клемана. Ненастными вечерами особенно дорожишь домашним теплом и светом в окнах. Следующим днем я отправился к Мартену. О том, что странно будет явиться к малознакомому и нелюдимому человеку без приглашения и всякого повода, я задумался уже на отроге. К счастью, повод у меня был — сумку тянули вниз книга и бутылка хорошего вина. Я осмотрел знакомые места и спустился к пастбищу. Мартена я застал в поле. Он доил козу и не сразу заметил меня — только после того, как овчарка, признавая за своего, бросилась в мою сторону, виляя хвостом. Мартен поднялся с перевернутого ведра и, сунув руки в карманы темного плаща, неподвижно ждал, когда я подойду. Я остановился чуть поодаль в нерешительности и махнул приветственно. Мартен, помедлив, ответил мне таким же взмахом, едва заметно растянул губы и вдруг поманил за собой во двор. Насилу отбившись от любвеобильной собаки, я бросился за ним. У сарая на земле лежал новый остов паруса. Мартен толкнул его носком ботинка и улыбнулся уже широко, открыто, не тая радости. И я, как зеркало, невольно отразил его улыбку. Присел, коснулся крепкой оструганной древесины и одобрительно кивнул, ответив на выжидательный взгляд. Пользуясь приятным моментом, я вытащил из сумки вино и протянул Мартену. Он вдруг стал мрачным и строгим. Отодвинул мою руку, сжимающую горлышко, и сказал: — Пьяным в небо нельзя. Какое небо? — хотел я возразить с усмешкой. Должно быть, это правило Мартен усвоил еще в авиации и теперь лишь повторял заученную фразу, давно утратившую смысл. Рванул холодный ветер, и мы, не сговариваясь, зябко закутались в одежду. Мартен открыл сарай и пригласил войти. Опилок внутри прибавилось, от смоляного запаха и древесной пыли стало трудно дышать. На верстаке лежал раскрытый и придавленный стамеской свежий журнал с чертежами. Я заглянул в него скорее из вежливости, не пытаясь разобраться в сплетении линий, — я был гуманитарий, как говорил отец, — и встал, неловко опершись на верстак локтем. Мартен остановился в глубине сарая, крепкой фигурой в плаще загораживая свет из окна. Он чуть заметно покусывал губы изнутри и пожимал пальцы, собранные в замок. Разговор не клеился — так бы сказал я, будь беседа между нами возможна. С Мартеном же смущенное молчание было привычным, но оттого не менее тягостным. Меня вдруг осенило! Взволнованно вздохнув, я вытащил из сумки справочник для глухонемых. — Мартен! Я обратился, не подумав, что хозяин ни разу не представлялся мне. Вежливо ли называть его по имени? Впрочем, Мартен, отвлекшись на полет пылинок в тусклом солнечном луче, и не заметил, что я набрался смелости и открыл рот. Он обратил внимание, только когда я сделал шаг и с улыбкой протянул книгу. Мартен взял, посмотрел на обложку озадаченно, открыл случайную страницу, задержался взглядом и вдруг с силой захлопнул книгу, поднимая на меня расширенные глаза. — Это тебе, — пробормотал я, уже ощущая нарастающее напряжение, как треск в воздухе перед разрядом молнии. — Не надо! — зарычал он. Мартен нечасто позволял себе говорить — только в минуты волнения, а громко говорить — лишь в бешенстве. Он подался вперед и хлопнул книгой меня по груди так, что я отшатнулся. — Я это знаю! — Мартен кричал и тряс справочником перед моим лицом, сверкая глазами. — Меня учили в госпитале! Я это знаю. Он отпрянул и пролистал страницы веером, шумно дыша через раздутые ноздри. — Но это должен знать не я — другие! — Мартен в сердцах раскрыл передо мной книгу, поднося слишком близко к моему лицу и вынуждая снова отступить на пару шагов. — Другие! Он резко захлопнул справочник, замяв страницу, сунул мне в руки и вытолкал меня за хлипкую дверь. За спиной стукнул засов. Я остался в полном недоумении под серым накрапывающим дождем. Опомнившись, я бросил мокрый справочник в сумку к бутылке, с досадой пнул лежащий на земле остов крыла и побежал домой, пока тропа совсем не размокла. С кем я связался? — ворочалась в голове обида. Жаклин предупреждала, что у Мартена после контузии не все дома, а Эжен и вовсе говорил, что тот идиот. Конечно, идиот! Я отнесся к нему с душой, Мартен же наорал, отказавшись от подарков, и отверг мое участие. Ему это не надо! Мог бы сказать хотя бы спасибо! Я