Boulevard of broken hearts

      Чимин сам не свой, начиная с этой встречи выпускников, которая изначально не сулила ничего хорошего. Но Чимин молчал, ничего Мингю не говорил, чтобы не выглядеть так, будто он внезапно хочет слиться после того, как уже согласился. Ему не страшно показать свою слабость или трусость перед Мингю, но это были совсем не те чувства. А теперь он понятия не имеет, как справиться с теми, что поднялись с самого дна, выбравшись из-под завалов всех воспоминаний. А ещё с тем, что он неожиданно узнал в этот злополучный вечер. Чонгук потерял память после аварии… Он совсем ничего не помнит? Не помнит Чимина? Не смог узнать его, когда увидел? И логически Чимин может себе объяснить этим поведение Чонгука и его неуместные вопросы, словно они и правда друг другу чужие люди. Но принять это всё так же сложно, как и было увидеть Чонгука впервые за пять лет…       Мингю пытался как-то исправить ситуацию, но и так было понятно, что уже никакого мороженого и прогулки по набережной не будет. Они молча поехали домой. Мингю старался быть рядом, но не давить. Проявлял привычную заботу, но в какой-то момент Чимин не выдержал и попросил дать ему время. Ему сложно справиться с этим внутренним потрясением, а потому он не может функционировать, как обычно, отвлечься так быстро и легко и ответить Мингю заслуженным вниманием в ответ на все его действия и заботу. И Мингю согласился, снова принимая ситуацию такой, какая есть, не став Чимина лишний раз тревожить; выполнив его просьбу и оставив Чимина одного, дав ему так необходимое время.       Чимин не спит всю ночь, даже не ложился в кровать. Сидит в кромешной темноте в гостиной на диване, поджав под себя обе ноги, и смотрит в незашторенное окно. В квартире оглушающая, давящая тишина, и только стрелки часов противно тикают, словно отсчитывают секунды до чего-то неизбежного. И Чимин бы предпочёл, чтобы это была смерть… Хотел бы всё-таки умереть, ещё тогда, в той аварии, чтобы ничего этого не проживать. Не испытывать всех этих раздирающих чувств и ядовитых, жалящих так больно эмоций. Не взращивать на протяжении стольких лет в себе ненависть к тому, кого любил всей душой; кому отдал не только своё тело, но и добровольно вложил в руки своё трепещущее от любви сердце. Чимину казалось, что сейчас в нём уже не осталось даже ненависти к Чонгуку; что любые чувства иссякли, выгорели дотла, осев пеплом на дне души.       Но стоило ему увидеть Чонгука вновь, живого, настоящего, как внутри поднялся целый ураган. И, быть может, было бы лучше высказать всё Чонгуку прямо там, на месте, и забыть об этом всём наконец, как о самом настоящем кошмаре, который приключился с Чимином, увы, наяву. Но после услышанного Чимин уже просто не видит в этом смысла. Какой толк винить человека в том, чего он даже не помнит? Это не принесёт Чимину облегчения, потому что не возымеет должного эффекта. А мстить Чимин не умеет. Если бы мог, уже бы давно это сделал. Вместо этого он попытался и пытается до сих пор жить дальше. И ведь получалось же. Хреново, но получалось. А что делать теперь? Как отныне жить дальше, не думая и не вспоминая Чонгука, который, если верить ему на слово, ничего не помнит, а это объясняет и то, почему Чимин его так и не увидел после той аварии. Почему Чонгук бросил его вот так, когда Чимин отчаянно больше всего в нём нуждался, в его поддержке, в его любви… От которой уже ничего не осталось, потому что для Чонгука её будто и не существовало.       Все эти мысли разрывают не только голову, но и душу. Тотальная несправедливость. Столько лет Чимин хранил обиду, в которой уже даже нет смысла… Только себе хуже делал. Надо было забыть и жить, как Чонгук, не заботясь ни о чём, словно бы и не было ничего. Но ведь не смог. Пытался, но не вышло. Поэтому Чимин методично уничтожал себя изнутри, трансформируя любовь в ненависть. И был уверен, что у него хоть это получится, но, кажется, и тут проебался…       Чимин едва замечает, что уже светает, несмотря на то что он всё это время пялился в окно. Восход солнца тонкой полоской окрашивает небо в желтовато-оранжевый, но Чимин даже не реагирует на этот яркий отблеск. Он всё ещё поглощён всеми этими мыслями и переживаниями, настигнувшими его внезапно и так не вовремя. Хотя это спорно: к такому он никогда бы не был готов, даже если бы врал всем вокруг об обратном и упрямо верил в то, что его больше ничего не сломает. Было бы что ломать, когда уже давно не только его тело разбито вдребезги.       И Чимин пропускает момент, когда просыпается Мингю. Первым делом тот, не обнаружив Чимина в постели, идёт на его поиски. Сонный выходит из спальни сразу в гостиную, потому что особо не разгонишься в этой квадратуре и планировке — долго искать не пришлось бы. И видит Чимина, сидящего на диване и обнимающего свои ноги, положив подбородок на колени.       — Малыш… — хрипловато ото сна произносит Мингю. — Ты давно проснулся? — уточняет, предполагая положительный ответ. Не допускает сходу того, что Чимин и не ложился вовсе.       Мингю идёт к дивану, чтобы сесть рядом с Чимином и проверить его состояние. Чимин же реагирует вовсе не на слова или чужой голос, а на омерзительный скрип половиц, от которого буквально вздрагивает, выдёргиваемый из омута мыслей. Резко поворачивает голову к Мингю, который уже сел с ним рядом, и глядит на него мутным, расфокусированным взглядом.       — Ты в порядке? — с беспокойством уточняет Мингю, укладывая ладонь на затылок Чимина и начиная мягко и осторожно поглаживать. Видит, что тот будто дезориентирован, и Мингю не знает, чем помочь, а хочется… Как, впрочем, и всегда.       А Чимин и слова выдавить не может. Голосовые связки будто внезапно атрофировались, во рту неприятная вязкость. Хочется пить. О чём Чимин и просит Мингю вместо ответа на все его вопросы. И тот послушно встаёт и уходит на кухню, чтобы налить Чимину стакан воды. Может, ему таблетки какие нужны? Мингю сглупил и не спросил сразу. А вдруг у Чимина что-то болит?!       Болит, да, вот только ни таблетки, ни, к сожалению, Мингю ему с этой болью не помогут, увы.       — Держи, — говорит тот, протягивая Чимину стакан, и садится снова рядом.       Чимин делает несколько жадных глотков, прикрыв глаза. Отдаёт стакан Мингю, который тот ставит на журнальный столик перед диваном.       — Который час? — снова не дав Мингю никаких ответов, спрашивает Чимин.       — Около восьми, — отвечает Мингю. — Мне на работу надо. Сегодня пациент, — напоминает он Чимину, если вдруг тот забыл. И тот забыл. Но виду не подаёт. Кивает только положительно, соглашаясь.       Уже почти восемь. Чимин совершенно потерялся во времени и в пространстве, кажется, тоже. Потому что будто не ощущает себя в своём теле, словно оно чужое. Пальцы рук почти онемевшие, стопы ледяные. Смахивает на живого трупа.       — Чимин, я могу перенести запись… — начинает Мингю, но Чимин его тут же обрывает:       — Нет, не надо. Со мной всё в порядке, — снова лжёт. — Просто задумался и потерялся во времени, — давит кривую улыбку. — Не отказывай пациентам из-за меня. Ты им нужен, — отговаривает Чимин. Он правда не хочет, чтобы кто-то из-за него лишался необходимой терапии. К Мингю на приём здоровые и счастливые люди не попадают. Им правда нужна его помощь.       — Ты точно в порядке? Ты хоть спал? — не унимается Мингю. Ему не сложно отменить утреннего пациента и перенести его на вечер или на другой день, там ничего сверхсерьёзного, а болевой синдром у них уже получилось купировать, осталось только закрепить эффект.       — Точно, — снова через силу улыбается Чимин и даже протягивает к Мингю ладонь, чтобы коснуться его волос своими прохладными пальцами и погладить. Дать немного той нежности, которой Мингю заслуживает. Чимину хочется убедить его, что с ним всё в порядке, а даже если и нет, то он справится. Но вопрос о сне намеренно игнорирует. Не хочется снова врать, а если скажет правду, Мингю точно останется дома. А Чимин, честно говоря, этого не хочет.       — Хорошо, — в итоге соглашается Мингю, уступая Чимину, как и всегда. — Может, пойдёшь поспишь? Тебе завтра на работу… — предлагает осторожно Мингю, словно одно неверное слово и случится что-то непоправимое.       И в этот раз Чимин соглашается. Больше для того, чтобы Мингю не сильно беспокоился и спокойно ушёл на свою работу. Обычно Чимин готовит им завтрак в рабочие дни, но, когда у них не совпадает график, Мингю вполне в состоянии приготовить еду и обслужить себя сам — не бытовой инвалид, слава Богу. И это один из многих плюсов Мингю, поэтому кто-то смело скажет, что Чимину повезло найти такого партнёра. И Чимин даже спорить с этим утверждением не будет.       Он встаёт наконец с дивана, опустив босые и ледяные стопы на пол. Не чувствует никакого контраста температур. Клюёт Мингю в щёку, когда тот поднимается следом. Они вместе идут в сторону спальни, но Мингю сворачивает в ванную. Чимин садится на кровать, понимая, что спать всё равно не хочет, но всё-таки ложится, опустившись затылком на подушку. Поворачивается на бок, лицом к прикроватной тумбочке, где сиротливо лежит его телефон. Смотрит на него долгих секунд десять, прежде чем тот внезапно вибрирует три раза подряд.

***

      — Ты совсем глупая?! — как сквозь толщу воды, едва слышит Чонгук неясные женские голоса. Он различает слова, но смысл их будто ему не доступен. Кто-то ругается, разговаривая на повышенных тонах, и Чонгук никак не идентифицирует этих женщин. — Зачем ты его туда потащила?! Зачем?! Господи, почему ты такая глупая, Сохи! — сокрушается женщина, и с огромным запозданием Чонгук понимает наконец, что это его мать.       Он медленно приоткрывает тяжёлые веки. Взгляд расплывается, а потом глаза сами собой вновь закрываются. Хочется спать. Но Чонгук борется с этим состоянием, потому что знает, что эта слабость — нездоровая. Значит, он снова отключился и потерял сознание. Восстановить бы, что последнее он помнит…       — Не кричи, — слабо ворочая языком, просит он едва не шёпотом, но его слышат, потому что мама тут же умолкает. Кто-то присаживается рядом, гладит его прохладной рукой по лбу, по волосам. Это приятно, и Чонгук позволяет себе несколько секунд насладиться этой лаской, прежде чем предпринимает ещё одну попытку включиться.       В этот раз она более успешная, туман в голове и перед глазами рассеивается, и мама помогает ему привстать, опустив его лопатками на подушку, которую тут же подкладывает под его спину. Чонгук упирается затылком в мягкое изголовье и понимает, что он дома, у себя в спальне. Смотрит на маму, глядящую на него с тревогой и беспокойством, потом переводит взгляд на Сохи, которая стоит в изножье его кровати с видом провинившейся собаки, сжавшись и нервно сцепив ладони между собой.       — Как ты, сынок? — спрашивает мама, продолжая гладить Чонгука по волосам.       — Долго я был в отключке? — отвечает он вопросом на вопрос, потому что это волнует его намного больше. Машинально трогает голову, проверяя, цела та или нет. Чем хреновы обмороки, так это ударами головы об пол или другие предметы, а это чревато последствиями, которых Чонгук старательно избегает.       — Минут семь, — отвечает Сохи неловко, теребя край короткой юбки. Она в той же одежде, в какой была на встрече. Чонгук смотрит в окно. На улице темно. Как давно он вернулся домой? И почему Сохи здесь? И мама? И где его жена? Ещё кутит со своим охранником? Лучше бы она задержалась с ним подольше.       — Что-то случилось? — спрашивает Чонгук у мамы, не зная, вызвала её Сохи или та приехала сама.       — Ничего, — поджимает губы мама и бросает ещё один гневный взгляд на дочь, которая тут же опускает глаза в пол. — Я знала, что ты сегодня дома, поэтому захотела приехать тебя навестить, а тут… — Осуждающе качает головой. — Где невестка? Двенадцатый час ночи, почему её всё ещё нет?       — Она с подругами, — врёт Чонгук, который прекрасно знает, что Саран с подругами встречалась ещё днём, а вечером у неё тайное свидание с её любовником. Но маме ни к чему об этом знать: это касается только его и Саран. И Чонгук был тем, кто не только эту тему поднял, но и предложил этот аморальный и неприемлемый с точки зрения большинства вариант решения проблемы, который устроил их обоих. Потому что пока свои супружеские обязанности Чонгук выполнять не может. Да и не стремится. От Саран ему хочется всеми способами отстраниться и держаться подальше, как физически, так и ментально, так что у него не возникает ни малейшего стремления с ней сблизиться, тем более разделить постель. Уверен, с удовлетворением её потребностей прекрасно справляется мужчина, которого Саран выбрала сама и которому платит деньги за исполнение всех своих капризов и желаний, а ещё за молчание. Чонгук в этом всём участвовать не хочет ни в каком виде.       — С подругами! — Мама готова разразиться гневной тирадой уже в сторону Саран, успев как следует отчитать дочь, и встаёт с кровати. — Я ей позвоню, чтобы приехала немедленно и позаботилась о тебе. С подругами своими потом будет развлекаться. А ты, — она строго смотрит на притихшую Сохи, — иди смой с себя этот ужасный макияж и протрезвей. И от брата не отходи, поняла?       Сохи только молча кивает, поджав губы и так и не подняв глаза. Мама уходит, уже на ходу набирая номер Саран, собираясь с невесткой поговорить лично, без Чонгука, который вечно её защищает и выгораживает. Она закрывает дверь за собой, и брат с сестрой остаются одни.       — Прости, — сразу говорит Сохи, пристыженно посмотрев на Чонгука.       — Что было до того, как я отключился? — Чонгук пытается заполнить очередные пробелы.       — Мы… говорили, — осторожно произносит сестра и, робко прокравшись ближе, присаживается на краешек кровати там, где до этого сидела мама. Убирает светлые волосы с лица Чонгука, приглаживает, чувствует неровности рубцов под ними, но не акцентирует на этом своё внимание, потому что её больше волнует состояние брата. — Уже порядок? Николаса не надо вызывать?       — Не нужно его беспокоить на ночь глядя, — отказывается от вызова своего личного врача Чонгук, потому что он в самом деле в порядке. Такие кризы случаются, но обычно проходят быстро и бесследно. Хотя не совсем. Порой уходит достаточно много времени, прежде чем получается восстановить воспоминания до отключки. Чонгук помнит, как они с сестрой, приехав на такси, зашли к нему домой и пошли в гостиную. А дальше — ничего. — О чём мы говорили?       — Давай не сегодня? — просит Сохи почти умоляюще. — Из-за этой темы всё и случилось, давай поговорим об этом потом, ладно? Я не хочу, чтобы тебе снова было плохо, ты и так выглядишь бледным и слабым.       Чонгук вздыхает и закрывает глаза. Пристрелил бы его уже кто-нибудь из жалости.       Но вместо этого он произносит:       — Оставайся здесь. Я завтра тебя отвезу домой.       — Я могу лечь с тобой? — совсем робко спрашивает Сохи, потому что ей в двадцать шесть вроде как не положено со своим старшим братом в одной постели спать.       Но ни для кого из них в этом нет никакой проблемы, поэтому Чонгук без раздумий соглашается. Разрешает Сохи взять из своего шкафа любые сменные вещи, какие ей приглянутся: одалживать одежду Саран, которая ей подходит больше, Сохи всегда отказывается наотрез. По причинам, которых Чонгук не знает, а может, не помнит, Сохи с его женой не ладят, выдерживая почтительную дистанцию и ограничиваясь дежурными фразами при вынужденном общении. Чонгуку бы так…       Мама возвращается. По-деловому сообщает, что Саран уже в пути. Слышит, что Сохи в ванной, выполняет её указания по приведению себя в божеский вид, и говорит, что не будет Чонгука ещё больше утомлять своим присутствием и разговорами. Обещает приехать его навестить завтра. Целует в лоб горячими и сухими губами, и Чонгук вдыхает приятный запах её парфюма, который ему всегда нравился.       — Отдыхай, — произносит она ласково, в последний раз погладив его по голове, и уходит, погасив основное освещение, оставив гореть только вечернюю точечную подсветку по периметру.       Чонгук ждёт возвращения Сохи. Думал снова попытаться её вывести на разговор, но видит, какая она уставшая, ещё и зарёванная. Не спрашивает, почему она в ванной плакала, чтобы никто не увидел и не услышал, и просто молча откидывает одеяло, приглашая к себе под бок. Сохи тут же ныряет к нему в кровать, льнёт к нему ближе и затихает трогательно, уткнувшись шмыгающим носом в его плечо.       — Прости, — снова бормочет она. — Это всё из-за меня… это всё из-за меня, — шепчет надрывно, и Чонгук понимает, что речь о чём-то большем, чем его обморок, который окончательно испортил этот вечер. Если бы он мог контролировать такие вещи…       — Тш-ш-ш, — он просовывает руку под голову сестры, притягивая её ближе и обнимая. Она придвигается сама, прижавшись щекой к его груди, и комкает в пальцах край одеяла, натянув его к лицу. — Всё нормально, всё уже позади… Спи.       — А Саран? — тихо спрашивает Сохи. — Она скоро приедет…       — Поговорю с ней утром. Спи, — повторяет Чонгук и дважды щёлкает пальцами свободной руки — звуковой сигнал улавливает система контроля и полностью гасит освещение в комнате.       Мама приоткрыла окно, чтобы впустить в спальню больше свежего воздуха, и вместо привычной гробовой тишины из-за звукоизоляционного стеклопакета Чонгук слышит такое приятное пение цикад на улице. Целует Сохи в поникшую макушку, на что та в ответ ластится щекой к его груди, и сам закрывает глаза. Ему есть, о чём подумать, но утро вечера мудренее. Так что Чонгук старается поспать, и ему сильно помогают в этом таблетки, которые мама дала ему выпить перед своим уходом. Его отключает так же быстро, как если бы кто-то нажал переключатель и погасил свет в его голове. Раньше проваливаться в эту тёмную и безмолвную бездну было страшно, а теперь Чонгук ныряет туда легко и охотно. С крошечной, тлеющей надеждой, что в этот раз на утро он всё-таки не проснётся.       Но он неизбежно просыпается. Уже один, в своей постели, как и всегда. Воспоминания вчерашнего дня, как кусочки пазла, одно за другим возвращаются по своим местам. И Чонгук вспоминает их вчерашний с Сохи разговор так, будто и не забывал его.       Значит, он и этот Пак Чимин были близки, как сказала Сохи. Их многое связывало, и разрыв этих отношений был для Чимина очень болезненным. Сохи не знала, что Чимин придёт на встречу, потому что, получив в первый раз приглашение, он вежливо отказался, но, видимо, передумал. Если бы она знала, что Чимин там будет, то не стала бы приглашать туда Чонгука, чтобы им не пришлось встречаться. И если Чонгука это вряд ли бы как-то тронуло, ведь он Чимина не помнит, то вот реакция Чимина могла быть какой угодно. Он ведь не знал о том, что Чонгук потерял память. И все эти пять лет думал, что тот Чонгук специально оборвал все связи. Чимин назвал его сволочью. И Чонгук не может с этим не согласиться: он бы считал так же, если бы был на месте Чимина. Но у Чонгука, очевидно, не было возможности попрощаться: после той аварии он долго находился в коме, а когда врачам чудом удалось откачать его, выяснилось, что он полностью недееспособен. Никто даже не давал положительных прогнозов, что хоть какие-то когнитивные способности восстановятся, не говоря уже о памяти. Но Чонгук быстро пошёл на поправку. Кажется, кто-то даже успел защитить на его случае диссертацию по работе головного мозга.       Но этот путь не был лёгким. Когда Чонгук начал более-менее осознавать себя, он понял, что заперт в теле, как в клетке, и едва ли в состоянии даже самостоятельно пошевелить пальцем, не то что внятно говорить. Из-за временной потери слуха и очень сильной светобоязни восприятие окружающего мира было ограниченным, искажённым, и всё было так вязко, муторно, тошно, тяжело, что для Чонгука просыпаться каждый день было борьбой с самим собой и с почти непреодолимым желанием сдаться.       Но он не сдался, потому что ему казалось, что кто-то ждёт его. В его палату заходили всё новые и новые люди, он вглядывался отчаянно в их лица, но не находил ни одного, кого искал. Он даже не понимал, кого ищет, ведь не помнил ничего об этом человеке. Он просто знал, что тот есть. И, увы, этим человеком не оказались ни его сестра, ни мама, ни Саран, которой он, оказывается, сделал предложение, а потом так неудачно умудрился попасть в ДТП, перечеркнувшее его жизнь на до и после. Хотя это не совсем верно. Ведь до Чонгук не помнит ничего: все свои воспоминания из детства и подросткового возраста он смог восстановить только по фото, видео и тому, что ему рассказывали остальные. Какие-то картинки в голове в самом деле стали появляться. Чонгук до сих пор до конца не уверен, правда это его воспоминания или лишь то, что он сам себе придумал и визуализировал.       Но о многом он ещё не знает. И никто ему рассказывать не хочет. Все негласно темы аварии и того, что ей предшествовало, избегают. Чонгук ни от кого не смог за все эти годы добиться внятного ответа. Даже Сохи отвечала, что ему лучше думать о своём будущем, чем беспокоиться о прошлом, которое уже позади. И до вчерашнего дня Чонгук с этим вынужденно соглашался.       Но из-за Чимина больше делать вид, что он новый человек, буквально родивший сам себя три года назад, не получается. С какого-то хрена Чонгуку кровь из носу надо выяснить, что его с этим Чимином связывает, хотя по сути уже вообще ничего. У Чимина остались к нему старые обиды, которые он пронёс через все эти годы, но Чимин сам сказал, что ничего общего с ним больше иметь не хочет. И правильно ли будет беспокоить его?       Чонгук ответа не знает. Но рука сама собой тянется к телефону. Он находит в закладках группу, куда вчера заходил; проверяет новые фото и видео уже с вечеринки, которая только набрала обороты после того, как Чонгук и Сохи уехали. И судя по всему, веселье не стихало до самого утра. Чонгук находит пост, где кто-то благодарит организаторов, тегнув их аккаунт, и Чонгук стучится сразу туда. Представляется снова мужем Чон Сохи, чтобы не портить легенду; говорит, что та со вчера в себя ещё не пришла, а у него неотложное дело. Быстро втирается в доверие и пытается ненавязчиво выяснить данные Чимина, которые точно должны быть, хотя бы его номер телефона. Врёт, что нашёл его документы, но не может их вернуть, потому что нет номера. И ему с радостью его дают, хотя это вроде как конфиденциальная информация, но раз Чонгук один из участников мероприятия, значит, так или иначе с Чимином знаком.       Чонгук закрывает на непрофессионализм организаторов глаза, потому что он получил заветный номер и это единственное, что его сейчас волнует. Он быстро вбивает его в контакты своего телефона, подписав «JM», и ждёт, когда подгрузятся все мессенджеры, которые к номеру привязаны. Заходит в первый же, собираясь постучаться во все, пока где-нибудь Чимин ему не ответит.       «привет».       «это чонгук».       «давай встретимся и поговорим».       Наверное, не очень умно и стратегически верно вот так сразу переть напролом, лоб в лоб, но Чонгук по-другому не умеет. Что ещё он может написать? Ещё раз попросить прощения за то, чего не помнит? Он даже нормально извиниться не может, пока не знает, что на самом деле случилось и какую роль во всём этом сыграл Чимин, а какую — он сам. И Чимин не первый человек из его прошлой жизни, который имеет к нему претензии, но первый, с кем Чонгук хочет… всё исправить? Как-то загладить свою вину? По-человечески проститься? Сохи сказала, они были близки, Чонгук этого не помнит, но, вероятно, какие-то чувства и память тела остались, и это они не дают ему покоя, не позволяя Чимина, как всех остальных, попросту вычеркнуть из своей новой жизни.       Чонгук хочет с этим разобраться. И сколько бы раз Чимин ни отказал ему, он найдёт способ с ним встретиться и поговорить. По их вчерашнему короткому разговору Чонгуку понятно: это нужно не только ему, но и Чимину, чтобы наконец отпустить прошлое и свободно двигаться дальше.

***

      Чимин лежит в кровати и таращится в экран телефона. Мингю уже давно ушёл на работу, не став его тревожить лишний раз. А Чимин, когда только услышал вибрацию телефона, не сразу взял его в руки, чтобы проверить, кому вдруг приспичило написать ему в такую рань. Но стоило входной двери за Мингю закрыться, как Чимин вышел из какого-то вакуума. Первое, что он увидел на экране телефона, когда взял его наконец в руки, — сообщения от неизвестного контакта. И сердце в это мгновение пропустило удар, словно поняло всё раньше самого Чимина.       А теперь, когда он видит и содержание этих сообщений, у него не только сердце заходится, но и руки начинают дрожать. Чимин садится в постели, опираясь спиной на деревянное изголовье кровати. Продолжает пялиться в экран, перечитывая уже несколько раз эти три коротких сообщения, словно не понимает, о чём они, а буквы в них слились в одну сплошную кашу — не разобрать.       Но дислексией Чимин не страдает. Он понимает, хорошо осознаёт, кто это и что этот человек от него хочет. Вот только решиться на что-то Чимину страшно. Он всё ещё не успел переварить всё, что случилось вчера, как-то это уложить в голове, принять, а тут… И первым порывом хочется отказать или вовсе заблокировать контакт, но почему-то Чимину кажется, раз Чонгук не успокоился после вчерашнего и нашёл как-то его номер, написав с конкретной целью, то уже не отступит и будет и дальше искать с Чимином встречи.       И, вероятно, хорошо, что всё это сейчас происходит посредством сообщений в мессенджере, чем если бы Чимин снова встретил Чонгука где-нибудь неожиданно для себя, но вполне целенаправленно со стороны Чонгука. Сейчас у Чимина хотя бы есть возможность настроиться, подготовиться морально к этой встрече, на которую мысленно уже согласился. Осталось только набраться сил, чтобы напечатать это Чонгуку — и тогда пути назад уже не будет.       Где-то в глубине души Чимин понимает, что ему это нужно, чтобы наконец жить дальше, как и он, и Мингю того желают. Поставить точку в их с Чонгуком истории, которая оборвалась так резко, внезапно, непредвиденно, причинив немыслимое количество боли и страданий. Но отчего-то это так страшно… Словно Чимин окончательно потеряет себя, а потому оттягивает этот момент и продолжал оттягивать всё это время; держался за это чёртово прошлое, которое буквально гнило в нём открытой, не затянувшейся, вечно ноющей раной. И, по правде, он так привык к этому чувству, что даже не представляет, что испытает, когда избавится от него. Найдёт ли он в этом облегчении счастье? Но чтобы узнать ответ, нужно рискнуть. Что Чимин и делает.       Он отправляет в ответ на три коротких всего одно сообщение: «хорошо». И сжимает телефон в руке сильнее. Хорошо бы, если бы эта встреча случилась сегодня, чтобы Чимину не пришлось Мингю врать или тем более говорить правду, потому что одного Чимина Мингю точно не пустит, а говорить об их с Чонгуком прошлом Чимин в присутствии Мингю не намерен — из этого не выйдет ничего хорошего.

