Boulevard of broken hearts

      Чимин возвращается домой только под утро, потому что на поиски отеля Чонгука они потратили около двух часов, блуждая по округе сперва на машине, а после и пешком, чтобы точно наверняка не пропустить. Чимин проводил Чонгука до самого ресепшена, убедившись, что они точно пришли правильно и Чонгука там узнали как их постояльца. И как только тот оказался в руках персонала отеля, Чимин со спокойной душой Чонгука оставил, попрощавшись, но согласившись на ещё одну встречу когда-нибудь, потому что Чимин не закончил, а Чонгук на этот счёт не успокоился. Ему важно узнать всю историю целиком. Зачем Чимин и сам не знает, но идёт у Чонгука на поводу. А если откровенно, то по пути саморазрушения.       И домой Чимин ехал неторопливо, прокручивая эту спонтанную, такую неожиданную ночь в голове. Он был уверен, что Мингю не будет спать, потому что, только сев в машину после расставания с Чонгуком, Чимин таки залез в телефон, чтобы прочитать сообщения, которых с тех пор, как Мингю отправил те первые, только прибавилось. В них не было ни гнева, ни агрессии, ни ревности, с которой всё, очевидно, и началось. Лишь сожаления и тревога, потому что Чимин не отвечал, а Мингю не на шутку напрягся, начав волноваться. И когда Чимин возвращается домой, аккуратно закрывая за собой входную дверь, Мингю выходит его встретить в прихожую. Не скандалит, не ругается, не пытается начать выяснять отношения, потому что за все годы, что они вместе, они, кажется, ещё ни разу толком не ругались, чтобы по-настоящему, серьёзно. И даже сейчас этого не происходит, хотя Чимину казалось, что Мингю всё же сорвётся, учитывая его настрой в самом начале. Но тот молчит, только смотрит на Чимина, бегло его оглядывая и оценивая состояние. Интересно, что пытается высмотреть? Найти следы преступления и измены? Или свидетельства того, что Чимин рыдал и бился в истерике, вспоминая прошлое? Но, кроме усталости, ни того, ни другого на Чимине не видно. И это вроде бы должно радовать, но почему-то всё равно нет.       — Ты в порядке? — первым делом спрашивает Мингю.       Чимин кладёт ключи от машины и квартиры обратно на блюдце, откуда их брал. Снимает кроссовки без рук. Потом бомбер. Молчит всё это время, потому что нет, ни хрена он не в порядке. Но разве может он сказать об этом Мингю? Тот тогда запрёт его дома, не позволит больше с Чонгуком видеться. А Чимину это нужно. Вот только для чего? Чтобы окончательно морально умереть? Уничтожить себя, закопать полностью? Очевидно, что да. Но ещё и для того, чтобы дать Чонгуку возможность выбирать, какую он жизнь всё-таки хочет жить, когда этот выбор у него отняли, как когда-то отняли у Чимина Чонгука, заставив поверить, что тот сам от него отказался.       — В порядке, — коротко отвечает Чимин. — Прости, что не отвечал. Было неудобно, — врёт бесстыдно. — Искали отель Чонгука.       Чимин ерошит волосы, тяжело и устало выдыхая, к Мингю не подходит, приветственно его не целует, не обнимает, только обходит его, чтобы пойти в ванную и вымыть руки. А лучше и целиком душ принять, но сил нет совсем. Как и на то, чтобы ругаться, если вдруг Мингю себе это запланировал.       Тот плетётся за ним хвостом. И Чимин продолжает:       — Оказывается, это не так легко, когда человек ничего не помнит. Пришлось круги мотать, — включает воду в раковине, моет руки. После умывается несколько раз, пытаясь смыть тяжесть этой ночи, но ничего не выходит. Потому что мысли никуда не уходят.       Мингю молчит, но после всё же спрашивает:       — Это теперь всегда так будет? — глядит на Чимина в отражение зеркала. — Он будет звонить, а ты — срываться к нему в любое время дня и ночи? — это не звучит как упрёк или претензия, попытка вывести Чимина снова на конфликт. Скорее как-то безнадёжно.       Чимин выдыхает, не открывая глаз, всё стоя склонённым над раковиной, опираясь о неё обеими руками. Поднимает голову медленно, не спеша. Глядит на Мингю через зеркало в ответ.       — Не знаю, — честно. — Надеюсь, что нет.       — Почему ты так уверен, что он не врёт? — спрашивает Мингю. — Ты не думаешь, что он просто притворяется, что ничего не помнит? — он настроен крайне скептически. Ему это всё не нравится, и понятно почему.       Чимин тянет с крючка сбоку полотенце, вытирает лицо от влаги.       — И зачем ему это? — задаёт встречный вопрос Чимин. По правде, у него даже подозрений на этот счёт не возникло. Для Чимина это странно, потому что он действительно не понимает причины безусловного доверия Чонгуку, особенно спустя столько лет.       — Я не знаю, хотя бы для того, чтобы тебя… вернуть? — с осторожностью произносит Мингю то, что его грызёт, вероятно, ещё с момента той самой встречи выпускников, на которую, чёрт бы его побрал, он сам же Чимина и уговорил. О чём жалеет, но не признаётся. Потому что с тех пор Чимин сам не свой, а теперь ещё и вот это всё.       Чимин не выдерживает и роняет уставший, какой-то вымученный смешок.       — Спустя столько лет? — он правда считает, что это смешно. И нелогично. — Не вижу в этом смысла.       Отчасти Мингю с Чимином согласен, но не может отметать подобный вариант. Но раньше, чем Мингю открывает рот, чтобы что-то ответить, Чимин продолжает:       — Он не умеет врать. А тем более так искусно изображать амнезию. Он правда ничего не помнит, и я ему верю, — говорит Чимин твёрдо. Ему не очень хочется продолжать этот разговор, но точку в этом вопросе всё равно поставить надо. — Это очень в духе его семьи — скрыть правду и вывернуть её по-своему. Он не пытается меня вернуть, Мингю, потому что возвращать уже некого… — Чимин поворачивается к Мингю лицом, чтобы не продолжать этот диалог спиной. — Это не первая с ним наша встреча после встречи выпускников, — наконец признаётся Чимин.       Мингю хмурится, не ожидавший услышать подобное.       — Вы уже встречались? — переспрашивает, будто дурак.       — Да.       — Когда?       — На следующий день, после встречи выпускников, — Чимин не видит смысла врать или утаивать, ведь рано или поздно это всё равно станет известно. Так даже проще: Чимину не придётся выдумывать или скрывать от Мингю то, куда он иногда ходит.       — Зачем?       — Затем, что человек просто пытается вспомнить свою прошлую жизнь, и так уж вышло, что я единственный, кто может ему о ней рассказать. Я понимаю, что ты волнуешься и тебе это всё не нравится, любому бы не понравилось, но тебе не о чем беспокоиться… Это всего лишь безобидные разговоры, — Чимину отчаянно хочется в это верить.       — Безобидные… — глухо повторяет Мингю. Ему с трудом верится, потому что он помнит состояние Чимина после той аварии, его восстановление как физическое, так и психологическое; помнит, через какой Ад Чимин прошёл, а теперь этот человек снова вернулся в его жизнь ради… безобидных разговоров. — Да уж.       Чимин понимает чужой скепсис и недоверие, но как ещё заверить Мингю в том, что это не приведёт к тому, о чём тот волнуется, Чимин не знает. Ему это кажется вполне понятным и логичным. А вот Мингю теперь придётся какое-то время переваривать информацию. Чем тот и занят сейчас, уйдя в себя и свои мысли. И потому Чимин к нему всё-таки подходит, чтобы погладить по руке, успокаивая. Подносит руку к щеке, но не льнёт к нему ближе и не пытается Мингю поцеловать. Чимину сейчас этого не хочется. Только спать.       — Я устал. Давай пойдём в кровать, м? — спрашивает мягко, чуть даже хрипло.       И Мингю реагирует на чужую ласку, трётся щекой о руку Чимина, но ничего больше не говорит. Ему есть, о чём подумать, и, вероятно, это то, чем он будет занят в ближайшие дни, пожертвовав и спокойствием, и сном. Но он всё же кивает Чимину, соглашаясь. Нет смысла продолжать этот разговор, ходя вокруг да около и мусоля эту тему, которая мало приятна им обоим.       И Чимин засыпает довольно быстро, стоит его голове коснуться подушки, а вот Мингю ещё долго пялится в потолок, слушая чужое мерное дыхание рядом. Даже если Чонгук не имеет никаких дурных помыслов, Мингю яро убёжден: его непредвиденное появление в их жизни не сулит ничего хорошего.

