Обретая крылья

Конечно, я пришел. Прибежал, когда несмело выглядывающее из-за гор солнце еще не разогнало утренний туман из ложбин и не просушило росу. Мартен был в поле, он заметил меня издали и помахал, не поднимаясь с перевернутого ведра. Я сидел, неуютно ерзая промокшим задом по сырой траве, и трепал прилегшую рядом овчарку, наблюдая, как он доит коз. Потом ходил по пятам, зябко спрятав руки в карманах брюк, пока Мартен переносил молоко в сарай на заднем дворе и сливал в чан, в котором квасил свой дрянной, по мнению Эжена, сыр. Я не удержался и незаметно отломил кусочек от раскрошившейся половины головки, лежащей на полотняной салфетке у окна, — вкус и правда был так себе. Пока я преследовал Мартена, он несколько раз оборачивался, хмуря брови и недоуменно пожимая плечами, но что мне было делать, если, сгорая от нетерпения, я явился слишком рано? Наконец, Мартен остановился посреди двора так неожиданно, что я врезался в его спину, и буркнул: — Побудь здесь, — и подтолкнул к приоткрытой двери мастерской. Я нехотя вошел в пыльное помещение и уже хотел развлечь себя досмотром содержимого комода, но не успел коснуться ящика, как появился Мартен. Вздрогнув, я резко обернулся и прижался поясницей к комоду, пряча позади руки, идиотской позой выдавая свои шпионские намерения с головой. Мартен усмехнулся, оставил на верстаке кружку с молоком и завернутый в бумагу ломоть свежего хлеба с сыром и снова исчез. Я не был голоден, накормленный Жаклин, но молоко оказалось вкусным. Не меньше часа я от скуки разглядывал инструменты, клацал щипцами, зажимал ими нос и корчил рожи перед оплетенным паутиной стеклом старого серванта, набитого книгами, которые манили меня, но, застигнутый врасплох, теперь я опасался их потрогать и предательски нарушить ровный слой пыли на корешках. Когда Мартен вернулся, я, измаявшись, уже полулежал на полу, опершись плечом на комод и скрестив слишком длинные для тесного помещения ноги, и читал свежий номер «Технологического журнала», не понимая в нем ровным счетом ничего, — несмотря на то, что текст был очевидно на французском, даже мертвая латынь показалась бы мне привычнее и яснее. Мартен склонился надо мной и показал незнакомый жест. Еще один новый язык на мою голову! Я торопливо притянул брошенную сумку и вытащил словарь. Искать в книге жесты было испытанием — слова располагались по алфавиту, но пересмотреть тысячи рисунков, стараясь не забыть за это время увиденный жест, казалось невыполнимым. Я поднял на Мартена жалобный взгляд, давая понять, что он мог бы оценить мои усилия и хоть немного помочь. «Какое это слово?» — сверяясь со словарем, неуверенно показал я ему и протянул книгу. Мартен перелистал страницы, характерно смачивая палец языком, затем указал на строчку: «Пойдем» — и повторил жест. Я кивнул и тоже повторил, чтобы запомнить. Он улыбнулся и вышел на залитый солнцем двор. Готовый парус, обтянутый полосатой тканью, лежал на прежнем месте. В конструкции добавилась новая деталь — перекладина вроде ручки или руля, соединенная с основной рамой длинными ножками, отчего крыло стало еще более громоздким и неудобным для переноски в одиночку. Не сговариваясь, мы одновременно подхватили его за концы и потащили к калитке. Пока я чесал за ухом собаку, Мартен привел коня и принес сложенную в мешок подвесную систему. На прежнем месте — пологом травянистом склоне недалеко от фермы — он разложил подвесы на земле и стал закреплять на раме, зачем-то показывая мне детали и называя каждую: стропы, карабин, расчековка… Он говорил очень тихо, не понимая, что крепкий ветер, свистящий в ушах, заглушает его голос, — говорил как будто для себя, не глядя в мою сторону, хмурясь и сосредоточенно покусывая край губы. Когда все было готово, Мартен прервал свою необычайно длинную речь и показал незнакомый жест с вопросом. — А? — опомнился я. Я давно не слушал его, засмотревшись на стремительный бег белых с сиреневым краем облаков. Мартен доброжелательно хмыкнул и открыл книгу, быстро отыскав нужную картинку: «Ты понял?» — он кивнул на закрепленную на крыле подвесную систему. Я смущенно хохотнул, перехватил словарь и, полистав страницы, ответил: «Мне надо будет посмотреть еще раз». Мартен хлопнул меня по плечу, поднимаясь, затем влез в подвес, застегнул ремни и указал вперед. — Бежать. Надо