***

      «хорошо», — читает Чонгук короткий ответ Чимина.       «хорошо», — перечитывает несколько раз, хотя смысл до него дошёл с первого, но поверить так сразу в то, что Чимин согласился на встречу, сложно. Чонгук уже морально готовился к тому, что Чимина придётся преследовать и брать штурмом, как неприступную крепость, а тот даже без долгих раздумий вот так просто написал ему «хорошо».       «Хорошо», — повторяет уже про себя Чонгук, собираясь с мыслями, и берётся за ответ:       «ты свободен сегодня? я могу подъехать в любое время и в любое место через пару часов»       Не собирается откладывать. Хочется всё решить быстро и желательно безболезненно. Для Чимина в первую очередь, потому что Чонгук-то все эти годы пребывал в счастливом неведении относительно всего, что было с ним до аварии, а Чимин варился в этих тяжёлых эмоциях и переживаниях много лет. Чонгуку почему-то хочется хоть как-то помочь ему, загладить свою вину перед ним. И если Чимину станет легче после того, как он наорёт на него; выскажет ему в лицо всё, что о нём думает, а потом и вовсе плеснёт в него водой, а может, и плюнет, Чонгук готов это выдержать.       Когда он наконец вытаскивает себя из постели и спускается на первый этаж, то видит, что и Сохи, и Саран уже встали и даже сели завтракать за один стол. Сидят, правда, на разных его концах и едят в полной тишине, звеня столовыми приборами. Неловкая, но уже привычная картина. И Чонгук, к сожалению, умеет её делать только ещё более неудобной.       — Доброе утро, — он колеблется, но всё же подходит к Саран, чтобы наклониться к ней и поцеловать её в щёку. Не знает, зачем это делает, тем более при сестре, которую обмануть так же легко, как маму, папу, прислугу, охрану и лиц малознакомых, не получится. Но притворяться нормальным и счастливым уже словно вошло в дурную привычку.       — Как ты? — тут же изображает наигранное беспокойство Саран, гладит его по руке, заглядывает в лицо, но в её красивых глазах — пустота. Хоть она ни разу не произнесла этого вслух, но отчего-то Чонгуку кажется, Саран была бы счастлива стать вдовой в свои двадцать восемь.       Мама твердила, что Чонгук от Саран был без ума — до того, как ума после аварии лишился. Он объясняет себе то, что Саран к нему остыла и охладела, тем, что он на протяжении долгих лет был и остаётся неполноценным человеком. Это тяжело — находиться рядом с инвалидом, выхаживать его, терпеть его приколы. Чонгук Саран понимает. А потому старается отплатить ей тем, что не отсвечивает больше и на её внимание не напрашивается, позволяя ей жить так, как ей хочется. Не принимая больше никакого участия в её личной жизни, за исключением роли её официального и любящего супруга — благонадёжного прикрытия для её ночных вылазок и предосудительных интрижек.       — Всё хорошо, — улыбается убедительно Чонгук и садится на своё привычное место напротив. Глядит на Сохи, которая всё это время с них глаз не сводила ни на секунду, и сестра тут же утыкается взглядом в свою тарелку. Прямо как вчера, когда речь за столом зашла о Пак Чимине. Это так сильно на энергичную и бесцеремонную Сохи, которая за словом в карман не полезет, не похоже, что Чонгук невольно хмурится. Не понимает причин такого поведения, но оно тревожит его на подсознательном уровне. Но спросить он не может. Не при Саран точно.       Чонгук отвлекается на прислугу, которая приносит ему его завтрак. Чонгук благодарит и решает поесть. Ему надо быстрее восстанавливаться и восполнять запас энергии и сил, если он хочет решить вопрос с Чимином оперативно на личной встрече, словно ему заняться больше нечем. Как будто у него не расписаны все дни по часам. Отец первый раз за много месяцев разрешил ему взять два выходных подряд, заверив, что они как-нибудь обойдутся без него. И Чонгук планировал эти дни провести дома попросту в отключке и спячке, отсыпаясь за все рабочие недели в безумном, изматывающем ритме. Но что-то со вчерашнего утра пошло не так. А если честно, то с вечера пятницы, когда он намеренно пропустил приём лекарств. Не потому, что хотел добиться какого-то эффекта или проверить, что будет, если он их не выпьет. А просто потому, что задолбался. Ему уже хочется сойти с рельсов и не возвращаться, куда бы его по итогу ни занесло.       Они завтракают втроём молча. Никто даже не пытается завязать пустой разговор о погоде или предстоящих модных показах. Это не совсем их работа, но всё же касается моды так или иначе. Эта тема будто бы не так сильно напрягает, как обсуждение маркетинга, финансов, привлечения спонсоров, партнёров, расширения бизнеса и прочих рабочих моментов. А других общих интересов для поддержания беседы у них и нет.       — Я тебя подвезу, — тут же вызывается Чонгук, когда Сохи благодарит их за еду и говорит, что ей уже пора.       — Куда ты поедешь? — удивляется Саран. — Майкл её отвезёт.       — Я в порядке, — терпеливо объясняет Чонгук. — Я отвезу Сохи сам.       Саран с ним не спорит, только равнодушно пожимает плечами. Ей откровенно плевать, даже если он опять попадёт в аварию, ещё и с сестрой. Чонгук взрослый человек, который сам отвечает за свою жизнь. Чонгук и Саран договорились, что дают друг другу полную свободу действий, но остаются в браке, как того хотят обе их семьи. И даже убедительно имитируют влюблённую пару, когда того требуют критические ситуации. Но это не одна из них.       Сохи не спорит, хотя по её взгляду видно, что, не будь здесь Саран, она бы отчитала Чонгука, как неразумного ребёнка, и велела сидеть дома, а лучше соблюдать вообще постельный режим. Но в итоге они спускаются вместе на лифте на подземную парковку, и Сохи просит прокатить её на мотоцикле. Чонгук прекрасно понимает зачем: чтобы избежать разговора, который он давно хочет начать. Вчера он сестре уступил, но сегодня намерен выпытать из неё все подробности, которые не успел, потому что из-за перегруза центральной нервной системы в попытках вспомнить то, что словно навсегда забыто, Чонгука попросту выключило. Как будто у него в голове не мозг, а процессор, который перегревается каждый раз, как он пробует восстановить данные на повреждённых секторах.       И Чонгук снова Сохи уступает. Они седлают байк и выезжают через поднявшиеся автоматические ворота. С территории их уже выпускает охрана, и Чонгук сворачивает из коттеджного посёлка на загородную трассу, по которой быстрее всего, выскочив на объездное шоссе, попасть в центр города. Воскресенье, утро, машин мало, пробок никаких, но на красных светофорах приходится постоять. Чонгук поглядывает на Сохи в боковое зеркало, но не видит её лица, скрытого затемнённым визором мотоциклетного шлема. И это он ещё не спрашивал, почему она вчера плакала, закрывшись в ванной: потому, что её опять обидела мама, или по какой-то иной причине? Но поговорить им правда надо. Сохи знает: Чонгук не отстанет. Он жуткий душнила, если ему что-то надо. А Чонгуку очень надо узнать, что случилось пять лет назад, потому что это, очевидно, не отпускает не только Чонгука, но и Сохи, которая себе теперь места не находит.       — Ты расскажешь обо мне и Чимине? — снова спрашивает Чонгук, когда убирает снятый сестрой шлем в багажник.       — Гук-а… — Сохи мнётся на месте. Не хочет приглашать его к себе домой, потому что тогда ей будет ещё сложнее сбежать и избежать этого разговора. — Я не думаю, что имею право тебе рассказывать об этом, ладно? Не обижайся. Но это были ваши с ним… отношения. И я в них не лезла. Я ничего конкретного не знаю, просто знаю, что ты постоянно зависал с ним. Вот и всё.       Звучит убедительно, но Чонгук почему-то всё равно не верит, словно Сохи что-то не договаривает. Но не может же родная сестра ему врать, верно? Так что он оставляет её в покое и переключается на Чимина. Куда более надёжный источник информации из первых уст, но Чонгук ещё не придумал, как ему заставить эти полные и сексуальные уста начать говорить… Так, стоп. Стоп.       Чонгук даже тормозит резко на перекрестке, не став пролетать на мигающий сигнал светофора, чем ожидаемо вызывает возмущение водителей позади: кому-то пришлось резко дать по тормозам, чтобы совершить аварийную остановку вместе с ним. Чонгук мигает аварийкой, извиняясь за свой резкий манёвр, но даже гневные гудки в спину не дают ему переключиться с мыслей о том, что он находит губы Чимина очень привлекательными. Они выглядят куда более сочными и нежными, чем у Саран, и если свою красивую жену Чонгука никогда не подмывало даже чмокнуть приличия ради, то вот Чимина неожиданно хочется зацеловать до припухлости и красноты от прилившей к его и так вызывающе аппетитным губам крови.       Чонгук резко меняет свой курс и едет не домой, как собирался, а к своему сексопатологу. Ему надо срочно обсудить этот момент со специалистом, потому что последние годы с тех пор, как он начал нормально функционировать и соображать, Чонгук был уверен, что у него случились органические повреждения в мозгу, которые повлекли за собой эректильную дисфункцию. Иначе как ещё объяснить то, что у него на собственную молодую и красивую жену ни разу не встал? Чонгук даже фантазировать о ней не мог по заданию от сексопатолога, не то что перейти от фантазий к практике. И это ненормально же — думать о губах другого мужчины, находя их крайне соблазнительными? Или нормально?       И сам собой назревает и другой вопрос: в насколько близких он и Чимин были отношениях? Пожалуй, это будет первый вопрос, который Чонгук задаст Чимину при их личной встрече. Осталось продать душу Дьяволу, чтобы она состоялась. Чимин ведь не передумает в последний момент, уже назначив место и время?       У Чимина мелькает такая мысль: внезапно слиться и всё-таки заблокировать контакт Чонгука. Но он заталкивает все свои страхи и тревоги как можно глубже, повторяя себе всю дорогу, что это нужно в первую очередь ему самому. И когда он приезжает на набережную, где они договорились встретиться, и глядит на часы, понимает, что приехал раньше времени. Чимин подсознательно будто торопился на эту встречу, хотя по факту должен был оттягивать этот момент до последнего.       Он не может простроить в своей голове их с Чонгуком предстоящий диалог. Но одно Чимин знает и хорошо понимает: разговор будет крайне сложным и тяжёлым. Если Чонгук не искусный лжец, то Чимину предстоит поведать ему их историю от начала и до самого… конца. И это кажется буквально непосильным. Чимину вспоминать всё это сложно и почти невыносимо, а тут ещё и проговаривать. Можно представить себя на сеансе у психолога, который должен Чимину помочь с его внутренними якорями, но… нет. Это будет Чонгук, и Чимин будет смотреть ему прямо в глаза. Как бы не сдохнуть.       Чимин бродит по набережной, не отходя далеко от назначенного места, но просто не знает куда себя деть, а оттого не может стоять на месте и ждать. Перебирает собственные пальцы, заламывая их от нервов, кусает губы и в целом неровно дышит. Проверяет время на телефоне, которое будто тянется так медленно, как назло, изматывая Чимина ещё больше. Какого хрена он так рано приехал?! Идиот. Но деваться уже некуда, а потому Чимин останавливается на небольшом пирсе, недалеко от места, где они должны встретиться, и опирается руками на ограждение. Склоняется над ним и меняет положение, опираясь уже предплечьями. Глядит на водную рябь на поверхности и на какое-то время залипает на этом, снова уходя в свои мысли и воспоминания, которые терзают его со вчерашнего дня. И немного теряет счёт времени, не замечая, что оно уже подошло к назначенному.       Чонгук Чимина видит издалека, но тот стоит к нему спиной, и пугать его, подойдя вот так сзади, не хочется. Поэтому Чонгуку приходится чуть сменить курс, зайти сбоку, прежде чем к Чимину приблизиться. Но каждый шаг Чонгук делает всё медленнее, потому что видит позу, в которой Чимин застыл, и его неподвижный взгляд, устремлённый на воду. Ему почему-то становится не по себе: как и в первую их встречу, Чонгук испытывает внутреннее напряжение и не знает, может он списать его на причину под названием «когда-то они были близки». Чонгуку было бы намного проще анализировать свои реакции и реагировать адекватно, если бы он помнил то, что забыл. К сожалению, без помощи Чимина у него восстановить прошлое не получится.       — Привет, — произносит Чонгук негромко, остановившись от Чимина в паре метров, не став подходить ближе. И когда Чимин наконец замечает его присутствие и смотрит на него, Чонгук протягивает ему стаканчик с кофе. Он взял два. Потому что ему нужно проверить. Тот человек, кому Чонгук иногда по утрам, не выспавшись, неосознанно делает кофе, — это Чимин?       На Чонгуке мотоциклетные куртка и штаны, в которых Чимин его давно не видел, но Чонгук не стал менять гардероб: хоть он и забыл всё, эти вещи ему нравятся. А когда он понял, что снова может ездить на байке, и вовсе почувствовал себя самым счастливым человеком: помнится, он тогда полдня проездил бесцельно, просто наслаждаясь ощущением скорости и манёвренностью мотоцикла, которой у четырёхколёсного транспорта нет. Все говорят ему, что он и раньше предпочитал машине байк. В аварию он попал на машине. Только не помнит даже, на какой, и единственный вопрос, который его волновал: кто был виноват в ДТП? Чонгука заверили все, включая прокурора, который взял его дело, что не он. И, наверное, Чонгуку должно было от этого полегчать, но он узнал, что второй водитель, виновник происшествия, остался инвалидом: его машина оказалась не такой крепкой, и от лобового удара двигатель попросту вошёл в салон, переломав бедолаге ноги и таз. Мужчина чудом остался жив. За столько лет Чонгук так и не отважился с ним встретиться: он попросту не сможет ему посмотреть в глаза, хоть и не виноват ни в чём и даже пострадал по вине этого человека сам.       Но ещё сложнее сейчас посмотреть в глаза Чимину. Потому что перед ним Чонгук действительно виноват. И, кажется, очень сильно. Чимин ещё ничего не произнёс, а Чонгук, протягивающий ему стаканчик с кофе, уже выглядит виноватым и раскаивающимся. С пепельного цвета волосами он смотрится странно и непривычно, будто и не он. Чимин помнит его с длинными, чёрными и вьющимися, за которые Чонгука дразнил, называя рокером. С мотоциклетным костюмом уложенные светлые волосы выглядят неестественно, как будто парик.       Но Чимин застревает взглядом на втором стаканчике с кофе, который так и не принял из рук Чонгука, но делает это сразу, как отлипает от ограждения и выпрямляется. Не может справиться с каким-то ощущением дежавю, хотя ведь это всё и правда было раньше: Чонгук точно так же приносил ему кофе, когда они где-то встречались, или когда Чонгук встречал Чимина после пар в академии и они приезжали сюда… на набережную, которая так нравится Чимину. И выбрал он это место для их с Чонгуком встречи отчасти неосознанно, а отчасти и потому, что, если Чонгук и правда ничего не помнит, то, быть может, это место, где они часто бывали… вместе, напомнит ему или хоть как-то всколыхнёт воспоминания. Чонгук правда… правда совсем ничего-ничего не помнит? И Чимина… забыл тоже?       Он сжимает бумажный стаканчик в руке крепче, гладит его большим пальцем, а потом тихо, едва слышно и будто неосознанно себе под нос произносит:       — Прямо как раньше…       Но быстро спохватывается и следом просто благодарит за кофе. Осмеливается нормально поднять глаза на Чонгука, но видит перед собой другую его версию, которую, по правде, не узнаёт. Почему Чонгук выкрасил волосы в этот цвет, в который, как клялся когда-то, ни за что не покрасится — лучше уж сразу побриться налысо? Хотя какое Чимину уже дело…       — Зато как водить байк всё ещё помнишь, — неудачно шутит Чимин, даже улыбаясь. Но это скорее нервное. И это не сарказм, не подъёб и не попытка Чонгука уколоть. Чимин просто не знает, что ещё Чонгуку сказать. Стоит и смотрит, словно всё ещё не верит, что действительно видит его перед собой.       — Потеря памяти — странная штука, — ничуть не обижается Чонгук и вполне обыденно, даже с юмором говорит на эту тему, которая вряд ли настолько приятная и весёлая. — Родную мать ты узнать не можешь, а как воду в унитазе смывать — помнишь… Пойдёт? — кивает, указывая взглядом на кофе. Хочет услышать, нравится именно этот Чимину или нет. Хотя даже если не нравится, это ничего не докажет: за столько лет вкусы у Чимина могли запросто поменяться.       — А, да, — резко возвращает взгляд на стаканчик Чимин. — Пойдёт. Не ожидал, что ты что-то помнишь. Это мой любимый, раньше ты всегда… — Но почему-то Чимин не заканчивает фразу. Это слишком тяжело произносить вслух. У Чимина давно другая жизнь, но он так отчаянно вцепился в прошлое, хоть то и принесло ему сколько боли и глубочайшего разочарования, что даже озвучить сложно, что это было, но больше уже никогда не будет…       Любимый, значит. С одной стороны, Чонгук выдыхает, что у него всё-таки кукуха на месте и не те программы на кофе-машине он запускает не потому, что у него беда с головой, а лишь с памятью. С другой стороны, ответ Чимина его ожидаемо омрачает и напрягает, вызывая ещё больше вопросов, которые Чонгук вряд ли отважится задать. И тот главный, который он собирался, тоже.       Что Чонгуку даст информация о том, что они с Чимином были не просто близки, а были вместе? Они больше не вместе. И вряд ли когда-то будут, потому что у Чимина есть уже другой мужчина, а Чонгук женился, потому что обещал. И его очень беспокоит на самом деле этот момент. Неужели он был таким ублюдком, что встречался с Чимином, а сам собирался жениться на другой? Чонгук таких людей категорически осуждает, а сам, похоже, недалеко от них ушёл. И Чонгук боится о чём-либо спрашивать: не хочет разочароваться в себе ещё больше, чем и так постоянно испытывает досаду из-за своей частичной неполноценности. Но другого тела и другой жизни у него уже не будет, так что приходится мириться с тем, что есть. Возможно, было бы хорошо, если бы вообще ничего не было. И на той аварии всё и закончилось. Но он выжил. Зачем-то. Может быть, когда-нибудь он поймёт, за что его наказали, оставив в живых.       — Прогуляемся? — предлагает Чонгук начать движение в любом направлении. Он был инициатором этой встречи. И инициатором их общения, о чём помнит только один Чимин. Чонгук, несмотря на потерю памяти, кажется, совсем не изменился. Всё такой же решительный и прущий напролом, не видя преград на своём пути, когда видит цель.       И хотя он сам попросил Чимина о разговоре, начало его он неосознанно оттягивает. Делает вид, что изучает пейзажи, хотя краем глаза неотрывно следит за Чимином, который идёт рядом. Чонгук подстраивается под его шаг, чтобы не нестись вперёд, как привык. Почему-то кажется, Чимин идёт еле-еле, словно ему едва хватает сил переставлять ноги.       И от Чонгука следует совершенно внезапный вопрос:       — Не выспался?       Он сам не понимает, почему сделал такие выводы. Не то чтобы он такой уж большой специалист в анализе состояния других людей по их мимике, языку тела, уровню энергии… Но всё-таки каким-то образом он правда людей чувствует. И поэтому Саран избегает по-максимуму, как и невольно закрывается, стоит на горизонте начать маячить маме. А с отцом и вовсе разговаривает на «Вы», не чувствуя с ним никакой связи, даже кровной. И единственный человек, кого Чонгук сразу принял, кому доверился и с кем ему комфортно, — это Сохи.       А теперь вот из-за стечения обстоятельств, так или иначе стараниями его сестры Чонгук встретил Чимина. И поймал себя на мысли, что ему нравится с Чимином даже молчать, вот так неспешно идя рядом и выдерживая дистанцию. Чонгук мог бы подвинуться ближе, но не уверен, что имеет на это право. Так что старается не нарушать чужие личные границы. То, что они с Чимином когда-то были близки, уже никакой роли сейчас не играет. Для Чонгука это по сути новое знакомство, с совершенно незнакомым ему человеком. Но у него такое чувство, словно он знает Чимина всю жизнь и это не первая их встреча, а самая обычная прогулка, на которую они выбрались, чтобы провести время друг с другом. Как когда-то… Если бы только Чонгук мог вспомнить хоть что-то… Он думал, что научился жить с этим, но нет: потеря памяти всё ещё воспринимается остро как незаслуженное наказание. Но ещё хуже Чонгуку от того, что из-за этого страдает не он один, но и близкие ему люди. И Чимин в их числе.       Чимин этого вопроса не предвидел, хотя он куда безобиднее тех, какие Чимин от Чонгука ждал и всё ещё ждёт. И всё же не хочется говорить вот так сходу, что он даже глаз не сомкнул, просидев всю ночь на диване, будучи дезориентированным и, откровенно, шокированным их с Чонгуком внезапной, внеплановой встречей спустя столько лет.       — Ага, — отвечает смазанно Чимин. По сути и не врёт, хотя его не должно это заботить. Он Чонгуку уже ничем не обязан, но тем не менее Чимин всё равно ему врать не хочет. Как было и раньше.       Чимин идёт не спеша, но не потому, что не выспался и силы его постепенно покидают. Им некуда торопиться, хотя идти вот так рядом с Чонгуком и делать вид, будто ничего не было, ещё более сложно. И раз уж Чонгук по какой-то причине не торопится спрашивать Чимина о том, о чём хотел, что аж сразу на следующее же утро после встречи нашёл его номер телефона и написал, предлагая разговор, то Чимин сам уточнит, что конкретно Чонгука интересует.       — О чём именно ты хотел поговорить? — наконец задаёт вопрос Чимин, который звучит как его личный смертельный приговор. Но он готов умереть. Честно говоря, уже давно. Удерживал его только Мингю, который каким-то волшебным образом столько лет поддерживал в Чимине жизнь и желание жить. Сомнительное, но желание.       Чонгук немного мнётся, крутя стаканчик с кофе в нервных пальцах, прежде чем решается ответить:       — Не подумай, что я какой-то блаженный, потому что у меня была черепно-мозговая травма, — осторожно начинает он. — Я прекрасно понимаю, что у тебя давно своя жизнь, в которой мне уже нет места, и я не пытаюсь вернуть всё, как было, или что-то исправить, потому что вряд ли я могу… — Умолкает ненадолго, перестаёт смотреть под ноги и глядит из-за светлой чёлки на Чимина, не уверенный, что сможет перехватить его взгляд, но пытаясь хотя бы по лицу понять его настроение.       Чимин согласился на эту встречу, совершенно очевидно, в долг старой памяти, а не потому, что ему нечем заняться в воскресенье, чтобы тратить своё время на Чонгука и его бессвязный лепет. Он правда речь готовил, но, как только Чимина увидел, все умные слова моментально вылетели из его головы. Чонгук пытается собраться и продолжает:       — Но, может быть, я могу сделать так, чтобы ты смог отпустить эту ситуацию? Если ты хочешь высказать мне всё, не стесняйся, уверен, у тебя многое успело накопиться и накипеть. Если даже хочешь меня избить, я не против, только по голове, пожалуйста, не бей, а то третью трепанацию я уже вряд ли потяну, — пытается всё свести к шутке, но выходит как-то неловко.       Чонгук сам это понимает и машинально запускает руку в волосы, словно пытается себя этим прикосновением немного успокоить. Он правда почему-то волнуется, хотя по сути Чимина видит второй раз в своей жизни. Но почему так хочется… ему понравиться? Вызвать его благосклонность? Это не имеет никакого смысла. Если бы Чонгук хоть что-то помнил, возможно, он бы хотел наладить их отношения, но их же больше нет. Осталось ли хоть что-то, что их с Чимином связывает, кроме болезненных воспоминаний самого Чимина? И этих странных приходов Чонгука…       И не дожидаясь ответа, он выдаёт ещё один бестактный вопрос — просто из логического предположения исходя из всех предпосылок:       — Мы жили раньше вместе?       И от этого вопроса Чимин заметно вздрагивает. Не смотрит на Чонгука. Не может. Внутри всё скручивает, дыхание снова спирает, а губы предательски начинают подрагивать. Поэтому Чимин, собираясь с силами, сперва припадает губами к стаканчику с кофе, чтобы унять эту дрожь, отвлечься немного, сбить подступающий ком к горлу и не дать Чонгуку всё это увидеть. Чимин не планировал и всё ещё не намерен перед Чонгуком плакать. В его слезах нет никакого смысла. И до вчерашнего дня Чимину казалось, что он выплакал всё, что мог.       Чимин глубоко вдыхает. По-прежнему не поворачивается к Чонгуку, глядит куда-то перед собой, шагая неспешно рядом. И наконец произносит:       — Ещё вчера я хотел многое тебе сказать. Признаюсь, было даже желание тебя ударить, но… После того, как ты сказал о том, что потерял память, это всё утратило всякий смысл. Ситуация для меня изменилась в корне, и я пока ещё не переварил это всё, прости… — зачем-то извиняется Чимин, решив начать с того, о чём Чонгук сказал немного раньше.       И теперь Чимин сомневается, есть ли этот самый смысл в том, чтобы Чонгук знал ответ на заданный им последний вопрос. Тот столько лет живёт новой жизнью — и, в отличие от Чимина, ничего не помня о старой. Нужно ли это ломать, открывая завесу прошлого? Станет ли кому-то из них от этого легче? Чимину кажется, что нет. Потому что только ещё больше всё усложнит. Быть может, лучше оставить всё, как есть? Чонгук будет и дальше строить новое будущее, а Чимин сможет отпустить наконец прошлое, зная настоящую причину того, почему всё закончилось так. Может, с ней ему будет проще смириться, чем с таким болезненным предательством, которого, как оказалось, и не было никогда?!       Поэтому вместо ответа на вопрос Чонгука Чимин задаёт встречный:       — Ты уверен в том, что хочешь знать всё, чего не помнишь? У тебя есть уникальный шанс жить новую жизнь, начав всё с чистого листа, — даже улыбается Чимин, где-то подсознательно завидуя, но лишь отчасти. Он бы хотел не помнить той боли, что испытал, но никогда бы не хотел и не станет забывать Чонгука и всё, что было между ними. Чимин знает наверняка, что вряд ли уже когда-нибудь почувствует что-то подобное, а оттого не хочется это вычёркивать из своей памяти. Это часть его, и с этим уже ничего не поделаешь. — Если тебя задела моя вчерашняя реакция, то… не бери в голову. Я пять лет жил с одними убеждениями, которые в одно мгновение рухнули. Сейчас, когда я знаю правду, мои вчерашние слова не имеют значения. Ты такая же жертва ситуации, как и я. Чудо уже то, что мы оба в итоге в той аварии выжили…       Чимин рискует и поворачивает наконец голову к Чонгуку. Заглядывает тому в глаза, испытывая непреодолимое желание протянуть руку и убрать спавшую на лоб прядь пепельно-белых волос. Даже интересно, они остались такими же мягкими, какими их помнит Чимин?       Чонгук не может скрыть своего напряжения во взгляде, нахмурившись, и едва успевает остановить себя от того, чтобы выпалить «мне никто не сказал, что ты там был». В самом деле. За все эти годы ни один человек даже случайно ни разу не обмолвился, что Чонгук попал в ту аварию не один. Что вместе с ним в машине был кто-то ещё. И после секундного облегчения от осознания, что Чимин остался жив и с виду здоров, приходит неприятное понимание, что по каким-то причинам семья Чонгука и все, с кем он взаимодействовал, ему врали. Все эти годы. Даже Сохи. Даже она…       — Прости, — заранее извиняется Чонгук, потому что теперь уверен: это Чимину не нравилось, когда он курил. Но рука уже сама собой тянется в карман куртки и стискивает гладкий, пластиковый корпус вейпа. Чонгук затягивается сразу, но чуть замедляется, чтобы пропустить Чимина вперёд: когда будет выдыхать сладкий пар, тот улетит в сторону, а не на Чимина.       У Чонгука идёт напряжённая работа мысли. Он переосмысливает всё время с момента, как очнулся в больничной палате и не мог вспомнить, кто он и где находится. И ему сразу же предоставили ответы на все вопросы, рассказав историю, которая, очевидно, не имеет никакого отношения к действительности. И его семья сделала это осознанно, намеренно солгала ему, чтобы… Чтобы что? Скрыть правду? Что было в ней такого ужасного, что они решили её умолчать, воспользовавшись случаем в надежде, что к Чонгуку никогда не вернётся его память?       Чимин же только хмыкает. Он давно переосмыслил свои загоны на счёт курения. Да, ему всегда не нравилось, когда Чонгук курил. Чимин причитал, что тот гробит здоровье, медленно убивая себя изнутри. Но авария, где они оба могли не выжить, дала Чимину осознание, что смерть может настигнуть в любой момент, и ей нет никакой разницы, какой образ жизни ты вёл до этого. Поэтому сейчас Чимина ничего не смущает. По правде, он соскучился по всему этому, хотя не готов сейчас даже себе в этом честно признаться.       — Так странно, ты вот вроде не помнишь ничего, но принёс мне мой любимый кофе, а теперь, как и раньше, просишь прощения за то, что куришь, — будто сам себе это говорит Чимин, действительно удивляясь этому. Он не думает о том, что Чонгук может так искусно врать и изображать амнезию, чтобы… что?       У Чимина даже аргумента нет, чтобы привести его в оправдание такого поведения. Вряд ли, если бы Чонгуку хотелось как-то над Чимином поиздеваться, он бы стал выжидать целых пять лет. Чимин Чонгуку верит. Впрочем, как и всегда. И тот это доверие заслужил и никогда не терял. Разве что пять лет назад, но сейчас ситуация кардинально изменилась, ведь теперь Чимин знает, что Чонгук оставил его не по своей воле.       — Не парься, я давно пересмотрел свои взгляды на этот счёт, — добавляет Чимин. — Удивительно, что ещё сам не начал дымить, — уже прыскает смешком.       — Знаешь, когда я ехал сюда, — наконец произносит Чонгук, собравшись с мыслями, что далось ему непросто. Где-то в затылке уже начинает пульсировать боль, и приходится переключиться на разговор, потому что, если он сейчас надумает падать в обморок, это точно будет фиаско. — Я боялся узнать то, что я забыл, потому что был уверен, что это будет больно. И это правда странно… У меня всё ещё осталась привычка варить тебе кофе по утрам. И я прячусь с сигаретой, будто ты можешь отругать меня, если увидишь. Я всё время торможу у прилавков с морепродуктами, которые ненавижу, но хочу купить и приготовить, и… — резко останавливается, понимая, что его уже начинает нести, и он вываливает на Чимина свои переживания и проблемы, которые ему нафиг не сдались. Поэтому переходит к сути. — Я чувствую себя потерянным. Ровно с тех пор, как открыл глаза пять лет назад. Я знал, чувствовал, что потерял кого-то, но не мог вспомнить кого… И мне никто не сказал, — мрачно произносит он. — Никто не сказал о тебе. Даже Сохи. Даже когда я спрашивал её вчера и сегодня… Они очень хотели, чтобы я о тебе не узнал и не вспомнил. Так что… у меня нет вариантов. Я хочу узнать всё, что я забыл. Даже если это будет больно, — смотрит на Чимина, когда тот останавливается, и добавляет уже тише: — Если ты готов мне рассказать.       Понимает, что не имеет права ни на чём настаивать. Возможно, Чимин не хочет вообще вспоминать о Чонгуке и обо всём, что было, давно прошло и уже никогда не вернётся. И хотя Чонгука трясёт от одной мысли, что ему придётся и дальше жить, запутавшись в этой лжи; не понимая, кто он и что с ним происходит, он примет это наказание безропотно, без вопросов. Пусть лучше он будет страдать, чем Чимин, который точно всего этого не заслужил. На счёт себя у Чонгука много вопросов… Его жизнь до аварии — какой она была? Каким был он? Неужели он в самом деле скрывал их с Чимином отношения, а потом сделал предложение Саран? У Чонгука в голове не укладывается, что он мог так поступить, но нет никакой уверенности в том, что не мог. Те люди из прошлого, с кем он встречался до этого, не называли его сволочью в лицо, но наверняка думали о нём хуже Чимина. Чонгук не знает, как сможет себе в глаза в зеркале смотреть, если то, что Чимин ему расскажет, перевернёт всё его представление о себе и своей прошлой жизни.       В ответ Чимин лишь тяжело вздыхает. Он не станет Чонгука отговаривать, как остальные. Чимин оставил ему право выбора, и Чонгук его сделал. Поэтому Чимин расскажет ему всё, что Чонгук захочет. Вряд ли это уже что-то изменит. Слишком много времени прошло. Но Чимин не может так поступить с Чонгуком, утаив от него правду. Даже если у них уже давно нет общего будущего, о котором они оба мечтали, строили планы, то хотя бы Чонгук будет знать, кто он, и знать, что ему делать и как жить дальше. Что то, как он живёт сейчас, — фальшивка. Иллюзия, намеренно созданная его семьёй и тщательно поддерживаемая все эти годы. И Чимин нисколько не удивлён тому, что Чонгуку о нём ничего не рассказали. Ещё бы. Ведь подвернулся такой шанс переписать чужую жизнь так, как им надо.       — Неудивительно, что тебе обо мне не сказали, — снова хмыкает Чимин, озвучивая свои мысли. — Я был нежелательной частью твоей жизни, — слабо улыбается, глядя Чонгуку в глаза. Не отводит взгляда. И снова будто тонет в этих двух крошечных бескрайних вселенных. И становится в одно мгновение так грустно, потому что они уже не блестят, как раньше. Там видна лишь пустота. Сердце щемит.       — Хорошо… — коротко соглашается Чимин. — Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. Это долгая история, надеюсь, у тебя достаточно времени, — не спрашивает Чимин, а лишь ставит перед фактом. В двух словах их жизнь не опишешь. Чонгук не помнит ничего, и целесообразнее начать с самого начала, но, вероятно, стоит подготовить Чонгука заранее и сказать сразу, что: — Мы были не просто близки с тобой, Чонгук, — Чимин продолжает смотреть Чонгуку в глаза, хотя внутри уже невыносимо ноет и тянет старый, не затянувшийся шрам. Но ему нужно видеть реакцию на свои слова. Не знает для чего, но будто жизненно необходимо видеть это осознание в чужих глазах. — Мы были возлюбленными, — наконец озвучивает и весь замирает.       Чонгук не удивляется. Не хмурится. Не морщится. Не выдаёт никакой эмоциональной реакции, потому что для него эта новость — уже не новость. И все те странные ощущения, которые он испытывал вчера, когда с Чимином впервые встретился, нашли своё объяснение: и тянущая эта боль за грудиной из-за тоски, и жар где-то в районе диафрагмы от ревности, и куча других осколочных эмоций, вспыхивавших в его подсознании, пока сознание оставалось в полном неведении относительно того, что вообще происходит. И сегодня утром, ещё до их встречи, для Чонгука уже начала вырисовываться вполне логичная картина. Что ж, теперь он услышал прямое подтверждение своему предположению.       — Прости… — выдыхает едва слышно, почти шёпотом, что, не стой Чимин так близко, не услышал бы и пришлось бы пытаться прочесть по губам.       Чонгук хочет извиниться за всё. За то, что забыл. За то, что не был рядом, когда Чимин переживал последствия аварии, а Чонгук уверен, что они были, возможно, даже хуже, чем у него. За то, что, помимо физической боли, Чимину пришлось выносить и боль душевную, ведь он думал, что Чонгук его бросил намеренно, а потом ещё и демонстративно женился, словно поставил окончательную точку в их истории. Но Чонгук понимает, что никакие слова уже не исправят того, что было. И всё же… Ему нужно знать. Ему нужно знать всё, что их с Чимином связывало и что произошло в тот злополучный день, когда они попали вместе в ДТП. И что происходило с Чимином после — тоже.       И поэтому Чонгук начинает с самого начала. Спрашивает, смотря Чимину в глаза:       — Расскажи мне, как мы встретились?