***

      Чонгук успешно скрывается ото всех уже пятый день подряд. Он работает удалённо с нового планшета, подключаясь к общественным сетям, в основном в кафе, подальше от района, где находится его отель, каждый раз в разных местах.       Но сегодня он в торговом центре. Ему нужно не только по работе решить вопросы, но ещё и купить вещи, ведь он с собой не взял ничего, когда уходил, вернее, сбегал из дома. Не хотел тратить время на сборы, потому что это было чревато приездом отца и его людей, которые если бы не душу из него вытрясли, то руки выкрутили, а то и ноги переломали. Если бы Чонгук знал свою семью дольше, а не всего лишь последние пять лет, когда первое время ему приходилось верить им на слово, кем они ему приходятся, наверное, ему было бы не так легко уйти, наплевав на то, как они это воспримут. Единственное, от чего он старается абстрагироваться и о чём избегает лишний раз задумываться, — это Сохи.       Ему казалось, они вновь стали близки: хоть память Чонгука и оставалась фрагментированной, он заново прикипел к своей младшей сестрёнке. И то, что она тоже лгала ему прямо в глаза все эти годы, разбило ему сердце. Когда он вспоминает её зарёванное лицо, сам не может справиться с наворачивающимися на глаза слезами. Но ими, как известно, делу не поможешь. Чонгук знает, что им придётся поговорить, обо всём, потому что полностью разорвать отношения с сестрой он не сможет, как и отрицать того, что любит её, несмотря ни на что. Но он пока к этому разговору не готов. Не хочет бросаться колкими обвинениями, стараясь ранить сильнее, чтобы наказать. Сохи и так наказана — она знает, что совершила ошибку. Настолько фатальную, что, когда Чонгук подключается к мессенджеру, получает от неё только одно сообщение, отправленное ещё пять дней назад. И в нём короткое слово «прости». Больше ничего.       И Чонгук спрашивает себя, готов ли он простить. Не только Сохи, но и вообще свою семью. Всех этих людей, намеренно вступивших в сговор, чтобы обнулить его прошлую жизнь и заставить жить в этом спектакле, отказываясь понимать и видеть, каково ему — пытаться играть чужую роль. Интуитивно Чонгук всегда чувствовал, что что-то не так, но всегда списывал это на травму головы, которая вызывает искажённое восприятие. Он убеждал себя, что это с ним что-то не так, не допуская даже мысли, что им по сути манипулируют, используя его наивность, ведь ни единое слово своей «семьи» он не поставил под сомнение. А потом появился человек-призрак из его настоящего прошлого… И Чонгук осознал, что бледной тенью самого себя был он сам все эти мучительные годы. Он страдал в угоду спокойствию членов своей семьи, которых полностью устраивал «новый» он. И только Сохи страдала вместе с ним. Чонгук это понимает, вспоминая все те вороватые взгляды украдкой, съезжание на шутки с серьёзных тем, избегание прямых ответов и эту виноватую, дрожащую улыбку, появлявшуюся на лице Сохи каждый раз, когда на вопрос «ты счастлив?» Чонгук отвечал: «до тех пор, пока счастлива ты». Если бы можно было измерить степень несчастья Чонгука за эти годы, шкала бы закончилась раньше. И Сохи, которая всё знала, понимала, видела, могла это исправить. Но не сделала ничего, приняв решение подыгрывать остальным. Чонгук не знает, можно ли такое прощать? Для чего? Чтобы потом быть преданным вновь?       Он трясёт головой, гоня прочь от себя все эти мысли, и старается сосредоточиться на работе. Это сейчас важнее. Он ищет нестыковки пятилетней давности, используя чужой доступ, который получил под благовидным предлогом: сделать красивый отчёт о росте бизнеса за прошедшие десять лет. В этом году у компании юбилей: двадцать лет с момента регистрации. Чонгук не только хочет сделать всё красиво, но и уйти достойно, передав полностью все свои полномочия другим людям, которым не придётся разгребать за ним старое дерьмо и судорожно подчищать хвосты. Как бы сильно он ни ненавидел сейчас людей, которых даже мысленно не может назвать своими родителями, выбрав обезличенные местоимения «Она» и «Он», он не хочет причинять вред другим людям, которые также трудятся на общее благо. Не хочет никого специально подставлять, в один день положив увольнительную на стол — и ему, если честно, насрать, подпишет Он её или нет. Чонгук не собирается возвращаться ни в отчий дом, ни в компанию, которая прекрасно может процветать и без него. Тем более что он уже как пять лет перестал быть её официальным лицом, управляя всеми процессами из закулисья. От его ухода никто ничего не потеряет. Ну разве только бизнес-империя лишится прямого наследника, инвесторы будут недовольны, акции упадут, ясное дело, но это не та яма, из которой нельзя выбраться. На самом деле после таких кризисов дела обычно наоборот идут вверх, потому что все подсобираются, успев расслабиться, и начинают пахать серьёзно.       Чонгука больше волнует юридическая сторона процедуры выхода из дела, но он пока ещё не обсуждал её со своим юристом. Не хочет, чтобы информация о его уходе просочилась преждевременно и дошла неизбежно до Него и Неё. Особенно когда начнётся делёжка имущества, приобретённого в браке, который Чонгук тоже намерен расторгнуть. Так что пока он занят тем, что пытается восстановить по нестыковкам и подлогам события, происходившие в компании больше пяти лет назад — за полгода до аварии, когда Чонгук обнаружил первый липовый отчёт за квартал в архиве. На нём стоит его подпись, как руководителя отдела, но кто-то, кто подделывал документ, не подумал внимательно вычитать весь текст на ста страницах. Имена-то и подписи они подправили, а вот саму суть отчёта о проделанной работе в разделе «кризисного менеджмента» упустили. И по ходу прочтения Чонгук понял, что он тогда ушёл, по-английски, не прощаясь и фигурально хлопнув дверью. И из-за его неожиданного ухода кому-то пришлось попотеть и понервничать, пытаясь удержать штурвал корабля, лишившегося своего капитана в шторм.       Но этого одного отчёта, явно написанного не им, Чонгуку мало. Он хочет найти ещё доказательства. Потому что это может быть главная причина, по которой Он и Она так поступили с ним. Не из-за Чимина. А из-за того, что Чонгук бросил их на деньги, едва не уничтожив их «детище», которым они изначально дорожили больше, чем своими собственными детьми. И если это так; если Чонгук в самом деле пять с половиной лет назад уволился из компании одним днём и больше в ней не появлялся, то ему стоит готовиться к последствиям сейчас. Его решения уйти это не изменит. Но зачем второй раз кидаться под асфальтоукладочный каток, когда можно его обойти? Над этим Чонгук и работает.       Но его напряжённый поиск и работу мысли прерывает закончившийся кофе. Чонгук запрокидывает голову назад, пытаясь собрать хоть каплю божественного напитка со стенок чашки, но, увы, там остаётся только пенка. Он вздыхает и гасит экран планшета, прежде чем встать из-за облюбованного им столика у окошка в кафе и пойти к бариста, чтобы попросить о новой порции допинга. Он ему необходим, учитывая, что у Чонгука даже с таблетками очень плохой сон, если не сказать, что полное его отсутствие последние недели.       И пока Чонгук ждёт, он бесцельно глазеет по сторонам. Время обеда, так что в торговом центре довольно много людей, рассевшихся по ресторанам и кафешкам. Чонгук пришёл сюда с утра и занял одиночный столик в козырном месте: в самом углу, ещё и за кадками с растениями, так что его никто не отвлекал и не трогал. Чонгук начал немного уставать от людей, неважно, знакомых или незнакомых. И с удовольствием бы ушёл работать в лес, если бы там, сука, был устойчивый интернет. И кофе. Ради него приходится страдать.       Чонгук как раз собирается вернуться за столик, получив очередную чашку и снова оставив щедрые чаевые, как его блуждающий по залу взгляд цепляется за компанию громких и ярко одетых девушек, которые заходят в стеклянные двери. И Чонгук не успевает отвести глаза, когда пересекается взглядами Сохи — она заходит последней.       Они оба застывают, потому что совершенно не ждали этой встречи, вот так без подготовки, практически лицом к лицу. Огромные глаза Сохи становятся ещё больше, она смотрит испуганно, будто привидение увидела, оцепенев от ужаса, а Чонгук теряется в противоречивых эмоциях. Гнев сменяется обидой, обида — грустью и разочарованием, а в итоге всё заканчивается ощущением тотальных усталости и безвыходности. Судьба точно любит над Чонгуком издеваться. Никак иначе он не может объяснить то, почему встречает определённых людей там, где точно никак не мог с ними пересечься, потому что его в этих местах быть не должно.       И вот он здесь. И Сохи тоже. И сделать вид, что они друг друга не увидели и не узнали, не получится.       Чонгук не двигается с места. Сохи медленно, почти на цыпочках, подходит, потому что её зовут активные подруги: они уже встали к бару, хотят сделать общий заказ, и им нужно узнать, что будет брать Сохи. Та же, судя по её бледному лицу, хочет лишь одного — провалиться сквозь землю.       