быстро бежать, — он будто учил меня или просто объяснял свои действия. Мартен бросил на меня быстрый взгляд, удерживая дергающийся на порывах парус, внезапно сорвался с места и побежал по склону под лай устремившейся за ним собаки. Я невольно сделал пару шагов следом и застыл, завороженно глядя, как ветер подхватывает его и приподнимает над землей. Мартен вцепился в перекладину перед собой, и, как видно, это усовершенствование сделало парус более устойчивым — тот двигался прямо, не заваливаясь, и взлетал выше. Я вскрикнул, когда Мартен упал на землю, но, судя по тому, как резво он поднялся на ноги вновь, и по неповрежденному парусу, приземление в этот раз прошло удачно. Мартен вернулся на склон и снова побежал вниз. Он делал попытку за попыткой, поднимался на метр-другой над землей, падал и пробовал опять. Пока не выдохся, что было ясно по тяжелому дыханию и взмокшим, закрутившимся надо лбом в кольца волосам. — Надо бежать быстрее, — сказал он, упершись руками в колени. — Но он тяжелый! Мартен указал большим пальцем за спину, а затем сделал жест, значение которого я уже запомнил: «Помоги мне». Я с готовностью поднял задний край крыла, и мы побежали вдвоем. Несмотря на то, что Мартен носился по горе не меньше часа, я с трудом догонял его, и готов был уже рухнуть, задыхаясь, когда парус внезапно вырвался, сбивая меня с ног, и взмыл в воздух. Я упал на задницу и распахнул от изумления глаза, рот и пальцы расставленных рук — он летел! По-настоящему летел! Я пришел в себя спустя пару минут и бросился следом за парящим над холмом полосатым треугольником с болтающимся на нем человечком. Мартен спустился плавно, кружась, подобно осенним листам, что уже срывались с берез в долине, приземлился на согнутые ноги, с моей помощью выбрался из строп норовящего улететь в Швейцарию крыла и упал на спину, раскинув руки. Он был так потрясен, что казалось, не дышал. Застывший взгляд устремился в бесконечную высь, и в светлых глазах, как в зеркале, отразились торопливые облака. Я лег рядом и вдохнул небо полной грудью, осознавая, что с тех пор мечта о полетах стала и моей мечтой. Мы не сразу разошлись по домам. Мартен сел, скрестив ноги, и достал из полотняного мешка с завязками хлеб и армейскую фляжку, сделал несколько жадных глотков и протянул мне. Я отпил немного теплой воды и тоже вытащил прихваченный с собой бутерброд с крошащимся сыром, который теперь, после беготни на свежем горном воздухе показался мне куда вкуснее. Мартен заметил край книги о жестовом языке, выпавшей из моей сумки, и попросил взглядом. Он пролистал ее заинтересованно, потом передал мне, раскрытую на странице с алфавитом. — Как твое имя? — спросил он. — Имя? — и кивнул на книгу. Черт, а я ведь так и не представился ему! В примечаниях к словарю я прочитал, что имена собственные следует показывать по буквам, чего и хотел от меня Мартен. Я стал старательно изгибать пальцы, то и дело сверяясь с алфавитом, знак за знаком выписывая в воздухе свое имя: Кристоф Марсо. О галлы, исказившие латынь, зачем же столько лишних букв! — к середине фамилии я порядком утомился. Мартен пересел ближе и заглядывал мне через плечо. Как видно, не используя жестовый язык в обиходе, он и сам владел им слабо. Когда я закончил, Мартен усмехнулся и показал: «Очень много!», а затем заговорил: — В Париже я ходил в группу к таким же оглохшим, — он старался дублировать слова жестами, напряженно морща лоб, будто припоминая. — Там учили называть человека одним жестом, не по буквам — так, как он сам себя назовет. Придумай себе знак, выбери любое слово, какое тебе подойдет, прозвище. Я задумался, листая страницы. Ничего не откликалось, все казалось глупым или пафосным. Наконец, раскрасневшись от смущения, я показал ему: «Я не могу. Ты» — и толкнул в руки раскрытый словарь. Мартен вздохнул и углубился в книгу. Интересно, какое прозвище он даст мне? Вспомнились словечки, какими меня звали с детства. «Малыш» — вряд ли. Я мельком глянул на Мартена. Он был крупнее меня в кости, но я — немного выше. «Обезьянка» — я хмыкнул с досадой, вспомнив невинную дразнилку, что получал от близких за живую мимику. Интересно, Мартен тоже заметил это? Он поднял взгляд и сделал жест, мне незнакомый. Ткнул пальцем в картинку и развернул ко мне. «Друг» — отныне было мое имя.