*Шесть лет назад*

      — Мне нужно двадцать штук.       Чонгук уже рефлекторно закатывает глаза, слыша не первый раз эту фразу от своей младшей сестры. Только цифры каждый раз меняются. Сохи непостоянна во всём.       — Попроси у мамы, — даёт Чонгук ожидаемый ответ.       — Не могу, — обиженно дует губы Сохи, будто первый раз от брата получает отказ. — Она наказала меня за то, что я пробила губу, потому что сказала, что это ужасно и кто меня вообще такой замуж возьмёт… А мне очень надо. Ну пожалуйста, всего двадцатка, я же не сто прошу.       Чонгук давит тяжёлый вздох. Проще сразу дать категорический отказ, но он до сих пор не овладел этим нужным навыком: научиться без угрызений совести говорить короткое и предельно ясное «нет» своей младшей сестре. Поэтому спрашивает угрюмо:       — Зачем они тебе?       — На новые шмотки и причёску, а ещё косметолога и лазерную эпиляцию…       — Влюбилась, что ли? — тычет Чонгук пальцем в небо, больше над сестрой прикалываясь, чем спрашивая всерьёз.       — Да, — внезапно отвечает Сохи, и Чонгук даже тормозит резче, чем обычно, чтобы остановиться полностью и успеть увидеть лицо сестры в этот момент. Светофор, правда, и так уже переключался на красный, так что его манёвр не стал неожиданностью для других участников дорожного движения. Не хватало только в аварию попасть на ровном месте от таких откровений с утра пораньше.       — Боже, — выдыхает Чонгук невольно и еле сдерживается от того, чтобы застонать. — В кого на этот раз?       — В моего партнёра по танцам, нас поставили в одну пару, — скомканно отвечает Сохи, и Чонгук сразу представляет: куча физического контакта во время связок, перестроений и поддержек; какая-нибудь облегающая или, наоборот, свободная и постоянно обнажающая участки тела одежда; все эти взгляды, загнанное дыхание, мокрые от пота, двигающиеся в танце тела… Неужели Чонгук станет спонсором всего этого мракобесия?       — Ладно, — произносит он обречённо. — Скину тебе на карту. Но маме ни слова, раз уж ты наказана.       — Спасибо-спасибо-спасибо! — тут же лезет со своими восторгами и поцелуями Сохи, и Чонгук пытается увернуться, потому что ему надо следить за дорогой, а сестра ведёт себя, как неугомонный щенок, на которого даже прикрикнуть жалко. — Гук-а, я люблю тебя! Правда. Ты лучший.       — Мы полные противоположности. Выметайся, — Чонгук указывает Сохи на пассажирскую дверь. Он уже остановился напротив центрального входа в академию, дальше сестра уже сама пусть выходит и топает ножками. Чонгук и так лишь по доброте душевной согласился подвозить её в те дни, когда ему в офис, но это ни хрена ему не по дороге, и ему ещё предстоит отстоять привычные пробки в центре. Но что только ради любимой сестры ни сделаешь.       Сохи ничуть не обижается, улыбается ему счастливо и, пожелав прекрасного дня, окрылённая выпархивает из машины. Машет ему на прощание рукой, что Чонгук игнорирует и встраивается обратно в плотный поток машин. Надеется, что на этом всё закончится и очередной парень, как всегда, ответит Сохи взаимностью.       Но этот парень оказывается крепким орешком. У Сохи не получается произвести на него должного впечатления, и спустя неделю она снова бежит к брату.       — Гук-а, — без спроса заходит в его гостиную и ставит Чонгука перед фактом: — Мне нужна твоя помощь. Это вопрос жизни и смерти.       — Ну что ещё? — Чонгук даже не может убедительно изобразить раздражение. Он как те вымотанные недосыпанием и стрессами родители, которых невозможно вывести из себя, даже изрисовав все стены и мебель маркерами, подожгя занавески или устроив потоп в ванной. Сохи, к слову, успела сделать всё во время своего взросления.       — Ты можешь взять у него номер телефона?       Чонгук сразу понимает, о ком идёт речь: о том парне с танцев, по которому Сохи с ума сходит. Господи, закончилась бы её внеплановая течка поскорее. Обычно сестру надолго не хватает, если она не получает ответного внимания. Играть в одни ворота ей не нравится, но вся правда в том, что она вечно западает на парней, которые привыкли играть только со своей правой рукой и их в принципе всё устраивает.       — А ты не можешь? Ты же хочешь с ним встречаться, а не я.       — Я боюсь. А если он откажет? — Сохи падает на пуфик у открытых дверей веранды, устраивается в нём клубочком, подобрав под себя ноги, и показательно страдает на глазах у пытавшегося убираться Чонгука. Который бросает все свои дела, потому что не может оставаться равнодушным к подобным провокациям. — Он мне правда нравится. Если бы не нравился, я бы давно у него и номер взяла, и медсправку, и справку о несудимости! — фыркает и совсем сдувается, уронив голову на подставленное предплечье. Глядит на Чонгука своими умоляющими щенячьими глазками, и он сдаётся окончательно.       Вздыхает тяжело и соглашается:       — Ладно, возьму номер у твоего Ромео. Но больше меня не проси ни о чём, особенно свечку подержать, ясно? Занимайся сама своей личной жизнью, о которой ма лучше не знать. Когда там у вас следующее занятие?       Чонгук едет на вечернюю тренировку по танцам вместе с Сохи, заменив её личного водителя, который только рад получить внеплановый выходной, потому что Сохи уже замучила его бесконечными поездками по салонам красоты, бутикам и другим развлекательно-увеселительным заведениям, где радуется жизни она одна, а бедный водитель всё время сидит в машине и даже отойти никуда не может, потому что Сохи непредсказуемая, как ветер: одному чёрту известно, куда он подует и в какую сторону сестру понесёт в следующую секунду.       Так что Чонгуку даже интересно увидеть этого парня со стальными яйцами, который никак не отвечает на знаки внимания его сестры, поразительно постоянной в своём уже почти двухнедельном стремлении добиться его расположения. Уникальный случай. Хотя, может, Сохи просто взрослеет. И уже влюбляется не просто в каждого встречного, а избирательно, осознанно подходя к выбору. Верится с трудом, но надежда умирает последней.       Чонгука пускают в академию, потому что знают его, как и других членов их семьи, в лицо: они главные спонсоры. Их мама активно вкладывается в художественную культуру: и в образовательные частные учреждения, как это; и в конкурсы талантов; и в различные фонды и программы поддержки одарённых детей и студентов.       Сохи тут же берёт Чонгука под руку, обнимая за неё, и идёт рядом с ним вся такая довольная.       — Ты бы отцепилась, а то что твой будущий муж про нас подумает? — насмешливо журит он её, но рад видеть сестру такой заряженной и улыбающейся. Он ненавидит её слёзы.       — А вдруг приревнует? — хихикает Сохи, но брата отпускает. Она первой заходит в танцевальный зал и тут же идёт к своим подругам для соблюдения их обычного ритуала приветствия, даже если он происходит не первый раз за день.       Чонгук неохотно следует за ней. Сохи, вспомнив о нём, представляет его всем, тем не менее не обозначая, что он её брат, просто назвав его имя. Чонгук про себя усмехается, но уже привычно сестре подыгрывает. Стопудово всем своим подружкам рассказала, что он её нынешний или бывший. Те глядят на Чонгука с разной степенью интереса. Таращатся вообще все без исключения, включая парней.       И если девушкам Чонгук обычно очень нравится внешне, будучи объективно красивым, ещё и всегда ухоженным, в дорогих и модных шмотках и с идеальной укладкой, то вот парни больше оценивают его комплекцию, габариты, осанку и в целом впечатление, которое их почти всегда удручает. Чонгук не только выиграл в генетическую лотерею, но ещё и упорно впахивает каждый день над поддержанием своей идеальной формы. И даже танцоры, которых не назовёшь дрыщами или жиробасами, сразу выглядят невыгодно на его фоне, проигрывая по всем параметрам.       Чонгук мельком проскальзывает взглядом по мужской части команды, пытаясь наугад определить, кто из этих парней тот самый загадочный Пак Чимин, в которого его сестра так неудачно втюрилась, что даже сама не может номерами обменяться. Лишь бы Чонгуку устраиванием её личной жизни не заниматься. Этим должны родители быть обеспокоены. А то скоро, помимо кучи татушек и пирсинга, у его сестры ещё прибавится богатая коллекция венерических заболеваний. И не поймёшь по Сохи, реально она нимфоманка или просто прикидывается. Наверное, Чонгук, как старший брат, должен её вывести на откровенный разговор, но он избегает касаться этой темы. Не хочет лезть туда, куда его не просят. Если Сохи захочет, сама ему расскажет. В конце концов, его двери для неё всегда открыты, в любое время.       Чимин же, в отличие от большинства парней здесь, не пялится на этого парня Сохи так долго и бестактно. Хотя Чимин успел для себя отметить, что этот тип и правда хорош собой — с очевидным бессмысленно спорить. Но, Чимин уверен, он такой же высокомерно-заносчивый, как и большинство богатеньких и избалованных папенькиных сынков здесь. И несложно догадаться, что новый мажор к таким принадлежит, хоть и выглядит заметно старше. Но стала бы Сохи иметь дело с тем, кто ниже её по статусу? Конечно нет. Это же позорно среди всей этой академической элиты. Ещё сплетни разнесут.       И Чимин предвзятый не просто так. Совсем не потому, что совершенно в эту компанию не вписывается, не имеет влиятельных родителей и оффшорных счетов, безлимитных кредитных карт в кошельке. Он ничему из всего этого не завидует, местами даже сочувствует, потому что искренности у всего этого ноль, ведь ценится в тебе лишь наличие и количество денег, дорогих брендовых шмоток и связей. А кто ты сам и что из себя представляешь — всем глубоко плевать. Ты для них не личность, а очередная дорогая вещь, с которой не стыдно показаться на людях. Всё это пустышка. Иллюзия счастья, не более.       Чимин не ставит себя выше этих людей, ему по большому счёту просто до них нет никакого дела. К ним не лезет, как и не пытается стать частью этой академической богемы. Он для них слишком простой, неудобно прямой и откровенный, не лижущий зад ради выгоды. Такие всегда не нравятся, таких всегда не любят. И первое время у Чимина были неприятные моменты с адаптацией в таком месте, как эта академия, где ему, как казалось и как не упускали возможности об этом напомнить, не место. Но он быстро дал понять, что не из тех, кого можно легко травить или довести такими особо интеллектуальными унижениями, методично напоминания, что он не из их класса, и тыкая его в то, что, по сравнению с ними, он лишь пыль на их отполированных до блеска брендовых ботинках. Чимин на это лишь смеялся и вздыхал с жалостью. Не обошлось и без драк на первом курсе. Но всем как-то быстро надоело: желаемый эффект достигнут не был, азарт сошёл на нет, и все продолжили своё привычное существование. К Чимину уже привыкли, как к заносчивому ботану, потому что это ещё одно отличие его от большинства здесь учащихся: он это место выбил себе сам, имея высший балл школьного аттестата и став лучшим по вступительным экзаменам. Он один из немногих, имеющих здесь стипендию. Академия могла бы быть полностью коммерческой, предоставляя исключительно платные места для обучения, но для более высокого уровня и престижности, а ещё привлечения дополнительных спонсоров нет ничего лучше, чем стипендиаты — умные, перспективные, целеустремлённые молодые люди, желающие действительно чего-то добиться. Таким и является Чимин.       И ему совершенно фиолетово на всеобщий ажиотаж вокруг очередного богатея. Чимин окидывает его скептическим, оценивающим взглядом, и отворачивается обратно к зеркалу. Разминается, сунув в уши беспроводные наушники, пока занятие не началось и зал не заполнила другая музыка. Его бесят эти гул и жужжание из-за нового, неизвестного объекта для обсуждения. Сохи как всегда. Чтобы она и не в центре внимания? Да ни в жисть.       Чимин садится на паркет, тянет мышцы ног по очереди, вытянув ноги сперва вперёд и склоняясь к ним корпусом, ухватившись ладонями за стопы. А после меняет положение, садясь в поперечный шпагат. Сначала немного пружинит над полом, а потом полностью оседает, ложась грудью на паркет и вытянув перед собой руки. Его растяжке и гибкости можно только позавидовать. Что другие и делают, хоть и молчат. Но их взгляды и лица в целом красноречивее слов. И Чимин этому только усмехается. Люди такие смешные: кичатся своим достатком, а на деле завидуют чужим физическим способностям. Которые, к слову, тоже не достаются просто так. Чимин таким не родился, так что чему и стоит завидовать, так это его упорству и целеустремлённости.       И Чонгуку хватает одного взгляда на этого парня, держащегося особняком и демонстративно не обращающего внимания на окружающих, чтобы понять — это его цель. Тот самый Пак Чимин, без вариантов. Разве могла Сохи запасть на кого-то другого в этом помещении? Тут только один объект мужского пола может сесть на поперечный шпагат. И почему-то Чонгука этот факт вдруг тоже начинает волновать и по-своему прельщать, хотя не должен. Вообще ни в каком виде. Какое ему дело до нечеловеческой растяжки этого Пак Чимина? Ему просто нужно взять у него номер телефона для сестры. Ага, сохранив его перед этим себе…       — Чонгук! — Сохи приходится несколько раз позвать его по имени, прежде чем он приходит в себя и выныривает из сложного процесса самоанализа. Глядит на сестру вопросительно, и та просит: — Посмотришь, как я танцую? — строит ему кокетливо глазки, улыбается заискивающе, и Чонгук как заботящийся о своей «девушке» идеальный парень, конечно же, соглашается потратить впустую несколько часов своей жизни, просидев не благодарным зрителем где-нибудь в углу.       Вместо того, чтобы смотреть, как танцует его сестра, которая правда делает это хорошо — а иногда кажется, что это единственное, что она делает хорошо, — Чонгук пялится на этого Пак Чимина и никак не может себя остановить. И дело не в том, что тот постоянно в поле его зрения, ведь он партнёр Сохи в этом танце и так или иначе в прямом смысле крутится вокруг неё или она вокруг него. Дело в самом Пак Чимине. Есть в нём что-то, что Чонгук ещё не смог идентифицировать и про себя назвать, что его одновременно и цепляет, и раздражает, и как будто бы… восхищает? Определённо это восхищение. Чужими физическими способностями, за которыми Чонгук без труда видит часы, годы изматывающих, травматичных тренировок. Он ведь сам в этом плане такой же задрот. Только не в танцах, а в кроссфите. И даже когда чуть не свернул себе шею на Айронмэне, его же это не остановило, верно? Как ничто не может Чонгука остановить от того, чтобы перестать так откровенно на Пак Чимине залипать. И спасает его лишь то, что все думают, будто это он от своей «девушки» глаз оторвать ни на секунду не может.       К счастью для Чонгука, Сохи думает так же. До определённого времени. Потому что когда подходит к нему, чтобы взять воду, которую Чонгук берёг, конечно же, специально для неё, даже крышку открыл, чтобы сестра не утруждалась, его взгляд по-прежнему устремлён куда-то через её плечо. И Сохи невольно оборачивается, чтобы увидеть, на кого Чонгук нацелил свой неподвижный взор.       — Да, это он, — подтверждает она тихонько. — Классный, правда?       «Правда», — едва не ляпает Чонгук, но вовремя себя останавливает. Что за фигня с ним происходит?       — После основной тренировки он обычно остаётся ещё на заминку и свою тренировку, — шепчет ему Сохи, как юная заговорщица. — Это твой шанс.       Чонгук косится на сестру, не понимая, что та несёт. Какой ещё шанс? Ах, да, точно, он ведь обещал взять у Пак Чимина номер. И шансов у этого парня отвертеться нет. У Чонгука ник «танк» привязался к нему ещё со школьных времён, когда он танковал во всех компьютерных играх. Нравится ему эта беспроигрышная позиция — отлично ложится на его характер и стиль жизни.       В конце тренировки Чимин, несмотря на то что никуда не собирается сваливать, как все остальные, всё равно делает заслуженную передышку и идёт к своей сумке, на которой лежит полотенце для лица, а рядом стоит бутылка воды. Чимин пьёт жадно, загнанно дыша между глотками. Он отпахал нормально, поболее остальных, но для него этого всё равно недостаточно. И из всех, наверное, не уступает ему только Сохи, но всё-таки та бережёт своё здоровье и, когда общая тренировка окончена, уходит со всеми, не задерживаясь. И к лучшему. Чимин любит тренироваться один, когда это не плановое занятие.       И всё то время, пока оно длилось, Чимин так или иначе ловил на себе чужой взгляд. Он списывает это на то, что это очередной трахарь Сохи, который вдруг увидел в Чимине конкурента. Ну потому что с хрена ли какой-то левый тип трётся о его девушку? И плевать, что это постановка, а они — танцевальные партнёры. Таким баранам же не объяснишь таких простых вещей. Хотя по сути конкуренцию Чимин может тут составить разве что девушкам, потому что те его совершенно не интересуют в сексуальном плане, а вот парни — да. Так что всё мимо кассы. Но взгляд этого парня слишком цепкий, въедливый. Чимин чувствует его кожей, точно зная, что на него продолжают смотреть, хотя сам он стоит боком и в ту сторону даже глазом не косит. Ему было плевать. До недавнего времени.       И в какой-то момент Чимин ловит себя на том, что, если этот парень не перестанет так откровенно прожигать его взглядом, Чимин сам поинтересуется, в чём проблема и есть ли она вообще. Может, вопросы? Он готов ответить. И даже на хуй послать, если этот мажор забыл дорогу. Но а вообще Чимин, конечно, первый не нарывается и конфликтов избегает. Ему есть, чем заняться и на что тратить энергию и силы.       В итоге Чимин, утолив жажду, ставит бутылку обратно на пол и неизбежно поворачивается лицом в сторону того парня и всех остальных, кто медленно покидает зал друг за другом: одни бурно и возбуждённо что-то обсуждают, другие устало плетутся, еле перебирая ногами. Вот к чему Чимин стремится. И пока он так же не завалится без сил на паркет, он отсюда не выйдет.       На этот раз он чужой взгляд перехватывает намеренно. То ли ждёт продолжения, то ли проверяет, будет ли оно вообще. В конце концов, это здание академии, и устраивать тут потасовки — не лучшая затея. Но когда Чимин видит, что даже Сохи уходит, а этот тип остаётся, уже начинает сомневаться в том, что ему дадут дотренироваться спокойно.       И Чонгук этот прямой зрительный контакт выдерживает легко. Не моргает даже, пристально всматриваясь Чимину в лицо и находя его… симпатичным? Определённо. Можно было бы даже пошутить на тему, что и Чонгуку, и Сохи нравится один и тот же типаж, если бы это было смешно. Но Чонгуку не весело от слова «совсем». Он напряжён и даже этого не скрывает.       Поэтому, когда он наконец отходит от стены и медленно движется в сторону Чимина, кажется, будто он идёт его убивать.       Но не доходит и пары метров, как останавливается. Рассматривает Чимина уже ближе, но всё так же въедливо, будто его родители не учили, что неприлично так на людей пялиться. Особенно на незнакомых. Но Чонгук собирается это исправить.       — Ты Пак Чимин? — спрашивает он, хотя уже знает ответ, так что можно считать вопрос риторическим. — Я Чонгук, — представляется и добавляет: — Чон Чонгук, брат Сохи. — Не собирается изображать из себя её парня, потому что это сестра любит все эти игрища, а он ей подыгрывает по ситуации. Но сейчас ему неожиданно не хочется притворяться или изображать из себя кого-то, кем он не является. — Ты ей нравишься, и она стесняется попросить у тебя номер, так что это делаю я. Детсад, — последнее бурчит уже себе под нос и лезет в карман дизайнерских рваных джинсов, через которые просвечивают его прочерченные и объёмные мышцы ног — сразу видно человека, который не сидит за студенческой партой или в офисе круглые сутки. А вот что Чонгук часами зависает в спортзале, по его габаритам более чем очевидно, хоть результат его трудов, пота и зачастую крови, а иногда даже слёз скрыт под безразмерной одеждой. Но когда мышцы есть, спрятать их сложно, потому что даже худи натягивается на широких плечах и груди.       Телефон у Чонгука, какой Чимин ещё даже в рекламе не видел: то ли на заказ сделанный, то ли модель, не запущенная в производство. Никаких украшений, кроме кучи самого обычного титанового пирсинга, на Чонгуке нет, но когда задирается рукав худи, тут же выдают себя дорогим блеском чёрные наручные часы — и не зная их точной стоимости, только по внешнему виду можно смело предположить, что Чонгук носит на себе скромную квартиру-студию в центре города. И, очевидно, человек, у которого с рождения столько денег, не знает слова «нет»: Чонгук привык к тому, что ему никто не отказывает, так что и сопротивления со стороны Чимина не ждёт. В конце концов, Чимину должно льстить, что Сохи из всех представителей мужского пола выбрала именно его. Но Чонгука это из-за чего-то бесит. Как будто сестра его опередила, и нехорошо будет отнимать у неё игрушку, даже если хочется.       Чимина брендовые шмотки и навороченный телефон этого Чонгука не удивляют и тем более не цепляют. Вот если бы этот парень достал какую-нибудь задроченную раскладушку времён динозавров, вот тогда у Чимина точно отвисла бы челюсть до пола. Но вот чего-чего, а того, о чём говорит Чонгук, Чимин точно не ожидал. И реакции своей сдержать не может, прыскает смешком, закусив после губы. Серьёзно? Сохи попросила своего брата взять ей номер Чимина? И правда детский сад — тут Чимин полностью согласен.       — Сохи и стесняется — это что-то новенькое, — не может успокоиться Чимин. — Но так или иначе, вынужден огорчить: она не в моём вкусе, — совершенно спокойно говорит Чимин, не боясь, что вызовет этим какую-то негативную реакцию со стороны брата Сохи. И чтобы закрепить свои слова, обозначив границы, Чимин ляпает, больше в шутку, конечно, но с довольно ясным подтекстом, чтобы отпали все вопросы и попытки в будущем: — А вот ты — да, — и даже подмигивает, готовый вот-вот взорваться смехом.       Чимин не первый раз так шутит над глубоко убеждёнными натуралами, и их реакция на это — это нечто. И Чимин ждёт чего-то подобного, даже угроз или попытки дать ему в зубы. Но если серьёзно, несмотря на то что Чимин гей, чего по факту особо-то и не скрывает, этот Чонгук за свою задницу может не волноваться: он тоже не во вкусе Чимина, хотя внешне, конечно, Чимин даже отрицать не будет, такой, что и подрочить не грех.       Чонгук же так и замирает с телефоном в руках. Поднимает взгляд от экрана и глядит на Чимина круглыми-прекруглыми глазами. И можно было бы подумать, что он испуган, но на деле в лёгком ахуе, так что даже не может какую-то конкретную переживаемую эмоцию вычленить. Это признание было очень неожиданным. Чонгук такой вариант развития событий не рассматривал, а потому не подготовился и отреагировать оперативно и адекватно должным образом не может.       Медленно опускает телефон, перестав стоять истуканом, как болван, и панически пробует придумать достойный ответ, но голова предательски пуста. Вообще ни одной дельной или связной мысли. Что за засада.       — Эм, — издаёт невнятный звук Чонгук. Прокашливается, наконец собираясь, и сипло выдаёт: — Неожиданно, но… допустим. Ладно. Номер свой давай.       Чонгук действует решительно, словно бросает вызов самому себе, потому что подобные эксперименты над собой в свои двадцать семь он ещё не ставил, избегая соблазна даже покоситься не в ту сторону после некоторых рискованных и не оправдавших ожиданий попыток. Хотя, конечно, Чонгук с пубертата подозревал, что вряд ли у натурального натурала получается классно дрочить на гей-порнушку, но обсудить эту проблему ему было не с кем. Сначала он удачно прикрывался учёбой, потом работой, так что наличие карьеры при отсутствии личной жизни его родителей беспокоит, но в последнюю очередь. Мама иногда пытается его сосватать дочерям своих подруг или бизнес-партнёров, но тщетно. В итоге родители негласно решили, что для Чонгука идеальная партия — его какая-то там троюродная кузина, Саран её зовут, кажется, которую он ни разу в глаза не видел, потому что она в другой стране заканчивает учёбу, но скоро вернётся и хорошо бы начать планировать свадьбу и уже составлять брачный договор. Для Чонгука это всё скорее проблема грядущего будущего, которое может и не наступить, так что он ещё не успел запариться на этот счёт. Не хочется сраться с родителями раньше времени.       А тут будто сама судьба стараниями Сохи свела его с этим Пак Чимином, который Чонгуку понравился — и будто грех не попробовать. Свою бурную молодость Чонгук проебал, увы, не в том смысле, в каком бы хотелось, и надо успеть наверстать упущенное, пока не началась целомудренная семейная жизнь, где шаг в сторону — расстрел.       И теперь Чимин в ступоре. Он рассчитывал и ждал совершенно другой реакции. Может, этот Чонгук его не понял. Всякое бывает. Мало извилин, плохая проходимость информации по ним. Что ж тут поделаешь?!       Чимин перестаёт лыбиться, потому что уже как-то и не смешно даже, и уточняет на всякий случай:       — Может, ты не понял, но у твоей сестры нет шансов, если только она не прячет под юбкой член, — Чимин старается говорить нормально, не грубит и не хамит. Всё ещё сам не понимает, чего этот Чонгук добивается. Из Чимина-гея натурала не сделаешь, какой бы красивой и привлекательной по меркам многих парней ни была Чон Сохи. — Так зачем тебе мой номер? — задаёт вопрос, выгнув слегка бровь. Глядит на Чонгука в упор, считывая любые мимические изменения, не стесняясь и не смущаясь этого зрительного контакта.       — Ты же сказал, я в твоём вкусе, — отвечает Чонгук невозмутимо. Он уже достаточно пришёл в себя, чтобы привычно переть напролом, не смущаясь ничьих слов или непроизвольных реакций. Поднимает телефон, показывая своё нетерпение. Чем дольше Чимин тут ломается, тем больше Чонгук у него отнимает времени от его тренировки, так что в интересах же Чимина сдаться побыстрее, чтобы Чонгук отвалил от него. — У меня нет юбки, но есть член.       Не может сдержаться от кривенькой, нагленькой ухмылочки. И мог бы даже про размер пошутить, но не станет. Вдруг у Чимина больше? Не то чтобы Чонгук сильно рассматривал, пока тот танцевал, пытаясь угадать очертания члена под одеждой. Неожиданно в танце Чонгука намного больше притягивало лицо Чимина, плавность и изящество всех его движений, силуэта в целом. Чонгук не рассматривал Чимина как сексуальный объект, наивно думая, что сможет остаться в роли стороннего и равнодушного наблюдателя. Чимин своими танцами определённо не оставил Чонгука равнодушным, а теперь своими ответами вызвал неподдельный интерес не только как танцор, но и как личность. И даже если у Чонгука на другого парня по итогу не встанет, что-то ему подсказывает, что они с Чимином могут подружиться. Возможно, Чонгук слишком наивный для своего возраста, но его вера в людей ещё окончательно не похерена, не смотря на все старания его окружения.       Кажется, Чимин бьёт свой собственный рекорд, охреневая в третий раз за этот короткий разговор. И вот что теперь ответить? Он ведь по сути пошутил касательно Чонгука и того, что тот в его вкусе, пытаясь лишь намекнуть, что Сохи однозначно в пролёте. Но всё обернулось так, как Чимин того точно не ожидал. Особенно, что брат Сохи окажется… геем? Или всё-таки би? И с какого хера Чимина вдруг это сейчас интересует? Он не планирует с Чонгуком ни дружить, ни тем более заводить другого рода отношений.       — Это, конечно, весомый аргумент, — ухмыляется Чимин, стараясь не подавать виду, что слегка дезориентирован. — А так и не скажешь, что такого, как ты, тоже могут интересовать члены, — короткий смешок. — Но в разовом перепихоне не заинтересован. Так что не трать ни моё, ни своё время, Чон Чонгук, брат Сохи. — И теперь Чимин Чонгуку улыбается, так легко и ярко, обезоруживающе. Его это всё не напрягает, если только Чонгук не начнёт создавать проблемы на ровном месте. Разойдутся полюбовно, и всем хорошо.       Чимин уверен, что внезапно возникший в Чонгуке интерес угаснет очень быстро. А проводить над собой же эксперименты, соглашаясь на это сомнительное общение, Чимин не хочет. Они из разных классов и слоёв общества, им нечего ловить друг с другом. Возможно, даже поговорить будет не о чем. Так и зачем тратить зря время?       Но Чонгук считает иначе, только не может так с ходу предоставить безапелляционные аргументы. Он не был готов к этому разговору. Что ему придётся изощриться, чтобы у Чимина номер узнать, ещё и не для сестры, а потому что самому вдруг хочется. И не скажешь «ты тоже в моём вкусе» после того, как Чимин его только что отшил. У Чонгука что, на лбу написано, что он ловелас, которого только одноразовый секс интересует? Обидно даже.       — Ладно, — произносит он медленно, но как-то угрожающе. Не думает на Чимина напирать, брать его силой, а вот измором точно заставит сдаться.       По Чонгуку этого, может, и не скажешь, но он может быть очень терпеливым и последовательным. Особенно, если хочет получить то, в чём крайне заинтересован. Чонгук убирает телефон обратно в карман, глядит на Чимина ещё несколько секунд, и это давит — то, какими абсолютно чёрными и бездонными кажутся выразительные глаза Чонгука, когда он так смотрит. И почему-то смотрит он так только на Чимина: ни один другой человек в зале, включая его сестру, не удостоился и пары секунд его внимания. С Сохи Чонгук общался настолько снисходительно, словно пытался от назойливой мухи лениво отмахнуться.       — Не буду тратить твоё время, Пак Чимин, — произносит он и специально, но на самом деле намеренно провокационно проходится оценивающим взглядом по телу Чимина, словно может видеть сквозь одежду и облапать его беспардонно вот так, одними бесстыжими глазами. Ухмыляется в конце, задержавшись на пару секунд дольше в районе паха, и, не говоря больше ничего, уходит по-английски. Этот Чимин ещё не знает, что это не конец. Это только начало.       В ответ на этот вызывающий манёвр Чимин хмыкает себе под нос, но искренне радуется, что этому Чон Чонгуку хватило мозгов отвалить по-хорошему и не раздувать скандала из-за задетого эго. Чимину не просто кажется, он уверен, что таким парням крайне редко отказывают, с чем тем так сложно всегда смириться. Но сделал это Чимин не из принципа или собственной говнистости, чтобы побесить, а потому что знает, что это дохлый номер. Его такие парни действительно не привлекают, а быть чьей-то игрушкой, даже ради регулярного секса, — не его модель отношений.       И он благополучно возвращается к тренировке, выбрасывая из головы все ненужные мысли, без сожаления забывая напрочь об этом Чон Чонгуке, уверенный, что больше его не увидит.