Чонгук ждёт. Сохи медлит, но всё же приближается к нему, стоящему напротив витрины с выпечкой. Подруги заняты обсуждением меню и не обращают внимания на эту подозрительную заминку. Сохи же не может отвести от Чонгука глаз. И едва слышно, каким-то болезненно-бледным голосом роняет:       — Привет…       Чонгук молчит. Смотрит на сестру, внимательно изучая её, будто пытается понять, кто перед ним. Это не тот испуганно-потерянный взгляд, которым он впервые посмотрел на неё в больнице, когда она со слезами кинулась к нему — её тогда наконец пустили к нему в палату после выхода из комы. Сейчас Чонгук знает, кто перед ним. Но не понимает, как такой человек, как Сохи, могла так поступить с ним. Что Он и Она сделали с ней? Запугали? Шантажировали её? Не могла же она добровольно и охотно согласиться врать ему все эти годы? Молчать каждый раз, как выпадал шанс сказать правду? Вести себя так, будто ничего не случилось, за исключением этой аварии? Убеждать Чонгука, что его жизнь, о которой он мечтал, именно такая? Такая, какой её хотели для него Он и Она. А чего хочет для него Сохи?       — Гук-а… — Сохи трудно говорить. У неё дрожат губы и подбородок, глаза уже предательски блестят, но она держится, чтобы не разрыдаться вновь. Не здесь. Не при всех этих людях, а особенно своих подругах. — Где ты был?.. — спрашивает робко, понимая, что не имеет права задавать ему этот вопрос и беспокоиться о нём. Надо было волноваться о его душевном и физическом здоровье раньше. Сейчас уже поздно изображать небезразличие к его судьбе.       — Я был занят, — отвечает он сдержанно, и это так и есть. Не уходит, хотя мог бы уже вернуться за столик, повернувшись к Сохи спиной и дав ей понять, что разговор окончен. И продолжать его у Чонгука нет ни малейшего желания.       — А сейчас… у тебя есть время? — заискивающе заглядывает ему в глаза, нервно теребя брелок на сумочке, перекинутой через плечо. И дрожат у неё уже не только губы, но и пальцы. Кажется, что и она вся. — Поговорить… Мне… я хочу тебе рассказать… если ты хочешь… — сбивчиво пытается сформулировать свою просьбу так, чтобы Чонгук сразу ей не отказал.       И будь он вспыльчивее и младше, с ещё не прошедшим юношеским максимализмом и обострённым чувством справедливости, он бы сказал Сохи, что не просто с ней говорить не хочет, а вообще её видеть. Желательно до конца своей жизни. И что никакие уже слова, даже те, которые он жаждал бы услышать, ничего не изменят.       Но вместо этого Чонгук только тяжело вздыхает и кивает. Правда, у него нет сил на все эти эмоциональные выяснения отношений. И если получится построить конструктивный диалог, он попробует. Попробует не испортить ничего, сразу с ходу и в лоб спросив у Сохи: «как ты могла предать меня? Я ведь твой брат, я ведь так любил тебя. За что ты воткнула мне нож в спину? Я доверял тебе больше, чем кому бы то ни было. Я делал всё для тебя. А ты так поступила со мной. Почему, Сохи-я? Почему ты убила меня?». И как бы это ни звучало, так и есть. Сохи, родители, Саран — они все Чонгука, каким он был и каким должен был бы быть, убили. Даже шанса не оставили выжить. И если бы Чонгук не встретил Чимина, он бы никогда и не узнал, что мёртв уже как пять лет. И всех это устраивает.       И поскольку Чонгук в самом деле себя чувствует как ходячий труп последние дни, он не сопротивляется, когда Сохи просит его поехать к ней. Это разговор не для публичного места. Она за рулём, и всю дорогу, что они едут, Чонгук бездумно смотрит в окно на серые и однообразные городские пейзажи. Видит редкие зелёные островки травы и деревьев, высаженных во дворах и вдоль дорог, и думает о том, что хотел бы жить за городом. Не знает, сможет ли найти тот дом, который он купил когда-то для них с Чимином, но будет рад любому. Лишь бы вырваться из этих каменных джунглей. Из этой фальшивой жизни, в которой он по сути никогда и не существовал.       В скоростном лифте, который поднимает их с подземного паркинга на нужный этаж, Сохи нервно переступает с ноги на ногу и уже искусала губы до крови — того и гляди выдернет пирсинг. Чонгук видел старые совместные фото, где у него тоже было много пирсинга, но весь его сняли в реанимации, а пока он проходил долгую реабилитацию, проколы успели полностью зарасти. От прошлой жизни остались только выцветшие татуировки. Но даже их Чонгук не стал обновлять. Наверное, он вкладывал в эти рисунки какой-то смысл, но теперь их замысел кажется навсегда потерянным. И Чонгуку не хочется трогать прошлое. И всё же ему приходится в него погрузиться, хочет он или нет.       Он сидит в гостиной на диване и ждёт, когда вернётся из спальни Сохи. Слышит, как она перебирает вещи в шкафу: то, что ей нужно, спрятано далеко, чтобы даже горничная случайно не нашла, не говоря уже о маме, которая часто приезжает к дочери в гости. Делает ей мозги на тему того, что пора уже выходить замуж, и, выполнив свой материнский долг, уезжает на спа-процедуры или в театр. Сохи живёт в самом центре, здесь всё рядом. Чонгук ненавидит этот район. Но не может отрицать, что вид из панорамного окна завораживающий.       Сохи приходит, тихо ступая босыми ногами по паркету. У неё в руках ничего нет. И Чонгук невольно вопросительно приподнимает брови: это шутка какая-то? Но потом Сохи останавливается напротив и протягивает ему сжатую в кулак руку. Разжимает ладонь, и Чонгук видит на ней маленькую коробочку, в какой обычно дарят небольшие ювелирные украшения, кольца или подвески.       — Это твоё, — глухо произносит Сохи и, когда Чонгук, немного заторможенно, забирает осторожно коробочку, падает рядом на диван, словно силы в один миг её окончательно покинули. Ноги правда готовы были уже вот-вот подломиться.       — Что это? — Чонгук не понимает, зачем ему эта коробочка. Сохи ещё в кафе сказала, что кое-что забрала из больницы, когда персонал по регламенту отдал родственникам его вещи, в которых он был доставлен после аварии. И Чонгук ждал, что сестра вынесет по меньшей мере картонную коробку. Он надеялся получить хоть что-то, к чему можно прикоснуться и убедиться окончательно в том, что это правда было.       — Открой, — совсем упавшим голосом произносит Сохи и почему-то снова готова заплакать.       Чонгук хмурится и открывает коробочку. Внутри на шёлковой подкладке он в самом деле видит кольца, парные. Обручальные? Похоже на то. Но даже не успевает как-то осознать это, когда обнаруживает, что, помимо платиновых колец с гравировкой по внутренней поверхности, там лежит карта памяти. И достаёт он первым делом её.       — Я вытащила её из твоего старого телефона, пока мама с папой не видели, — шепчет Сохи, её голос дрожит, и Чонгуку даже смотреть на сестру не нужно, чтобы знать, что та плачет. — Поменяла на свою, чтобы они ничего не заподозрили. Я только один раз её открыла, чтобы убедиться, что она не была повреждена, как и телефон, и там… — всхлипывает и судорожно зажимает ладони между сведённых коленей, стараясь удержаться и совсем не сорваться. — Там много фото и видео… ваших… с Чимином… Я не стала ничего смотреть и трогать, просто спрятала, и… вот. Вернула тебе. Если ты… если тебе это нужно.       Чонгук теряется в своих мыслях и эмоциях, когда держит между пальцев этот крошечный кусочек пластмассы — единственное, что осталось от прошлого него и от его жизни. И в моменте он даже не может понять, хочет ли он открыть эту карту памяти и увидеть то, что хранилось на ней все эти пять лет. Их с Чимином совместные воспоминания, которые Чонгук потерял. Зачем они ему, когда он давно потерял Чимина?       И это осознание ранит особенно сильно. Он смотрит на обручальные кольца, понимая, что они были у него с собой в день аварии, раз оказались среди его вещей. Как понимает и то, что Чимин про них не знает. Чонгук не успел сделать то, что собирался — сделать Чимину предложение.       — Чёрт… — Чонгук резко наклоняется, оперевшись локтями о колени, роняет вниз голову и закрывает глаза. Он ничего не помнит, но ему достаточно того, что рассказал ему Чимин, как и достаточно было этих нескольких встреч, чтобы узнать Чимина вновь и представить, как всё было… Как всё могло бы быть, если бы не эта авария. Нет, не она. Не она виновата. А люди, которые говорили ему, что любят его, — те люди, кого он уже привык вновь считать своей семьёй. А теперь он один. Вообще один. И Чимина рядом тоже больше нет.       — Прости меня! — уже сквозь надрывные всхлипы вырывается из Сохи, и она бросается ему на спину, стискивая в руках так сильно, будто боится, что Чонгук сейчас вырвется, резко встанет и уйдёт — навсегда уйдёт из её жизни, и она больше никогда его не увидит.       Но Чонгук не двигается. Не дышит даже, застыв в этой сгорбленной позе, боясь даже вдохнуть, потому что ему кажется, что тогда его попросту разорвёт нахрен. Он не может заплакать — ему слишком страшно. Велика вероятность, что это прорвёт ту плотину, которая ещё кое-как удерживает его. А когда это случится, от него вообще ничего уже не останется.       А что по сути у него есть? Только чужая ложь, в которой он, не ведая, жил все эти годы. Чужие люди, никогда не бывшие его семьёй; никогда не любившие его по-настоящему, искренне, а лишь прикрывавшиеся красивыми, пустыми словами и фальшивыми, театральными улыбками. У Чонгука ничего нет. Только эти карта памяти и обручальные кольца — что-то, за что он может зацепиться, но… нет. У него нет сил. И желания.       И в голове крутится только одна равнодушная мысль: «лучше было умереть». Единственное, о чём по итогу спустя пять лет Чонгук жалеет, — это что он остался жив.