***

С тех пор я приходил к Мартену почти ежедневно. Не так рано — после обеда, когда Эжен, утомленный утренней возней с молоком, ложился спать, а Жаклин хлопотала на кухне, громыхая грязной посудой. В начале осени полуденное солнце было особенно жарким, словно старалось раскалить скалы за недолгий день так, чтобы тепла от остывающих камней хватило на всю ночь. Я шел по усыхающим лугам, по желтеющим перелескам, кружился, подбрасывая свежую палую листву в ярко-голубое небо, стараясь запомнить каждый миг, каждую секунду до неминуемого увядания и долгой альпийской зимы. А потом таскал тяжелый парус и носился по пригоркам, отпуская Мартена в воздух. Мне нравилось смотреть за ним со склона, вздрагивать, когда порыв ветра подхватывал крыло и резко изменял курс, радоваться, когда тот приземлялся, мягко спланировав на землю. Но как же мне хотелось самому оказаться там, полетать над лесами и ущельями! Однажды, осмелившись, я попросил Мартена позволить мне попробовать. Сначала он нахмурился, сделав вид, что не понимает меня, — я изучил уже его уловки. А затем внезапным движением толкнул в грудь так, что я повалился и кувыркнулся по склону. Я вскочил, задыхаясь от возмущения, не зная, что мне сделать: ударить его в ответ или расплакаться. — Ты слабый, — спокойно сказал Мартен, не обращая внимания на мои стиснутые до дрожи кулаки. — Плохо бегаешь, задыхаешься. Ты слаб для «дельты» — ею сложно управлять. Только теперь я понял, зачем он опрокинул меня — чтоб показать мою несостоятельность? Ну да, я был слабее Мартена, с этим не поспоришь. Но я и младше был едва ли не в два раза! Я не прошел войну, я не был в армии, не рубил дров, не косил сена и вовсе никогда не собирался держать в руках что-либо тяжелее карандаша. Я был сын консула и будущий юрист. Воображение нарисовало мое худое бледное лицо под седовласым париком судьи. «Я могу…» — я не припомнил с ходу жеста о физкультуре и подергал согнутыми руками перед грудью, изображая не то бег, не то боксирование. Мартен пожал плечом с усмешкой, внезапно хлопнул по спине, крикнул в голос: — Догоняй! — и рванул с места. Ему бы на Олимпиаду! — ворчал я про себя, хватаясь за мигом заболевший бок и задыхаясь. Как долго Мартен, должно быть, готовился к полетам — такую форму не обрести за пару тренировок. Мне тоже предстоял этот мучительный, но важный путь. Я начал бегать утром по росе — сначала по долине, затем, как наставлял меня Мартен, — по пологим склонам. Вместе с ним я отжимался, приседал и скручивался на земле. — Пятьдесят раз! — приказывал Мартен, сам выполнял свой план за минуту, а после сидел на корточках, покусывая соломинку, и с насмешкой наблюдал, как я кряхчу и падаю на спину, и снова поднимаю себя чуть ли не за волосы. О тренировках я никому не рассказал, как и о том, насколько захватила меня идея подняться в воздух на полосатой «дельте». Но гордость от округлившихся плеч и налившихся силой мышц, которыми я любовался перед зеркалом в темных сенях, купаясь после в корыте, переполняла меня. Раздираемый желанием покрасоваться, я начал приглашать Софи прогуляться по вечернему Сен-Клеману. Я ощущал себя мужчиной — не юнцом, и мне казалось, отношение Софи тоже менялось. Она уже не поправляла мне одежду и не отряхивала, усмехаясь, незримый сор с моих волос — напротив. Слушала каждое слово, не сводила глаз, казалось, я по-настоящему ей нравлюсь. И это, разумеется, мне льстило и придавало уверенность в себе. Однажды я позвал ее в кафе — так называл хозяин, тощий Жак, свою пивнушку. Я быстро захмелел и, видя, как впечатляет девушку привычная мне расточительность, едва справлялся с желанием сорить отцовскими деньгами, которые даже не имел возможности потратить в этом захолустье, и угощать, взмахивая ладонью напоказ, всех выпивох, поднявших головы от своих кружек. Софи посмеивалась, стреляя взглядом по сторонам, и смущенно поправляла прядь. В каждом ее жесте, в позе, в том, как кокетливо она снимала языком с ложки крем-брюле — единственный десерт, что смог нам предложить хозяин, — я видел подтверждение, что наши желания взаимны. Расплатившись, я не отвел Софи домой — увлек за собой к амбару Эжена. Дядькино поле тонуло в вечерней дымке — туман стекал с сиреневых предгорий и опутывал колени, каждую соломинку покрывая влагой. Мы побежали, смеясь и стряхивая росу руками, забрались на второй этаж амбара и сели рядом на наброшенное