***

      Но длится это прекрасное, наивное убеждение Чимина ровно до следующего совместного занятия и прогона академической танцевальной программы.       Он привычно разминается, разогревается, держась в стороне от остальных. В ушах наушники: пока занятие ещё не началось, можно изолироваться от всех посторонних звуков и бессмысленных и бессодержательных разговоров. Чимин даже что-то мычит себе под нос, напевая. Пробует вяло и слегка лениво прогнать элементы хореографии, глядя на себя в зеркало.       И в какой-то момент Чимин снова встречается с этим чёрным, липким взглядом, который направлен именно на него, через зеркало. Ошибки быть не может. Снова этот Чон, мать его, Чонгук. И смотрит он точно на Чимина. Зачем опять припёрся? Чимин хочет думать, что не из-за него. Он буквально искренне в это верит. Кто знает, может, Сохи зачем-то позвала своего брата вновь, похвастаться своими достижениями в танце захотела или в качестве моральной поддержки. Интересно, Чонгук рассказал ей, что Чимин ему отказал, дважды, и по какой причине? Но что-то ему подсказывает, что нет. Ещё никто не шепчется, открыто Чимина ни о чём не спрашивает и не насмехается, обзывая заднеприводным и ещё миллионом остроумных прилагательных на эту тему. Даже забавно. Чонгук решил не травмировать чувства сестры, что та втрескалась в гея? Но Чимину по сути плевать. Должно быть… Но отчего-то он об этом думает, глядя через зеркало на Чонгука, выдерживая его откровенный, прямой взгляд, но не оборачиваясь на этого надоедливого парня.       И Чонгука эти игры в переглядки через зеркало нисколько не смущают, даже занимают и почему-то заводят. Обычно мало кто отваживается настолько долго смотреть ему в глаза: по разным причинам люди этого избегают, чаще из-за смущения. Но в Чимине его ни грамма. И его бесстыдство Чонгуку крайне импонирует.       Но он делает и неприятное для себя открытие: каждый раз, как в танце Чимин и Сохи вынужденно притираются и держатся один за другого, Чонгук какого-то хрена ревнует. Даже если знает, что сестре ничего не светит, впрочем, как и ему: Чимин вполне прямо и доступно ему объяснил, что им не по пути. Но это они ещё посмотрят. Если надо, Чонгук может рельсы и через обрыв проложить, если цель на той стороне стоит таких сверхчеловеческих усилий и затрат. А чем дольше Чонгук на Чимина смотрит, тем отчетливее понимает, что хочет, чтобы тот стал его.       И всё же пока он лишь наблюдает и бездействует. Механически улыбается Сохи и остальным, скрывая внутреннее напряжение, и в конце занятия соглашается с тем, чтобы не только Сохи забрать, но и её подруг, и отвезти их в какой-нибудь ресторан, угостив ужином. Ему не жалко денег, но жалко потраченного времени. Придётся опять придумывать причину, чтобы свалить, оставив свою чёрную кредитную карту сестре.       Уже в дверях Чонгук невольно оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на Чимина. Уходить не хочется, но оставаться нет причин. Так Чонгук думает до следующей встречи, которая случается во вторник. Он переспал за выходные с мыслями о Чимине, не одну ночь подряд, поэтому уже к вечеру понедельника чётко для себя всё решил и понял.       И в этот раз после того, как репетиция заканчивается, он не уходит. Ему приходится соврать Сохи, что он хочет ещё раз попытаться выбить из Чимина его номер, и та тихонько желает ему удачи перед тем, как уйти вместе с остальными. И Чонгук и Чимин наконец остаются в танцевальном зале одни.       Чонгук уже словно по славной традиции сидит на полу у зеркальной стены под балетным станком. Танцуют все напротив другой стены, так что он никому не мешал, а вот Чимину, судя по его лицу, мешает очень, хоть зал огромный: здесь может несколько сотен человек спокойно разместиться, что уж говорить про двух парней, между которыми десятки метров пустого пространства. Но оно ощущается теснее и интимнее, чем даже кабина лифта, если бы Чимин и Чонгук вдруг в ней оказались. И ожидаемо застряли.       Сейчас Чимин, к его разочарованию, чётко понимает, что приходит сюда Чонгук в который раз как раз таки из-за него. И это вообще не радует. Раздражает и только. И если до этого Чимин говорил с Чонгуком достаточно вежливо, то сейчас готов прямо в лоб нахамить, снова разжевав тому, что бессмысленно обивать тут пороги: Чимин своего мнения не изменил и не изменит. Он не любит, когда кто-то вот так таращится на него, когда он тренируется… один. И хочет, чтобы это оставалось так и дальше. Иначе какой тогда смысл оставаться после тренировки, когда все расходятся?! Чимину проще сосредоточиться на своих задачах в одиночестве, не отвлекаясь на вот подобные пристальные, едва не прожигающие взгляды.       — Ты что-то забыл? — уточняет Чимин, перейдя сразу к делу. — Могу помочь найти, — натянуто улыбается, всем своим видом показывая недовольство. И он пытается снова решить вопрос пока ещё спокойно, в режиме диалога.       — Да, я потерял сон из-за тебя, так что тебе придётся взять за это ответственность, — насмешливо отвечает Чонгук, прекрасно распознавая раздражение в свой адрес, но ему плевать. Честно говоря, Чимин, когда так мило злится, нравится ему ещё больше, так что по-мальчишески хочется довести его окончательно до ручки и посмотреть, чем всё закончится. Будь у Чимина косичка, Чонгук бы за неё точно дёрнул и дал дёру.       Чонгук с пола всё-таки встаёт. Но вовсе не для того, чтобы поиметь совесть и уйти. Вместо этого он направляется к Чимину.       — Научи меня так же. Мне нравится, как ты танцуешь, — говорит он, переключая Чимина на другую тему. Ругаться не хочется, Чонгуку хочется понравиться. Он вон ради Чимина даже в парикмахерскую сходил, принарядился и сменил мист для тела на более яркий, с насыщенным ароматом, который даже на расстоянии можно уловить. А Чимин от долгих нагрузок или уже гнева дышит так тяжело, что вряд ли у него получится надолго задержать дыхание и не вдыхать. — Что надо делать? Я готов, — Чонгук, не дожидаясь от Чимина согласия, стягивает с ног кроссовки, и Чимин видит то, чего точно увидеть не ожидал: какие-то безумные носки с отдельными пальцами. Но Чонгук избавляется и от них, становясь уже босыми ступнями на паркет. Понимает, почему проще без обуви: так ступня балансирует жёстче, он и сам зачастую тренируется без кроссовок, особенно с большими весами.       Чимин же, сперва охреневший от такого дешёвого подката, потом от наглости, вдруг прыскает смешком, не сумев удержаться, когда видит эти нелепые носки. Кто-то такие правда носит? Боже. Сколько лет этому Чонгуку? Он точно старше Сохи? Только что Чимин в этом всерьёз усомнился. Но всё-таки он возвращается в насущный момент, в котором по факту не знает, что Чонгуку ответить, когда тот так прёт, как бронебойный танк. Уже вот и разулся. Спасибо, что хоть догола сходу не разделся.       И Чимин не знает, что Чонгуку ответить. Он не собирается его ничему учить. Ещё чего! Чонгук даже не спросил, хочет ли этого Чимин. Сам придумал, сам решил. Ну вот теперь сам и будет танцевать.       — Не знаю, к чему ты там готов, но учить я тебя ничему не буду. Я тебе в учителя не нанимался, — говорит Чимин, наконец перестав сдавленно посмеиваться с чужих носков. И он не грубит, как планировал. Чёртовы носки сбили весь гневный настрой. — Нет, я не могу, что это за носки вообще? — снова срывается на смех Чимин. — И что, правда удобные? — спрашивает, искренне интересуясь. Ему это покоя теперь не даст.       — А? — Чонгук, уже настроившийся плясать до упаду, не сразу понимает, о чём идёт речь. Даже находит взглядом свои носки, которые аккуратно сложил конвертиками, убрав внутрь кроссовок, и понимающе тянет: — А-а-а… Да, мне не нравится, когда пальцы на ногах трутся друг о друга. Мерзкое ощущение, — он даже шевелит своими пальцами на ногах, словно у него остались фантомные воспоминания. А потом без предупреждения стягивает с себя очередную безразмерную толстовку, под которой только спортивная свободная майка. И Чимин видит не только набитый на всю правую руку рукав, хотя чего-то такого и стоило ожидать от парня, у которого двенадцать проколов в ушах, один в брови и два в губе. А ещё все эти вычерченные, как у греческой статуи, зубчатые мышцы, видимые в глубоких боковых вырезах майки.       Чимин, чего греха таить, на чужом торсе безбожно залипает, не в силах отказать себе поглазеть. И если кто спросит, он не виноват. Чонгук сам перед ним начал раздеваться. А Чимин, так и быть, стоит признать, слаб к красивым телам. А в случае Чонгука, оно у него просто богическое. И сейчас Чимин уже сомневается, что не хотел бы, чтобы Чонгук предстал перед ним всё-таки полностью обнажённым. Хотя в таком случае отказать бы уже не вышло, потому что у Чимина бы сто процентов встал и с этим пришлось бы что-то делать. Но отводит свой жадный взгляд Чимин раньше, чем это могло бы стать слишком очевидным.       Чонгук встряхивает своими длинными, растрепавшимися лохмами, как собака, снимает с запястья обычную чёрную резинку и собирает волосы в хвостик, чтобы не лезли в лицо и не мешали ему пялиться на Чимина. Раз тот не хочет его ничему учить, ладно. Чонгук всё равно потанцует. Ему неизвестно значение слова «комплексы», так что никакого дискомфорта из-за своего неумения ритмично двигаться под музыку он не испытывает. И если Чимин ещё собирался тренироваться, то через пару минут этих нелепых кривляний Чонгука перед зеркалом в попытках изобразить танец, как и в случае с дурацкими носками, уже не может оставаться серьёзным и враждебно настроенным. Чонгук ведёт себя так глупо и непосредственно, словно ему пять лет и он даже в голову не берёт, что кто-то о нём может что-то не то подумать. А стоит Чонгуку первый раз увидеть быструю, непроизвольную улыбку Чимина, как он уже, кажется, готов из кожи вон вылезти, чтобы снова стать причиной этой улыбки. Лишь бы Чимин засмеялся от его бестолкового поведения и забавных выходок. Почему-то Чонгуку кажется, что громкий смех у Чимина должен быть таким же красивым, как и он сам.       И Чонгук этого добивается: доводит Чимина до неконтролируемого приступа хохота. Чимин честно держался, сколько мог, но смотреть на это надругательство над собственным телом уже просто невозможно. И не сказать, что Чонгук совсем уж деревянный — потенциал определённо есть. Но Чимин по-прежнему не намерен Чонгука ничему учить, потому что прекрасно понимает цель всего этого. Вероятно, если бы Чонгук впервые подошёл к нему не с попыткой выпросить его номер, а сразу заявил, что хочет научиться танцевать, Чимин бы ещё подумал, а может, и согласился бы по доброте душевной. Ему ведь не жалко. Но, увы, намерения Чонгука довольно прозрачны и прозаичны. А Чимину не хочется быть очередной галочкой или чьим-то экспериментом. Потому что Чонгук красивый, бесспорно, и, возможно, Чимин бы ещё подумал о том, не попробовать ли ему, если бы Чонгук не был тем, кто он есть.       Хотя вот сейчас Чимин должен заметить, что тот слегка отличается от привычного ему образа избалованных мажоров, не знающих слова «нет» и готовых взорваться от малейшего намёка на унижение. Такого упорства Чимин ещё не встречал, особенно после отказа. Обычно такие люди глубоко оскорбляются подобным и всё норовят отомстить да пожестче. Чонгук же на великого мстителя вот вообще не тянет. Особенно в этих придурковатых носках. Но всё-таки Чимин куда более недоверчив, чем может казаться на первый взгляд. Этих пыток в танце, отсутствия стеснения и наличия какой-то детской непосредственности мало, чтобы Чимин поверил в искренность намерений Чонгука. И что это не просто очередная умелая возможность добиться желаемого — затащить его в постель.       Но молчать уже нет сил.       — Ты так себе точно что-то вывихнешь, — посмеиваясь, говорит Чимин и подходит ближе. — Мягче движения, не надо так резко, ты же не с воздухом борешься, — качает наигранно разочарованно головой, вздыхая. — Боже, — тянет вымученно, запрокинув голову назад и прикрыв глаза. — Я ведь точно об этом пожалею, — почти стонет.       А потом возвращает голову в прежнее положение, смотрит на Чонгука долгих несколько секунд, не моргая, пока тот глядит на него в ответ влажными, большими и чёрными глазами преданной собаки, затаив дыхание в надежде получить от Чимина положительный ответ.       — Надеюсь, ты быстро учишься, — в итоге говорит Чимин. — Я не хочу тратить на это много времени. Тебе же наверняка это не нужно, я уверен. И не стоит меня переубеждать в обратном — не поверю, — хмыкает с усмешкой и поворачивается к зеркалу, встав рядом с Чонгуком. Глядит на него в отражении. В зале всё время играет музыка, которую Чимин для себя сразу поставил, как только все разошлись, так что сейчас можно не отвлекаться и не возвращаться к телефону, чтобы что-то включить.       Чонгук настырный, слишком борзый, но и Чимин не пальцем деланный. Чонгук хочет научиться танцевать? О’кей, Чимин его научит. И на этом всё. Свободен, как трусы без резинки.       — Я тебя не разочарую, — обезоруживающе улыбается Чонгук до очаровательных ямочек на щеках и лучиков в уголках глаз.       