***

      Со вчера, как Чимин вернулся тогда под утро, у Мингю не выходит из головы вся эта ситуация. Он бы мог попытаться её отпустить, не думать, ведь он Чимину доверяет. А вот Чонгуку этому совершенно нет. И если Чимину он верит, потому что тот может быть искренне убеждён в том бреде, который ему несёт его бывший, прикинувшись травмированным на голову, то вот самому Чонгуку Мингю верить не хочет и не собирается, даже если доводы Чимина были вполне логичными. А потому решает это проверить, не собираясь тянуть и откладывать на потом. Сорваться прямо сейчас он не может, потому что для этого нужно было оповестить пациента заранее и перенести сеанс, а делать это прямо в день процедур — как минимум не красиво, как максимум непрофессионально. Поэтому Мингю собирается после поехать не домой, а прямиком в отель к Чонгуку — он нашёл адрес в приложении своей машины, которое записывает все посещаемые локации. Удачная встроенная функция, которая наконец пригодилась, и Мингю не надо танцевать с бубном, чтобы как-то найти этот чёртов отель, где Чонгук остановился.       Честно говоря, он и подумать не мог, что когда-нибудь столкнётся с такой ситуацией. И нет, дело тут не в ревности, ну… не только в ней. Но не она движет им, потому что Мингю не собирается набрасываться на Чонгука с кулаками сразу. Он взрослый мужчина, не дурак, более чем здравомыслящий и уравновешенный, поэтому прежде, чем бить морду, он попытается во всём разобраться цивильно, посредством слов и конструктивного диалога, а дальше уже как карта ляжет. Но то, что у Мингю внутри всё кипит от почти бессильной ярости, — это факт.       Он отрабатывает свой сеанс как положено, но не задерживается даже, чтобы заполнить нужные бумаги. Оставляет себе только пометку на рабочем столе в кабинете, чтобы не забыть это сделать завтра. Повторно вбивает в навигатор нужный ему адрес, понимая, что от его реабилитационного центра туда ехать ближе, чем от их с Чимином квартиры. Это радует, но настроение у Мингю далёкое от радостного. Он пытается мысленно выстроить диалог, но выходит хреново, потому что каждый раз он даже в своей голове срывается на крики и обвинения, ну потому что, блять! Этот мудак Чимину жизнь испортил, почти сломал, бросил вот так, без слов и объяснений, женился, а теперь вдруг явился и заряжает про какую-то там амнезию. Но всё это эмоции, потому что трезво Мингю допускает, что это может быть правдой, ведь Чонгук и Чимин тогда действительно попали в аварию. Но это не значит, что Чонгук может вот так беспардонно лезть в жизнь Чимина спустя столько лет. Пусть ищет другие варианты того, как узнать о своём прошлом. Пусть разбирается со своей чёртовой семейкой. Нечего лезть к Чимину, который так тяжело возвращался к «жизни» после всего, что случилось.       За всеми мыслями Мингю не замечает, как оказывается уже по нужному адресу, а навигатор любезно сообщает ему о прибытии на место назначения и завершении маршрута. Мингю паркуется в кармане напротив входа в отель. Очень надеется, что этот разговор надолго не затянется, но ничего не прогнозирует. Всё может закончиться непредсказуемо.       Он входит в отель решительно и сразу сворачивает к ресепшену. Девушка приветливо здоровается и хочет было начать спрашивать, не нужен ли ему номер, как Мингю её опережает и задаёт вопрос, которого, вероятно, от него не ждали: не каждый день тут кто-то о постояльцах спрашивает.       — Здравствуйте. Не подскажите, мне нужен Чон Чонгук, он должен был остановиться в вашем отеле.       — А, сейчас проверю, минутку, — девушка тут же ныряет глазами в экран компьютера. Печатает имя на клавиатуре. Поиск занимает меньше минуты. — Да, всё верно, у нас есть постоялец с таким именем. Хотите оставить ему сообщение?       — Нет, не могли бы Вы ему позвонить прямо сейчас и сказать, что его ожидают в холле? — просит Мингю, стараясь не подавать виду и быть приветливым в ответ.       — Как Вас представить? — встречный вопрос.       Мингю подвисает на секунду, потому что понимает, что его имя Чонгуку ничего не скажет. И ничего лучше лжи в голову не приходит, зато тот точно к нему выйдет.       — Пак Чимин.       Девушка кивает и снимает трубку стационарного телефона, набирая код апартаментов Чонгука. Слушает продолжительные гудки, пока не кладёт трубку обратно.       — К сожалению, никто не отвечает. Вероятно, господина Чон Чонгука нет на месте. Мне передать ему что-то? — хлопает шикарными ресницами, глядя на красивого мужчину перед собой. Такому грех не построить глазки.       — Нет… Я могу подождать его здесь, в холле? — уточняет Мингю, намекая, что уходить не собирается. Он дождётся Чонгука, даже если тот планирует вернуться в отель ночью. Мингю придумает какую-нибудь отмазку для Чимина. Но уходить ни с чем — не его вариант.       — Конечно. Может, хотите кофе или чай? — не перестаёт любезничать девушка.       — Нет, спасибо.       И Мингю отходит от стойки ресепшена, идя прямиком к диванчикам в холле, окружённым живыми растениями. Садится на один из диванов, застывает в напряжённой позе, оперевшись локтями о колени, и готовится ждать столько, сколько потребуется.       К счастью, проходит всего чуть больше часа, когда среди очередных посетителей отеля Мингю видит Чонгука: он специально сел лицом к дверям, чтобы отслеживать каждого, кто входит. Он встаёт, и Чонгук, реагируя на движение, смотрит в его сторону. Узнаёт его, потому что сейчас у него уже провалов в памяти нет. Ну не считая последней отключки. Чуть замедляется, хмурясь, не понимая, почему Мингю здесь. Что-то случилось с Чимином? Он не вернулся домой ночью? Или Мингю здесь по его душу? Судя по мрачному взгляду и напряжённому виду, вероятнее всего, последний вариант.       — Господин Чон Чонгук! — тут же включается администратор, тоже поднявшись из-за своего места за стойкой. — Вас ожидает господин…       — Да, спасибо, я вижу, — Чонгук не может из себя даже подобия улыбки выдавить и идёт к Мингю. Не быстро, потому что чувствует себя обессиленным, и останавливается от него в паре метров, не собираясь подходить ближе. Настрой Мингю ему не нравится, так что провоцировать его тем, чтобы, встав вплотную, дышать ему прямо в лицо, Чонгук не хочет — велика вероятность, что тогда в лицо прилетит уже ему, а он избегает подобных ситуаций. И ладно бы Мингю был профессиональным боксёром, который может отправить его на тот свет одним ударом — на это Чонгук бы с радостью согласился. Но снова становиться недееспособным инвалидом-колясочником — нет, спасибо, не надо. Лучше сдохнуть.       Чонгук стоит и на Мингю смотрит. Они одного роста, но в габаритах Чонгук Мингю определённо уступает. Он всё ещё не может полноценно тренироваться, как раньше, и приходится исхитряться, чтобы хоть как-то поддерживать нормальный процент мышечной массы. Ни о каком наборе Чонгук и не думает. А вот по Мингю сразу видно, что он любит ходить в качалочку. У Чонгука есть, конечно, преимущество в том, что он куда более прыткий и знает, куда бить надо, но у него теперь слабое место — голова, его проклятая ахиллесова пята. И хоть Чонгук и умеет драться, он и раньше предпочитал конфликты решать без рукоприкладства, а теперь и подавно.       Чонгук молчит и ждёт, когда Мингю ему сам скажет, зачем пришёл. Мог бы, конечно, послать Мингю на хер и не тратить на него время, но понимает, что, раз тот здесь, прождал его чёрт знает сколько, так просто от него Чонгук уже не отделается. Лучше сразу решить все вопросы и недопонимания.       И Мингю не заставляет себя долго ждать. Делает всего пару шагов в сторону Чонгука, потому что разговаривать с такого расстояния как минимум странно, да и в холле людно, играет приглушённая музыка, не хочется повышать голос и привлекать внимание.       Он не здоровается, потому что он тут точно не для того, чтобы подружиться, и переходит сразу к делу:       — Нет особого желания представляться, но меня зовут Мингю, и, думаю, ты в курсе, кем мы с Чимином друг другу приходимся, — старается говорить ровно, спокойно, не скрипеть так открыто зубами, хоть и тон его любезным уже не назовёшь. — Есть разговор, — это было и так очевидно, но Мингю решил не оставлять сомнений. — Поэтому, если у тебя были планы на вечер, придётся их отложить.       Мингю не спрашивает, не предлагает, оставляя Чонгуку выбор, а твёрдо ставит перед фактом, что они сейчас поговорят, хочет того Чонгук или нет. Или хотя бы выслушает Мингю, потому что сказать ему есть что. И раз уж этого не сделал Чимин в тот раз на встрече выпускников, то это сделает за него Мингю. Ему несложно. Чимин, правда, «спасибо» точно не скажет, но с Чимином Мингю как-нибудь разберётся потом.       Чонгук слабо усмехается. На какие-то эмоции его вывести сейчас сложно: он слишком устал, у него попросту нет лишней энергии для самовыражения. Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не ответил в своей привычной манере:       — Что ты, я так ждал тебя, Мингю, и специально освободил весь вечер, чтобы никто не помешал нам провести это незабываемое время вместе, — ухмыляется, но во взгляде нет ничего, он пустой совершенно, и из-за этого диссонанса между мимикой и глазами они выглядят жутко, словно Чонгук не живой, а робот, пытающийся имитировать человека. Но не дав Мингю вызвериться, Чонгук делает встречное предложение, от которого тот тоже отказаться не может: — Пошли выйдем, хочу покурить.       