с жаром хлопнул по сосне, разбрызгивая стекающие по коре дождевые струйки. Вот потому никто не хочет иметь с ним дело! Другие… А ведь он прав. Я остановился под раскидистым деревом пережидать разыгравшийся ливень, достал книгу и расправил смятую страницу. Мартен способен говорить — владевший речью до тридцати лет, он не забыл ее так скоро. Но он молчит, не получая ответа. Чтобы общаться с Мартеном и быть им понятыми, язык глухонемых должны учить другие. Но кто возьмется за такое? Эжен, Софи? Зачем им это? Ведь они здоровы. Я пришел к дому насквозь промокший. Хорошо, что, изучив изменчивую погоду предгорья, взамен холщовой сумки теперь я носил кожаный мешок с завязками, непроницаемый даже для сильного дождя. Увернувшись от Жаклин, пытающейся льняным кухонным полотенцем промокнуть мою шевелюру, я пошел к себе, во тьме пасмурного вечера сдвинул «Античность», учебник по французскому и гору тетрадей на край стола, освобождая место справочнику жестов. Затем, переодевшись, отправился на кухню отдать промокшую одежду на просушку и протянул Эжену вино. — Спасибо! — тот крякнул удовлетворенно. — Мы еще ту бутылку не выпили, что ты привез нам из Парижа, — заметила Жаклин с улыбкой. — Отложили до праздников, уж больно дорогое. — Эту не дам спрятать! — Эжен прижал бутылку к груди. — Давай-ка штопор и кружки! Пусть и Кристоф согреется. За окнами стало совсем темно, и косой дождь отчаянно стучал в стекло. Но уютный треск огня, шкворчание масла и шутливая перебранка влюбленных стариков заставили меня забыть о непогоде. Сладость крепленого вина ласкала язык и жаром растекалась по телу. Хороший вкус, зря чудак Мартен отказался от бутылки! — А что, Мартен совсем не пьет? — спросил я, прокручивая в руках грубую кружку. — Мартен? Какой еще Мартен? — захмелевший Эжен нахмурил седые брови. — Глухой, что ли? Летчик? — догадалась едва пригубившая вино Жаклин. — Я б так не сказала, — она покачала головой со вздохом. — Не пил он, видно, на службе — запрещали. А как вернулся в Сен-Клеман, решил все недопитое за годы в авиации враз вылакать! — Эжен расхохотался. — Не проходило и дня, чтобы он не был в пивнушке. И напивался в стельку. Пока не передрался со всеми и не разнес заведение. — Да, тяжко ему далась контузия и глухота, — вздохнула Жаклин. — Еще и отец умер, пока он воевал, а мать давно уж… — Тяжко! — Эжен сердито махнул на жену раскрытой ладонью, дескать, «Молчи, женщина!» — С тех пор он с фермы не выходит и квасит там, поди, в одиночку. Людей ненавидит! — он потряс руками над головой. — Будто мы виноваты в его судьбе! Всех ненавидит и избегает. Я знал, что это не так, но не стал спорить с пьяным дядькой. Давно заметил, как тянется Мартен к односельчанам, пытаясь сблизиться. Я часто видел его утром на площади перед кафе и булочной, где обычно встречались и останавливались посудачить знакомые. Мартен курил чуть в стороне, опершись локтями на ограду, и будто бы смотрел на восходящее из-за восточных гор солнце, но то и дело оборачивался на дымящую компанию фермеров рядом. За время, что я наблюдал за ним, нигде не видел с сигаретой — ни дома, ни за работой. Мартен курил только на площади и только для того, чтобы был повод оставаться среди людей — таких же мужчин с натруженными руками. Не понимать, о чем они смеются, ловить взгляды и сжиматься от мысли, что сам — причина для насмешек, но продолжать затягиваться и выпускать дым, подпитывая общее сизое облачко над головами. Я встретил Мартена там снова через пару дней, когда по просьбе Жаклин пошел за хлебом. Выйдя из булочной, поймал его взгляд украдкой. Помедлил, припоминая жесты, которые упрямо репетировал перед старинным настольным зеркалом, и показал, смущаясь: «Здравствуй!» Мартен округлил глаза, выпрямился, выбросил окурок и ответил потрясенно: «Здравствуй!» Я рассмеялся, как дитя радуясь успеху, и постарался вспомнить что-нибудь еще. «Лететь» — я приподнял бровь с вопросом. И Мартен, усмехнувшись, сделал незнакомый жест, затем сунул руки в карманы плаща и ушел, раз оглянувшись с улыбкой. Я повторял его движение до самого дома, стараясь не забыть, а в комнате открыл словарь и долго листал серые страницы. «Завтра» — вот был его ответ.