И он правда перестаёт валять дурака, включаясь быстро и ответственно в обучение. У него нет никаких проблем с координацией тела в пространстве: он много лет занимается эквилибристикой, и все несуразные телодвижения он совершал до этого лишь для того, чтобы Чимин смягчился, улыбнулся и сменил гнев на милость. Наверное, Чонгук был слишком напористым, так что хочет сгладить немного первое впечатление от их знакомства. Легко под Чимина подстраивается, прогибается во всех смыслах и позах и умудряется рассмешить его ещё несколько раз, когда решает поимпровизировать и добавить парочку движений и от себя.       — Всё, пощады, — выдыхает он, резко наклонив корпус вниз и опёршись руками о колени. Сука, даже они дрожат. Чимин его загонял, Чонгук вообще не ожидал, что час танцулек окажется куда более жёстким кардио для него, чем тот же давно ставший привычным бег, к которому организм адаптировался. У Чонгука с непривычки болят те мышцы и связки, которые он редко нагружает. И он признаёт: растяжки ему всё-таки не хватает, но для его вида деятельности обычно хватает эластичности сухожилий и подвижности суставов. А вот так гнуться, как Чимин это делает, — для Чонгука уже за гранью фантастики и человеческих возможностей. — Ты классный, — показывает Чимину большой палец, но распрамляться не спешит: так дышать проще.       И снова Чимин хохочет, игнорируя этот комплимент. Чонгук сам попросил, а Чимин намеренно его не нагружал, лишь показал свой привычный режим тренировок. Всё-таки Чимин сразу сказал, что в учителя не нанимался, чтобы Чонгука щадить и начинать с ним, как с новичком, с самых азов. Чонгук способен и на большее, Чимин уверен, потому что такое тело появляется не от сидения на жопе и явного безделья. Чонгуку надо лишь привыкнуть и поймать этот ритм, но Чимин не намерен и дальше продолжать эти совместные тренировки. Это была лишь разовая акция.       — Ты тоже неплох, как для ученика, — всё-таки хвалит Чонгука Чимин, надеясь, что это удовлетворит чужие хотелки. На большее они не договаривались.       Чимин хлопает Чонгука по татуированному плечу наигранно сочувственно, хмыкнув после. И уходит к своей сумке, чтобы достать воды и попить. Он тоже запыхался, но не больше обычного. Пьёт жадно воду, чуть проливая на футболку, но та чёрная, так что ничего позорно не просвечивает. Глядит снова на Чонгука, который пробует наконец выпрямиться, потом на бутылку воды. Подходит обратно.       — Держи, — протягивает Чонгуку бутылку. — Если не брезгуешь. Другой у меня нет. — И Чимин не звучит неловко или неуверенно. Его вот совершенно не смущает, что кто-то чужой попьёт из его бутылки. Ему не жалко. Он не брезгливый, во всяком случае в подобных ситуациях. Люди же целуются между собой, обмениваясь слюной. И перед поцелуем никто ведь не спрашивает друг друга о возможных болячках и прочем. Всем всегда плевать, потому что людьми движут чувства, а не разум и рациональность. Сейчас Чимином тоже — сочувствие. Как бы он ни старался сделать его наигранным, создавая видимость безразличия, Чимин не настолько жесток. Может, даже слишком добросердечный. Просто знает об этом не каждый.       Чонгук бутылку забирает без колебаний, коснувшись пальцев Чимина своими, такими горячими. Тот, хлопая его по плечу, и так успел почувствовать, какая у Чонгука горячая кожа — сразу видно человека с отличным метаболизмом в спортивной форме, которому даже разминка не нужна для разогрева.       — Спасибо, — впервые, наверное, Чимин слышит это слово из уст очередного богатого придурка. Но Чонгук своими деньгами и статусом не кичится, на Чимина, как на таракана под своими ногами или вовсе на пустое место, не смотрит и даже улыбается ему искренне, не скрывая того, что ему приятна забота от такого, как Чимин. Другой на месте Чонгука даже не стал бы закрытую бутылку воды из его рук брать. Вдруг заразно?       Чонгук делает несколько больших глотков перед тем, как, облизав губы от влаги, выдать:       — Опосредованный поцелуй у нас уже был, три неудачных свидания тоже, — он посчитал все их встречи в этой танцевальной студии. — Ладно, два с половиной, — отмечает, что в этот раз Чимин не послал его сразу, так что они неплохо провели время. Чонгук уверен, что понравилось не ему одному, даже если Чимин всё отрицает и делает вид, что страдал, умирая со смеху и нещадно гоняя свою безропотную жертву; терпел из последних сил, лишь бы наконец от Чонгука избавиться и снова остаться в гордом одиночестве. — Может, всё-таки познакомимся поближе, Чимин? — протягивает ему обратно бутылку, словно предлагает заключить перемирие. И хотя бы из односторонней вражды перейти в нейтралитет.       Чимин смотрит на эту протянутую бутылку, но забирать почему-то не торопится. Игнорирует слова об опосредованном поцелуе, хоть и не стоит скрывать, что сам об этом мельком подумал, когда предложил Чонгуку свою воду. Но быстро мысленно отмахнулся от этого. А Чонгук вот заладил, в самом деле. Пристал, как репей к заднице. И Чимин правда не понимает, какова цель всего этого. Он не ищет развлечений, а на что-то серьёзное вряд ли согласится с таким, как Чонгук, да и уверен, что тот чего-то подобного и не хочет. Но чего-то же хочет, чёрт бы его побрал.       — Зачем тебе это нужно, Чонгук? — совершенно спокойно, но искренне интересуется Чимин. Он уже не настроен так враждебно, потому что, как бы ни хотелось этого признавать, но Чонгук отличается от привычной касты богатых и влиятельных. Как там говорится: «в семье не без урода»? — Мы с тобой из совершенно разных миров, и мне абсолютно непонятны твои мотивы. Чем я тебе так интересен? — даже улыбается. — Или это дело принципа, потому что я тебе отказал? — вопросительно выгибает бровь, глядя с ухмылкой. Его не может не забавлять этот факт.       Чонгук не улыбается. Смотрит серьёзно. Он дурачится зачастую, но всегда знает, когда это неуместно. Он всё-таки не идиот, даже если удобно им временами прикидываться.       — Если я из другого мира, как ты говоришь, я уже не человек? — спрашивает он, чуть склонив голову, глядя на Чимина внимательно. Находя его ещё более красивым, когда Чимин такой разгорячённый и растрёпанный после танца. — И у меня не может быть искренних чувств и желаний? Ты мне понравился, поэтому я хочу узнать тебя лучше, может быть, у нас что-то получится? Если ты дашь этому шанс. Если ты дашь шанс мне, — добавляет уже чуть тише, понизив голос, который звучит проникновенно. Чонгук разговаривает с Чимином так, будто пытается его своим мягким, бархатистым тембром ввести в состояние транса. — Что мне сделать, чтобы взять у тебя кредит доверия? Обещаю вернуть его с процентами.       Чонгук ждёт ответа, но в этот момент у него звонит телефон, оставленный в кармане куртки, которая лежит у входа на полу, где он её снял. Но Чонгук настойчивый звонок игнорирует, не сводя с Чимина глаз ни на секунду. Чимин волнует его куда больше, чем проблемы по работе или чьи-то экстренные вопросы. Если это нетерпеливая Сохи, которая его ждёт и не понимает, почему его так долго нет, то подождёт ещё.       Чимин глаз своих от Чонгука не отводит. Это уже будто вошло у них в привычку — вот это противостояние взглядами, словно они проверяют друг друга на прочность, кто первый отведёт глаза и сдастся. И Чимин не может отрицать, что впервые его такие настойчивость и упёртость… впечатляют? Может, потому, что они не нахальные и слишком самоуверенные? Скорее самоотверженные и целеустремлённые, что ему импонирует.       И Чимин не понимает, зачем это делает — соглашается на эту авантюру, не сулящую ничего хорошего. Зачем даёт всему этому шанс; что хочет проверить, в чём убедиться, но…       — Ладно, Чонгук. Ты настойчивый, и это похвально. Давай посмотрим, стоит ли всё это тех усилий, которые ты прилагаешь, — говорит едва не со смешком, всё ещё скептически настроенный ко всему происходящему. — Сходи со мной в одно место, и я подумаю о том, чтобы дать тебе шанс, о котором ты просишь, — на губах кокетливая улыбка, которую Чимин не может удержать и проконтролировать. Этот Чонгук как-то странно на него действует. И от этого должен тревожно зазвенеть звоночек внутри, предупреждая об опасности, но Чимин его наглухо игнорирует. — В пятницу в пять, после окончания занятий в академии. Не опаздывай, иначе я уеду без тебя вместе с твоим шансом, — снова улыбается Чонгуку обезоруживающе. Убирает обеими руками растрёпанные и влажные волосы назад, чтобы так противно не липли ко лбу и вискам. Чимин не намерен давать Чонгуку свой номер телефона. Не сейчас. Быть может, тогда, когда тот получит этот условный кредит доверия от Чимина.       И Чонгуку стоило бы напрячься, что его приглашает непонятно кто неизвестно куда, но он соглашается, вообще не раздумывая:       — В пятницу в пять, я заберу тебя, — тут же ставит Чимина перед фактом, даже не думая, как будет отпрашиваться с работы — плевать. В конце концов, он в компании родителей работает по блату, значит, на особых условиях и поэтому может диктовать свои правила. А если скажет им, что идёт на свидание, те и вовсе дадут ему выходной, чтобы он успел как следует подготовиться.       Но Чонгук им, конечно же, ничего не скажет. Как и своей сестре. И вот с ней вопрос тоже надо будет как-то решить: не хотелось бы встретиться с ней после занятий, когда он будет ждать Чимина.       — Будет толкучка и пробка у главного входа, — находит он предлог не светиться у парадных ворот. — Как насчёт того, чтобы я подхватил тебя у другого выхода с территории? — Это был бы идеальный вариант. Чонгук даже мог бы где-нибудь бросить машину, плевать, если в неположенном месте, и встретить Чимина прямо на аллее, которая идёт вдоль спортивного поля. Заодно убедится, что тот от него не сбежит.       Чимин это воспринимает по-своему, хмыкнув смешком. Стыдно засветиться с таким, как Чимин? Тогда ради чего все эти старания, если по итогу будет необходимость прятаться и лишний раз не показываться на глаза другим людям? Если, конечно, этот итог вообще будет. Чимин уже его предполагает? Вот это да…       И Чимин не скрывает от Чонгука своих мыслей и домыслов. Они его пока никак не задевают, даже если окажутся чистой правдой.       — Боишься, что тебя заметят с таким, как я? Или в принципе с парнем? — не прекращает улыбаться, правда сейчас улыбка немного меняется, становясь… ехидной? Но ответа от Чонгука Чимин не ждёт. Он ему не нужен, а на чужой позор ему по сути всё равно. Чонгук не хочет светиться — пожалуйста. Ведь велика вероятность, что это может оказаться их последняя встреча. — Хорошо, Чонгук, не волнуйся, рушить твой образ, каким бы он ни был, не собираюсь. Другой выход, так другой выход.       И Чимин невольно бросает взгляд на настенные часы в зале, понимая, что время его вечерней тренировки закончилось. Он и не потренировался толком нормально, как планировал. Но всё же не может сказать, что слишком этим фактом огорчён. Время, проведённое с Чонгуком, оказалось не таким уж напряжным или неприятным. Тот даже повеселил Чимина, так что грех жаловаться.       — Я понял, — посмеивается Чонгук, ничуть не обидевшись на интерпретацию Чимином своих слов. — Кредит доверия будет мне выдан под бесчеловечные проценты. Ладно. Я согласен. Где подписаться кровью? — смотрит на Чимина насмешливо. Тот правда похож на личного Дьявола Чонгука, воплотив в себе разом всё, что так сильно его цепляет. И речь не только о внешности. Общение с Чимином всё больше Чонгука убеждает в том, что это его человек.       И Чимин не сдерживается от смешка. Чёрт. В который раз Чимин за этот вечер смеётся из-за Чонгука? Уже сбился со счёта. И это его слабое место — его всегда тянет к тем, с кем весело, легко и комфортно. С Чонгуком пока только весело. Может, так всё и останется?!       — Оставь свою кровь себе, она тебе ещё пригодится, — усмехается, бросив на Чонгука лисий взгляд, тонко намекая, что вполне может за это время нормально так подпить крови у Чонгука, истрепав ему в придачу и нервы.       Он поворачивается к Чонгуку боком и уходит к своей сумке, чтобы достать оттуда полотенце, вытереть лоб и шею, швырнуть его обратно и закинуть по итогу сумку на плечо. Он собирается уходить.       — Моё время закончилось, зал скоро будут закрывать. Надевай свои чудные носки и на выход, — говорит Чимин, шагая в сторону двери. — И ответь уже на звонок, раздражает же, ей-Богу, — морщится от разрывающегося телефона Чонгука, подходя всё ближе к чужой кожаной куртке, откуда доносится этот противный рингтон. Такой навороченный телефон, а звонок такое дерьмо. Кто вообще такие старомодные рингтоны ставит? Будто Чонгук в душе дед.       И ждать Чимин Чонгука не собирается. Идти им явно в разные стороны, Чимину на метро, а потому он даже в раздевалку не заглядывает: проветрится и остынет по дороге. Только накидывает поверх плеч свой бомбер, закинув спортивную сумку уже через плечо. Оборачивается зачем-то на смотрящего ему вслед Чонгука, замедляя шаг, а после, в самых дверях, ему салютует, прощаясь. Хотя мог и не делать этого. Чимин немного устал после тренировки, но привычного недомогания не ощущает. Непроизвольно вспоминает некоторые моменты, от которых по губам тянется слабая улыбка. Чонгук забавный, чтоб его…       И Чонгук отвечает на этот жест широкой, радостной улыбкой. То, что Чимин помахал ему рукой, а не показал фак, уже прекрасное начало их сказочных отношений, не правда ли?