И, не дожидаясь согласия, разворачивается и идёт обратно к выходу, на ходу доставая вейп и проверяя, сколько там ещё осталось заправки. На разговор с Мингю должно хватить. А вот для очередной бессонной ночи, которая ждёт его после, — вряд ли. Чонгук бы с радостью влил в себя алкоголь, но не может. Придётся довольствоваться сосательным рефлексом, чтобы дать психике хоть какую-то возможность восстановиться. Или хотя бы не перегореть окончательно.       Чонгук отходит за угол отеля, в небольшой дворик, где как раз обустроено скрытое от глаз прохожих и постояльцев место для курения. Садится на скамейку, потому что стоять тоже сил нет, и делает первую затяжку. Выдыхает дым в сторону, а не в Мингю, остановившего напротив. Снова молча смотрит на него, ожидая того самого «разговора».       Мингю бы сел на скамейку рядом, но этот разговор точно не дружеского формата, чтобы это делать без напряжения. Да и Мингю нужно видеть чужие глаза и выражение лица при разговоре. Поэтому, чтобы не выдавать себя сходу, он суёт руки в карманы пальто. Сжимает пальцами в одном из них пачку сигарет: он бы тоже закурил, но мысли его сейчас заняты другим — ему бы не сорваться раньше времени. После покурит.       — Чимин сказал, ты попросил его рассказать о вашем прошлом, потому что ничего не помнишь после аварии, — начинает напряжённо. — И у меня есть несколько вопросов. Зачем тебе это? У тебя есть своя семья, жена, зачем ворошить прошлое? — Мингю правда это волнует, потому что если Чонгук в самом деле ничего не помнит, то не лучше ли оставить всё, как есть, там, где ему и место — в прошлом?! — И почему Чимин? Тебе что, спросить некого?       Мингю пока держится, чтобы не начать на повышенных тонах высказывать Чонгуку всё, что он о нём думает. Но не дожидаясь от Чонгука ответа, потому что Мингю почему-то уверен, что прямых на свои вопросы он не получит: Чонгук не обязан перед ним отчитываться, и Мингю это хорошо понимает, — он продолжает.       — Вероятнее всего, ты понятия не имеешь, через что Чимин прошёл, потому что он, конечно же, тебе ничего не рассказал, — говорит утвердительно, предполагая, что это так и есть. Ведь если бы Чонгук знал, но продолжил Чимина донимать, тогда у него совести нет совсем. — Для тебя это могут быть безобидные разговоры, но для него это пять лет жизни, половину из которых у него ушло на реабилитацию и попытки научиться жить дальше, когда он лишился буквально всего. Я вытащил его из ямы, в которую он попал благодаря тебе, — Мингю начинает вскипать, потому что пачка сигарет в кармане уже смята и, вероятно, испорчена. Но в итоге он её порывисто достаёт, переключившись немного. Заглядывает внутрь, надеясь, что хоть одна сигарета не пострадала, чтобы он мог закурить. И, к счастью, даже не одна, поэтому он достаёт первую из самой середины. Во внутреннем кармане пальто находит зажигалку и закуривает. Затягивается глубоко, задержав на секунду дыхание, а после резко выдыхает сизый дым вверх. Но легче от этого, увы, не становится, хоть и помогает немного удерживать растущий внутри градус эмоций.       А Чонгук вот не затягивается. От последних слов Мингю внутри что-то замирает и стекленеет, звеня от напряжения, которое неизбежно приведёт к взрыву и разбросанным во все стороны осколкам, из которых ничего цельного уже не соберёшь. Мингю ещё не сказал ничего конкретного, а Чонгук уже знает: его это добьёт окончательно. И он понимает, что лучше ему ничего не знать. Но в то же время он как будто не может — не может отвернуться от Чимина, сделав вид, что не было этих пяти лет и что ему неважно совершенно, что с Чимином происходило. Нет. Важно настолько, что Чонгук, похоже, готов за это сдохнуть.       — Я знаю, что проще во всём винить меня, — медленно, едва не по словам проговаривает Чонгук, который не собирается сидеть всё время с отсутствующим видом, давая Мингю возможность выговориться и в итоге выведя его из себя тем, что Чонгуку будто плевать на эту информацию, которую он попросту пропустил мимо ушей. — Но думаешь, если бы я мог хоть как-то повлиять на то, что произошло, не допустить этого любой ценой; быть с Чимином рядом, несмотря ни на что, я бы этого не сделал? — И поскольку вопрос риторический, так как Чонгуку насрать, что Мингю о нём думает, он возвращается к изначально заданным вопросам: — Зачем мне это? Может быть, затем, что эти пять лет со мной рядом не было человека, который мог бы вытащить меня из этой ямы, а моя семья предпочла закопать меня в ней заживо? Я ничего не ворошу, ничего не пытаюсь вернуть или исправить, Мингю, — мрачно продолжает Чонгук. — Я просто хочу вернуть себе себя. И я сказал Чимину, что он не обязан мне помогать. Но он согласился. По своей воле. Но ты прав. Я не знаю, как ему тяжело, потому что я не он. Как и ты. Ты такой же сторонний наблюдатель, как и я. И если Чимин скажет, что для него это уже слишком, я даже не подумаю настаивать. Он хороший человек, он мне нравится, — спокойно озвучивает это, глядя Мингю в глаза, снизу вверх, но исподлобья, и всё же уточняет, чтобы тот не надумал себе лишнего: — Как человек. Он добрый и хороший, я вижу это и не хочу этим пользоваться или злоупотреблять. Как и не хочу ему намеренно вредить. И ты снова прав. Я не знаю, что с ним было эти годы. Я ни в коем случае не хочу сделать хуже. Но ничего плохого мы не делаем. Просто разговариваем. Даже менее эмоционально вовлечённо, чем с тобой сейчас, — договаривает и делает наконец затяжку. Сладкий ягодный пар причудливым образом сплетается с резким табачным, и Чонгук уже начинает подумывать о том, чтобы стрельнуть у Мингю сигаретку. Но надо бросать. Здоровья ему это не прибавит, а он и так превратился в хрупкую фарфоровую куклу, которая может рассыпаться от любого неосторожного движения или чужого чиха.       Пока Чонгук говорил, Мингю успел скурить почти всю сигарету, делая глубокие затяжки, а потому, сделав последнюю, бросает окурок себе под ноги и тушит носком ботинка, потому что до урны надо сделать несколько шагов, а он будто прирос к своему месту, ноги тяжёлые, как и всё тело. Он в диком напряжении. И вряд ли оно пройдёт быстро.       Он слушал Чонгука, не пропуская ни слова, потому что ему важно разобраться, а не просто обхаять Чонгука с ног до головы. Хотя очень хочется. Но толку будет мало. Поэтому Мингю делает уже глубокий вдох чистого воздуха и медленно выдыхает. Ерошит волосы на затылке. Вспоминая всё то, о чём сам говорил, ему вдруг хочется заплакать. От обиды за Чимина, потому что тот не заслуживает всего того, что успел пережить и продолжает снова, благодаря Чонгуку. И зная Чимина, Мингю прекрасно понимает, что Чонгук его ни к чему не принуждал; что тот правда согласился сам. Это ведь помощь, а Чимин всегда был слаб к нуждающимся в ней. Это и восхищает, и бесит одновременно, потому что Чимин готов это делать даже в ущерб себе, прямо как сейчас.       — Пытаясь вернуть себя, ты разрушаешь его, — только и говорит Мингю, уже менее резким, более спокойным тоном. Словно он принял ситуацию и то, что повлиять на неё никак не может, потому что вопрос уже не в Чонгуке, а в самом Чимине. Его Мингю не может запереть, спрятать от всего мира. — Он никогда тебе об этом не скажет. Он будет и дальше помогать тебе, тихо и молча ломаясь изнутри, пока не достигнет той точки, когда даже я ему помочь не смогу. И этого я боюсь больше всего, Чонгук. Не того, что он может от меня уйти, даже если к тебе, — Мингю становится всё сложнее говорить. Он на мгновение замолкает, запрокидывая голову назад, прикрыв глаза. Но после опускает её обратно и глядит на Чонгука прямо, даже если признавать то, что он собирается сказать, тяжело. — Вероятно, он слишком сильно любил тебя, раз готов на это. И я завидую тебе, Чонгук. Это чертовски злит меня, но больше, чем я сделал и делаю, я уже не могу. Хотел бы я стать тем, кого он смог бы полюбить так, что готов будет даже сломаться ради меня…       Мингю чуть поворачивается в сторону и пинает мелкие камушки под ногами, потому что больше ничего сделать не может, а выместить все эти эмоции куда-то очень хочется.       — Единственное, что у него осталось от него прежнего, — это любовь к танцам. Но сам он больше не танцует… — сообщает Мингю, не зная, что именно Чимин Чонгуку рассказывает об их прошлом, но Мингю, честно, уже плевать. — Авария поставила крест на его мечте и карьере в целом. А ты отнял у него желание жить. Да, может, по итогу виноват и не ты, но это не отменяет того, что Чимин жил все эти годы в Аду с разъедающим чувством предательства от человека, который любил его, а потом бездушно и безжалостно бросил на произвол судьбы, — снова пауза, тяжёлый вздох. — Я не собираюсь тебе угрожать, Чонгук, но я прошу тебя, если он тебе нравится, как человек; если ты уважаешь его и его чувства, уйди из его жизни, как сделал это пять лет назад.       Мингю глядит на Чонгука мрачно, задумчиво, но как-то устало, совсем вымотанно. И продолжать этот разговор у него больше нет ни сил, ни желания.       А Чонгук молчит, будто ему нечего сказать. И на самом деле… это так. Когда Чонгук Чимина встретил, первым его впечатлением было то, что у Чимина всё нормально: не зная, кто перед ним; не зная всей истории, Чонгук на той встрече выпускников не увидел в Чимине никаких надломов и надрывов; не заметил ни физических травм, ни психологических.       Но когда они стали общаться ближе… Чонгук много раз ловил диссонанс от того, как улыбались ему чужие губы, а глаза… В глазах как будто стояли слёзы. Чонгук не связывал это с собой, потому что пять лет — слишком большой срок. У Чимина есть Мингю, другая жизнь, в которой Чонгуку больше нет места, а память о нём Чимин упорно стирал годами, чтобы не осталось и следа. Но Чонгук теперь не уверен, что это на самом деле так. Что Чимин смог это прошлое забыть. Отпустить. А Чонгук для него — как постоянное напоминание обо всём, что было. И до аварии. И после неё.       