сено. В окне горел закат. Солнце катилось за вершины, и вот уже весь диск исчез, и лишь кровавый отблеск в синем небе напоминал о нем. Когда в гаснущей заре зажглась первая звезда, Софи зябко пожала плечами — с заходом солнца сразу опускался холод. Я притянул ее поближе, накинул на спину свой пиджак и обнял. Софи прильнула, согнула колени, невзначай коснувшись моих ног. Я осмелел и положил ладонь ей на бедро, проникнув глубоко под подол ситцевого платья, вытянул губы, собираясь поцеловать. И отлетел, оглушенный звонкой оплеухой. — Ты что?! — я вытаращил глаза, ошеломленный, и ухватился за щеку. — А ты? Софи вскочила на ноги, глаза ее сверкали и наполнялись слезами. — Да что я сделал? — Что сделал? Ты затащил меня сюда, как шлюху? — голос ее срывался от обиды. — Ты думаешь, раз ты такой… — Какой? — Такой! — она обвела меня руками, резко выдохнув. — Но ты такой же, как другие. Ничем не лучше, — Софи опустила глаза, наморщив лоб болезненно. — Какая же я дура! Я не успел даже понять, что же случилось, как Софи уже появилась в поле за амбаром и побежала прочь, на ходу сбросив в белый лоскут тумана мой пиджак. Немного посидев, я тоже спустился, отыскал пиджак и медленно пошел домой, надеясь, что горящая после удара щека потухнет к тому времени, как я открою дверь. Я встретил Софи утром в лавке. Она не отводила взгляд — напротив, смотрела с вызовом и злостью. Я отошел, купив крупы для кухни, когда услышал насмешливый вопрос соседки за спиной: — Ну что, Софи, теперь-то тебя позвали замуж? Неужто в Париж?! — Что за чушь, Элен! Не оборачиваясь, я по тону понял, как нервно сжаты зубы Софи. Поспешно вышел, но за выходом прижался к косяку, прислушиваясь. — Разве ты не встречаешься с внуком Эжена? — Конечно, нет. Я с сопляками не встречаюсь, ты же знаешь. К тому же он связался с глухим Мартеном — это плохой знак. Должно быть, такой же чокнутый. Знала бы ты, что они делают! Не выдержав, я заглянул за угол, выдавая себя. Софи красноречиво крутила пальцем у виска, глядя на меня поверх плеча подруги. — Что же? — Элен едва не подскочила, и по звенящим ноткам в ее голосе мне стало очевидно: слухи достигнут всех концов деревни раньше, чем я вернусь домой. Эжен встречал меня в дверях, сложив руки на груди. Каменное выражение его лица и догорающая сигарета в углу рта не предвещали ничего хорошего. — Ты что задумал, паршивец? — он сплюнул окурок вместе с руганью. — О чем ты? Ничего я не задумал. — Мартен безумен! — взревел дядька. — Если он готов убиться — его право! Но ты… Я увернулся от затрещины, но новый подзатыльник все же настиг меня. Эжен вывалился из дома, оттесняя меня во двор, и за его спиной я увидел Жаклин, нервно сминающую полотенце. — Отец отправил тебя сюда на мою голову! — кричал Эжен, размахивая кулаком. — Я согласился, но отвечать за твою смерть я не хочу! Немедленно напишу матери, и ты отправишься ей нервы трепать! Ишь чего захотел! А вся эта дурь от скуки! Бесполезный щеголь, лентяй! Эжен преследовал меня, тыча пальцем в грудь. — Не надо, — не сразу я решился пролепетать, — не пиши маме! — Ты хоть соображаешь, что с родителями будет, если ты убьешься? — Эжен понизил голос, и за его спиной отчаянно закивала Жаклин. — Знаешь ли ты, каково это — похоронить сына? По старому лицу Эжена пробежала тень. Я знал, что дядькин сын погиб на фронте. Хоть он и был почти ровесник моего отца и жил отдельно от Эжена много лет, тот говорил о его смерти так, будто потерял дитя. — Я не собираюсь убиваться, дядя, с чего ты взял! — воскликнул я. — Я только помогаю Мартену принести парус на гору. Это не опасно! — Хватит! — отрезал он. — Решено! Ты мне не нужен тут, собирайся! Эжен отмахнулся и пошел к дому. — Эжен, прошу! — взмолился я, чувствуя, как мечта ускользает, не успев окрепнуть. — Я не бесполезный, я… — Я дернул его за руку, чтобы остановить, и Эжен, пошатнувшись, ухватился за косяк двери. Он был стар, как ни бодрился. — Я стану помогать тебе. В хозяйстве, с молоком. Скажи, что делать! Прошу, не выгоняй. Эжен помедлил, смерил взглядом. — Так дорога́ стала тебе моя деревня? А поначалу нос кривил! — он усмехнулся и похлопал по спине. — Поклянись, что не полезешь в эту штуку. И не думай, что сумеешь от меня скрыть! Тотчас сядешь в поезд. Да уж куда там — скрыть! У этих гор глаза повсюду. Я оглянулся невольно на загорающиеся в вечерних окнах огни и выдохнул: — Клянусь.