Теперь Чонгук это понимает. Видит. И хотя он всё ещё лишён их общих воспоминаний, ему достаточно того, что он уже знает, чтобы представить, каково Чимину каждый раз видеться с ним. Чонгук для него как насмешка судьбы: человек, которого он когда-то любил, но который больше его не помнит. Пустая обёртка без содержания — и в этой пустоте остаётся только искать проблески чего-то знакомого. Но Чонгук больше не смотрит на Чимина так, как смотрел когда-то, потому что не испытывает к нему тех трепетных чувств, что между ними возникли и только крепли. Пока в один день их общее будущее не оказалось жестоко перечёркнуто. И каждый из них пошёл своей дорогой.       И правильно будет больше не пересекаться. Мингю прав. Чонгук не имеет права пытаться вернуть своё прошлое ценой будущего Чимина, даже если без этого будущего нет у самого Чонгука. Он не уверен, что сможет выбраться из этой ямы самостоятельно. Но если он в самом деле в чём-то виноват, тогда это справедливое наказание. И Чонгук его достойно вынесет. В конце концов, ещё ни один человек не выжил, шагнув под поезд, так что выбор есть всегда.       — Хорошо, — беззвучно, одними губами произносит Чонгук, соглашаясь с тем, что он уйдёт из жизни Чимина, чего не делал пять лет назад, потому что даже не мог ходить, но сделает это сейчас. Он уже порвал все связи со своей семьёй, для него не составит труда вновь сменить и место жительства, и номер телефона. Чимин, возможно, немного побеспокоится, когда он не ответит на его сообщения и звонки, если они будут, но потом вернётся к своей привычной жизни. Так правильно. Так нужно. Чонгука в жизни Чимина быть не должно. Его вообще в этой жизни не должно быть.       Круги на воде, если бросить камень, всегда исчезают, будто их и не было. Но груз на дне сердца остаётся лежать. Он давит. Чонгук знает, что время не лечит. И второй раз забыть всё у него не получится. Но он и не хочет. Даже если в конце его ждёт мучительная смерть, он пройдёт этот путь по ранящим осколкам воспоминаний, которые хранятся на карте памяти, спрятанной в его кармане. Чонгук сжимает до побелевших костяшек пальцев коробочку, в которой всё также лежат обручальные кольца. Он сохранит их, как и те приятные воспоминания, что они с Чимином создали вместе за их две встречи. Чонгук так сильно Чимину благодарен — за всё, что тот сделал для него. Он не станет просить о большем. О спасении. Которого не заслуживает. Не такой ценой. Чонгук не хочет, чтобы Чимину было плохо. Если бы он мог забрать всю его боль на себя и прожить её вместо него, он бы сделал это без раздумий и колебаний. Почему судьба была так жестока, что лишила памяти его, а не Чимина? Тогда Чимин мог бы всё начать заново. Мог бы? Без него. Наверное… А вот Чонгук, похоже, без Чимина уже не может.       И это осознание душит. Как и слёзы, которые Чонгук отчаянно сдерживал, пока Мингю ещё был тут. Но тот ушёл, получив ответ, который был ему нужен; закуривая по дороге очередную сигарету. И Чонгук, который так долго запрещал себе плакать, уже не может сдержать ни рвущихся наружу рыданий, ни животного воя, который душит его, не давая вдохнуть. Задыхаясь, заходясь в кашле, Чонгук рефлекторно хватается рукой за грудь, выронив вейп; комкает в пальцах толстовку, будто может так спасти от разрыва своё щемящее сердце. Так нелогично пытаться сделать это, когда отчаянное желание умереть, лишь бы всё закончилось, душит сильнее, чем жгучие слёзы.       Но, к несчастью для Чонгука, его слабое место — это не сердце, которое продолжает биться, будто ему назло. Оно почему-то не готово сдаться, когда Чонгук уже это сделал. «Хорошо». Разве он не сказал «хорошо» вместо твёрдого и непоколебимого «нет, ни за что»? Что-то ещё есть? Что-то осталось, ради чего это глупое сердце продолжает биться? Если была любовь… Если это правда была она, может ли она возродиться? Когда Чонгук и Чимин случайно встретились вновь столько лет спустя… Разве возможно продолжать любить человека, который умер для тебя, даже если остался жив? Разве можно, забыв всё, влюбиться снова, как в первый раз, просто потому, что это твой человек? Незнакомый, замкнутый, поломанный, но такой… родной. И тёплый. Согревающий тебя своим присутствием. Своей улыбкой.       Наверное, в этой жизни возможно всё. Но Чонгук больше не умеет делать невозможное возможным. В нём что-то сломалось. То, что раньше никогда не позволяло ему сдаться, даже если было тяжело. Но сейчас… за что ему бороться? Для чего? Ради кого?       И Чонгук допускает мысль, что самым правильным будет только одно — просто исчезнуть бесследно. Для него всё должно было закончиться ещё пять лет назад. Что ж, раз высшие силы или Вселенная не были к нему так милостивы, чтобы не продлять его бессмысленных страданий, он поставит точку сам. Как только уладит все свои дела, чтобы уйти спокойно, не оставшись ни для кого грузом. Это меньшее, что он может для Чимина сделать. Если Чонгук любил его когда-то; если он готов полюбить его вновь, ему нужно просто Чимина отпустить, вырвав из своей груди ещё бьющееся вопреки всему сердце.

***

      Раннее утро. Чимин стоит у ненавистной плиты, следя за туркой с кофе. И процесс этот требует внимания, которое у Чимина отсутствует уже какой день подряд.       В прошлый раз Чимин ждал вестей от Чонгука всего около трёх дней. Сейчас же, с последней их той ночной, внеплановой встречи прошло уже две недели. Первые три дня Чимин не парился, помня предыдущий опыт; предполагая, что, вероятно, это то время, что требуется Чонгуку на переваривание всей полученной информации, её освоение. На четвёртый день Чимин снова начал поглядывать на свой телефон. На пятый даже пару раз открывал их с Чонгуком чат, чтобы проверить, когда тот появлялся в сети последний раз: Чимину хватило бы и того, что с Чонгуком всё в порядке и в сети он был, а причина, по которой не пишет и не звонит ему для очередной встречи, о которой они вроде как договорились, не должна Чимина волновать, поскольку может быть абсолютно любой, вплоть до того, что Чонгук пока не готов. И Чимин бы это принял, если бы не видел, что в сети Чонгука не было уже давно. Возможно, тот сделал это намеренно, чтобы оставаться для всех невидимкой, или сменил номер. Но от понимания этого легче не становится.       Идёт уже пятнадцатый день. Чимин борется с тревогой, нервным напряжением и желанием написать Чонгуку самому. Не для того, чтобы встретиться или уточнить, когда это случится, а хотя бы понимать, что с ним всё в порядке; тот не потерялся снова, когда не смог даже Чимину позвонить; его не сбила машина, или он не очнулся на каком-то отшибе или, того хуже, обрыве, откуда неумолимо сорвался.       Нет. К чёрту эти мысли. Чимина аж передёргивает. И приходит в себя он тогда, когда Мингю громко восклицает возле него, сдёргивая прихваткой турку с кофе, который давно убежал, залив всю плиту и начав неизбежно пригорать.       — Вот дерьмо! — едва не обжёгшись, ругается Мингю, швыряя в раковину рядом почти пустую турку с запёкшимся на ней кофе. Та шипит, соприкасаясь с холодной водой. — Малыш, ты в порядке? — спрашивает у Чимина, который будто испугался резкого звука и чужого голоса.       — Д-да, всё хорошо, — заторможенно отвечает Чимин. — Отвлёкся, прости.       Теперь придётся делать новый кофе, но Мингю вряд ли успеет его выпить вместе с Чимином, потому что ему вот-вот уходить на работу.       — Я сварю новый.       — Я выпью на работе, не парься. Главное, что ты не обжёгся, — целует Чимина в висок и уходит с кухни. Не спрашивает, почему Чимин такой рассеянный последнее время, хоть и прекрасно это видит. Кажется, будто Мингю боится услышать ответ, потому что догадывается, каким он будет и какова причина этого состояния Чимина. Всё, сука, упирается в одного-единственного человека — Чон Чонгука. Мать его.       Но сделать с этим Мингю ничего не может, потому что на самом деле уже всё сделал. Две недели назад. И так иронично, что он даже порадоваться и облегчённо выдохнуть не может, что Чонгук на удивление к нему прислушался и исчез, ушёл из жизни Чимина, как и должен был, потому что по итогу Чимин себе места не находит который день подряд. Мингю не слепой, видит, как тот изводится, только открыто об этом не говорит. Не озвучивает своих переживаний, хотя они Мингю и без того известны. И теперь непонятно, помог ли он? Ведь хотел же. Старался, как и всегда, уберечь Чимина, защитить, но теперь кажется, что сам только сделал хуже, добавил проблем и тревог. Быть может, не стоило вмешиваться, даже если и тяжело смотреть на то, как человек, который тебе дорог, которого ты любишь, добровольно шагает с обрыва, а ты никак не можешь на его решение повлиять.       Но Мингю просто страшно. Страшно потерять Чимина, но не как своего партнёра, а просто как человека. И этот страх затмевает всё, даже отголоски болезненно здравого смысла, что, вероятно, стоило дать Чимину возможность самому с этим разобраться. Пусть через боль и очередные страдания, но он должен был решить все незакрытые вопросы сам, поставить наконец точку, отпустить своё прошлое, получив логическое для него завершение. И, может, тогда он смог бы действительно стать счастливым…       Но что сделано, то сделано. И теперь Мингю придётся справляться с последствиями своих благих намерений, которыми, как известно, вымощена дорога в Ад.       Чимин же на ответ Мингю только согласно кивает. Ему тоже нужно на работу, но лишь через пару часов. Так что он никуда не опаздывает. И когда Мингю, попрощавшись с Чимином и поцеловав того мягко в губы, уходит, Чимин садится за кухонный стол и бездумно в него пялится. Не заваривает новый кофе, как и не торопится мыть турку. И проходит не меньше минуты, прежде чем Чимин всё-таки с места встаёт и идёт в спальню за своим телефоном. С него хватит. Он так чокнется.       В чате с Чонгуком всё неизменно: «был в сети давно». Но это Чимина не останавливает, а потому он пишет, решив начать с сообщения, а не звонка, которого могут не ждать, или Чонгук окажется занят, а это получится совсем не вовремя.       «Привет», — отправляет первое, проверочное сообщение. Но ждать нет никаких сил, потому что оно остаётся висеть как доставленное, но не прочитанное. Уже хорошо — номер хотя бы работает.       «У тебя всё нормально? Не потерялся, надеюсь?!» — отправляет следующее, на нервах сводя всё в шутку. Неуместную, учитывая, что Чонгук правда мог потеряться.       «Прости, это было глупо. Надеюсь, ты в порядке. Отправь хоть смайлик, что живой, когда прочтёшь это», — оставляет Чимин третье, последнее на сейчас сообщение.       Он ещё минуту таращится в экран в надежде увидеть сменившийся статус своих же сообщений. Но этого пока не происходит, и он начинает бродить по квартире, уговаривая себя начать собираться на работу. Нервозность доходит до того, что у Чимина практически всё валится из рук, он еле собрал спортивную сумку с вещами на работу, в прихожей ключи буквально выскользнули из пальцев, а о замочной скважине, куда Чимин попал не с первого и даже не со второго раза, можно даже не говорить.       И вместо привычного общественного транспорта Чимин решает вызвать такси, потому что велика вероятность проехать свою остановку. Одно время они даже думали с Мингю купить вторую машину, для Чимина, но сейчас даже хорошо, что они этого не сделали. Потому что Чимин подвисает даже в приложении по вызову такси, думая о том, что ответа от Чонгука так и не получил. И при виде открытой карты приложения хочется прокрутить её выше, к адресу отеля Чонгука. Но всё-таки Чимин вбивает адрес своего театра. Он бы, может, и забил на работу, но дети, которые его ждут, не дадут ему этого сделать. Ведь у них в глазах горит та же мечта, что и когда-то была у Чимина. Он не может их подвести.       Но работа не складывается всё равно. Чимин сам забывает последовательность танцевальных движений своей же поставленной хореографии. К счастью, дети не воспринимают это серьёзно, как рабочий косяк их тренера, а потому даже начинают дурачиться во время занятия, помогая Чимину хоть немного отвлечься. Но как только рабочее время подходит к концу, а последнего ребёнка забирают родители, Чимин снова проверяет свой телефон. Ничего. Что-то точно случилось. Чонгук бы не стал исчезать просто так, ничего не сказав. Понятно, что он не обязан отвечать ему или отчитываться о том, чем занят, Чимин это знает, но также он знает и Чонгука, который сам себя не помнит, но характер его почти не изменился. Тот так сильно хотел вспомнить своё прошлое, узнать о нём, что буквально сбежал от собственной семьи, готовый провалиться в эту неизвестность. А теперь игнорирует единственный источник достоверной информации… Чимин верит, что, если бы Чонгук перехотел узнавать о своём прошлом, он бы предупредил, ведь они друг другу ничем не обязаны, это его жизнь, его решение, так что Чимин бы это спокойно принял. Но сердцу неспокойно.       И это толкает Чимина на отчаянный шаг. Он всё-таки едет к Чонгуку в отель. Ему будет достаточно даже просто увидеть его, живого, посмотреть в глаза.       — Здравствуйте, — тормозит Чимин у стойки ресепшена. — Мне нужен Чон Чонгук, он проживает в этом отеле. Не могли бы вы позвонить ему и сообщить, что его ожидает Пак Чимин, пожалуйста, — Чимин старается выглядеть спокойно, улыбается фальшиво, но правдоподобно. Не хочет казаться подозрительным.       Девушка-администратор соглашается, даже не переспрашивая имени постояльца, пробивает базу, то и дело поглядывая на Чимина, потому что ей кажется, что она это имя уже слышала — Пак Чимин.       — Простите, но господин Чон Чонгук уже съехал, — отвечает девушка и снова пристально всматривается в лицо Чимина.       — Что, съехал? — переспрашивает он, будто ослышался. На лице мгновенная растерянность, пальцы начинают беспричинно подрагивать. Но он берёт себя руки и снова спрашивает: — Могу я узнать, когда?       В этой информации нет ничего страшного, она не относится к личным данным, которые персонал отеля не имеет право разглашать, поэтому администратор снова опускает глаза на экран компьютера. Молчит с пару секунд, но после всё же отвечает:       — Неделю назад.       Чимина будто окатывает ледяной волной. Неделю назад… И где ему теперь Чонгука искать? Почему съехал? Что-то случилось? Его нашли родители? Но даже если и так, тот мог об этом Чимину сообщить, написав с нового номера или, в конце концов, как в грёбаном кино, позвонил бы с таксофона. Нет, Чимин не может успокоиться и хоть как-то себе объяснить логически и спокойно его внезапное исчезновение. Но раньше, чем он растерянно поблагодарил бы девушку за информацию, та вдруг к нему обращается.       — Простите. Это может прозвучать бестактно, но… Вы точно Пак Чимин? — глядит на него во все глаза, большие такие, красивые. Она вспомнила, где и когда уже слышала это имя, и теперь её интересует, почему у этого имени совершенно другое лицо.       — Что? — окончательно теряется Чимин. — В каком смысле? — никак не может взять в толк. — Почему Вы спрашиваете?       Напряжение Чимина растёт в геометрической прогрессии. Что, мать твою, происходит?       — Не поймите меня неправильно, но где-то около двух недель назад к господину Чон Чонгуку уже приходил один молодой человек, который представился Пак Чимином. И это точно были не Вы, — это не звучит как оскорбление, скорее как сухой факт, о котором Чимина извещают.       И ему кажется, что у него сейчас мозг взорвётся, потому что он ни черта не понимает. Какой ещё молодой человек? Кто, чёрт возьми, мог представиться его именем? Вряд ли это такое совпадение, что человек с точно таким же именем оказался в этом же городе, да ещё и искал Чонгука. Нет, в мистику Чимин не верит. И если бы он не так нервничал, то логика бы начала работать чуть быстрее, подкидывая ему буквально один-единственный возможный вариант, кто мог бы назваться его именем и прийти сюда за Чонгуком.       А потому после затянувшейся на долгие секунды паузы Чимин всё же решает убедиться в своей пока единственной догадке, в которую попросту не хочется верить.       — Вы не подскажите, как выглядел тот молодой человек? — спрашивает, а сам лезет в задний карман джинсов за бумажником, откуда достаёт своё удостоверение личности, чтобы подтвердить девушке, что он точно Пак Чимин. Чёрт. Что за абсурд вообще?       И хоть девушка Чимина об этом не просила, но в документ она всё же заглядывает, удостоверившись, что Чимин говорит правду. После чего, слегка пристыженно и виновато, хотя в том, что её же обманули, её вины нет, она рассказывает Чимину, как выглядел тот молодой мужчина, который показался ей таким вежливым и симпатичным. И в этом описании Чимин узнаёт Мингю. Потому что больше некому. И вместо вопроса «зачем?» у Чимина зудит лишь один: «какого хрена?». Чимину сложно поверить, что Мингю дошёл до того, что поехал к Чонгуку разбираться. Вот только в чём? Чимин Мингю рассказал всё, как есть, потому что по сути ничего и нет. Но, видимо, ему этого оказалось мало. И один чёрт знает, что Мингю Чонгуку наговорил, учитывая, что тот после этого съехал и просто исчез.       Чимин благодарит девушку, заверяя, что всё в порядке и беспокоиться не о чем, а тем более звонить в полицию, потому что это легко можно расценить как кражу личности. Только разборок Чимину ещё не хватало. И, удостоверившись, что никто в полицию всё же звонить не будет, он выходит из отеля, чтобы вызвать такси. Едет домой, потому что для того, чтобы искать Чонгука, Чимину для начала нужно понимать, о чём с ним говорил Мингю. И что-то Чимину подсказывает, что ничего хорошего он не узнает.       Когда он заходит в квартиру, Мингю дома ещё нет. Это даёт возможность Чимину немного собраться с мыслями, подготовиться к разговору, хотя он знает, что спокойным тот точно не будет. Мингю перегнул палку, и если до этого поводов для ссор у них не было, не считая каких-то бытовых мелочей, то сейчас повод серьёзный, и просто так замять эту тему не выйдет. Как и игнорировать этот поступок Чимин не может и не хочет. Если это долбанный приступ ревности, то, выходит, Мингю Чимину не доверяет, раз, как только узнал о встречах, тут же побежал разбираться с Чонгуком и угрожать ему расправой. Что за детский сад, взрослый же мужик, в конце концов?!       И когда Мингю наконец возвращается домой, уставший, потому что на сегодня у него был записан не один пациент, Чимин не выходит его встречать в коридор. Не хочет начинать скандал с порога. Он сидит на диване в гостиной. Напряжённый, серьёзный, очевидно, полностью готовый.       — Я дома, — оповещает Мингю, снимая ботинки и точно зная, что Чимин тоже дома, он видит его обувь и спортивную сумку в прихожей. Странно только, что Чимин не отнёс её обратно в спальню. — Малыш? — переспрашивает, потому что в ответ от Чимина ничего не услышал. Но тот продолжает молчать.       Мингю наконец сворачивает в гостиную и видит там Чимина. Но то, каким взглядом тот на него смотрит, сразу даёт понять, что ничего хорошего ждать не стоит.       — Чимин? — снова вопрос. Мингю начинает напрягаться, не понимая, что происходит и почему тот продолжает молчать.       — Ты ездил к Чонгуку в отель, — наконец говорит Чимин. И это не вопрос.       Чимин следит за реакцией Мингю, а тот замирает на месте, даже не пытаясь сделать и шагу к Чимину ближе, хотя между ними расстояние не меньше трёх метров. Этого поворота Мингю никак не ждал. И теперь вопрос, как Чимин узнал. Чонгук всё-таки объявился? Но раньше, чем Мингю успевает хоть что-то сказать, Чимин уже спрашивает:       — Зачем? — прожигает взглядом.       — Чимин…       — Ты мне не доверяешь?       И тут Мингю понимает, что таки жёстко проебался.       — Доверяю, — и это правда так.       — Тогда какого хрена, Мингю? — спокойствие Чимина было обманчивым. — Ты едешь к нему в отель, представляясь моим именем, чтобы он точно согласился с тобой на встречу, но для чего? Зачем тебе это, чёрт возьми? Раз уж ты мне доверяешь… — правда не понимает Чимин. Он ждёт объяснений, чётких и внятных, а главное, честных. Соврать о какой-то ерунде не прокатит.       И Мингю только тяжело вздыхает, потому что понимает, что если не ответит, это чревато чем-то серьёзным, похуже обычной ссоры. Вопрос будет уже не в Чонгуке… Не только в нём. Доверие слишком хрупкое, и Мингю в шаге от того, чтобы его похерить окончательно.       Поэтому принимает ситуацию, как есть.       — Я не доверяю ему, — в итоге отвечает Мингю. — Но это не единственная причина, Чимин, — теперь и он мрачнеет.       — И какая же есть ещё? — смотрит так холодно, что хочется поёжиться. — Что ты наговорил ему? — давит Чимин вопросами.       — А ты сам не понимаешь? — вдруг не выдерживает Мингю, потому что тон Чимина вызывает ответную реакцию, будто Мингю виноват во всех смертных грехах, хотя не на него тут надо злиться. — Чимин, не вынуждай меня снова напоминать тебе, через что ты прошёл из-за него, — Мингю тоже это всё не нравится, но иначе он не мог.       — Да чёрта с два! — почти выкрикивает Чимин, вставая с дивана. — Хватит! Прекрати напоминать об этом. Думаешь, я забыл? Издеваешься? — хмыкает с кривой усмешкой. — Такое, мать его, не забудешь. Но есть одна поправка, Мингю… Он во всём этом не виноват. Он пострадал не меньше моего. Блять, да он не помнит ничего, что было до той аварии. Не только меня, Мингю, а всю свою жизнь, Господи. Он всего лишь хотел узнать её, попытаться вспомнить, только и всего, — Чимин заводится. Ерошит волосы, потому что не справляется с эмоциями. Ему нужно дать им выход.       — Да плевать мне, чего он там хотел, Чимин. Как ты не понимаешь, что я думаю и думал лишь только о тебе. Ты хочешь снова проходить через всё то, что уже пережил? Он всё узнает, вспомнит, а ты? Тебе тоже придётся вновь пережить всё это, окунаясь в воспоминания и болезненное прошлое. Да, я не должен был этого делать, не должен был вмешиваться, но я это сделал. И ни о чём не жалею, потому что ему не место в твоей жизни! — рычит Мингю. Его плотину тоже прорывает. И теперь они с Чимином посреди бушующего океана их чувств и эмоций. И хорошо бы выбраться из него без потерь.       Чимин же вспыхивает от негодования. Немыслимо.       — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? — глядит совсем недобро. — Не тебе решать, кому место в моей жизни, а кому нет, — рыкает несдержанно. — Я в состоянии сам принимать решения, и согласиться на эти встречи — было осознанным выбором, Мингю. Нам как минимум нужно было поговорить и расставить все точки над «i». А то, что вышло по итогу, не твоё дело.       — Не моё дело? — режет слух. — Кто я для тебя, Чимин? — У Мингю внутри всё натягивается, готовое вот-вот лопнуть с треском. — Я всего лишь не хочу видеть того, как ты снова сам себя закапываешь, — голос меняется. Мингю больше не кричит. Внутри почему-то болит. От той правды, которую он всегда знал, но предпочитал делать вид, что не замечает. Чимин никогда не любил его по-настоящему. И это ранит, но Мингю знал, на что идёт, а Чимин предупреждал его с самого начала. Но прийти к этому сейчас, после трёх лет совместной жизни… тяжело. И нужно время, чтобы это переварить, осмыслить.       Чимин молчит. Дышит тяжело. Но жгучая ярость внутри начинает стихать. Пик эмоций уже прошёл. Но Чимин получил ещё не все ответы на свои вопросы. А потому снова спрашивает, но уже спокойнее:       — Что ты ему сказал?       Мингю прикрывает глаза. Трёт переносицу пальцами, а после, на выдохе:       — Всё.       — Что всё? — не понимает Чимин.       — Рассказал, через что ты прошёл; как тяжело восстанавливался; что пережил за эти годы. Я оставил ему выбор. И он его сделал…       Чимин столбенеет. Правда не верит, что Мингю на это пошёл. И где-то его можно понять, но Чимин всё равно не может. Как бы Мингю за него ни волновался, но это его жизнь, и только ему принимать в ней решения. Правильные они или нет. Никто не может знать этого наверняка.       — Ты вынудил его сделать этот выбор, — в итоге устало проговаривает Чимин, как итог их диалога, потому что больше продолжать его не намерен. Как и оставаться дома. Идти ему некуда, но сейчас Чимина это вообще не волнует. Ему бы мозги проветрить, всё осмыслить.       И он приходит в движение. Идёт в сторону Мингю, но проходит мимо, даже не коснувшись. Сворачивает сразу в прихожую, где сдёргивает с вешалки куртку, с пола берёт свою спортивную сумку, в которой есть хоть какие-то вещи, даже если и для занятий в театре. Обувается и хватает ключи от квартиры.       — Не жди меня, — бросает напоследок и выходит, хлопнув дверью.       А вместе с этим хлопком внутри у Мингю что-то всё-таки трескается, так звонко и болезненно, что хочется только плакать. И слёзы, горячие и едкие, без предупреждения срываются по щекам.

***

      И поскольку идти Чимину особо некуда, у него всего два варианта: поехать в театр и заночевать там, или всё-таки снять номер в отеле на эту ночь. А дальше будет видно, но сейчас Чимин не хочет Мингю видеть. Быть может, когда эмоции стихнут совсем, он сможет поставить себя на его место и подумать, как бы он поступил в подобной ситуации, но не сейчас.       В итоге Чимин выбирает отель, потому что не хочет объяснять заведующему театра причину, по которой он не может ночевать дома или где-либо ещё в другом месте. И, швырнув свою сумку на кресло у окна номера, Чимин садится на край кровати в изножье. Сидит и устало таращится в пол, покрытый уродливым ковролином. Не знает, что ему делать. И речь не о нём и Мингю. А о Чонгуке. Где его искать? Куда тот мог переехать? В другой отель? Но в какой? Чимин не может объехать каждый — это займёт хрен знает сколько времени. А Чимину почему-то кажется, что его у него нет. И зачем бы так париться, ну правда… Но объяснить себе он это не может. Просто нужно и всё тут.       В голову ничего не приходит, кроме как просить помощи у той, к кому Чимин думал, никогда больше ни зачем не обратится, но выбора и правда нет. Хотя даже её номера у Чимина нет. Он достаёт из кармана телефон. Снимает с блокировки. Бестолково листает список контактов, который скудный до неприличия, но потом внезапно вспоминает о чате, созданном ко встрече выпускников, куда его приглашали, но Чимин так и не принял заявку в мессенджере. Заходит туда и видит, что запрос до сих пор висит. И Чимин искренне рад, что напрочь забыл на него ответить, — отказом, разумеется. Он сразу же его принимает, и ему открывается доступ к общему чату. Но всё, что в нём происходило и продолжает, его не волнует. Ему нужны участники. И среди них он без труда находит Сохи. Её сложно не заметить или пропустить — слишком яркая аватарка контакта. На который он и тапает. Для начала решает написать, не хочет откладывать это на завтра, а потому переходит сразу в пустой чат.       «Привет. Это Чимин. Не думал, что до этого дойдёт, но вынужден у тебя спросить, где Чонгук?! Это важно».       И точно так же, как и последние дни, Чимин смотрит в экран телефона до боли в глазах, ожидая ответа. Если он его не получит или сообщение также останется непрочитанным, он попросту рассмеётся. С того, какой он жалкий.       Но, в отличие от брата, Сохи отвечает ему практически сразу — видимо, телефон был у неё в руках, и после короткого ожидания Чимину приходит первое сообщение:       «Привет».       «Зачем он тебе?», — задаёт следом вполне логичный вопрос.       Она и так уже проебалась по всем фронтам и не собирается снова Чонгука подставлять, зачем бы он Чимину ни понадобился. У них с братом ушла целая неделя, чтобы как-то справиться со своими переживаниями и вновь встретиться, уже на нейтральной территории. Они поговорили, почти спокойно, хотя Сохи себя чувствовала так, будто была на исповеди, где выворачивала наизнанку душу и озвучивала вслух все свои грехи. Ей было ужасно стыдно, глядя брату в глаза, признаваться, что она не смогла отстоять его перед родителями, когда должна была. И знал бы он, каково ей было все эти годы, когда она вынуждена была держать язык за зубами, боясь, что сделает только хуже, если расскажет правду. Чонгук, который ничего не помнил, вряд ли поверил бы ей, а она бы не решилась вот так отдать ему доказательства в виде карты памяти — как будто она не имела права использовать её, потому что там был запечатлён не только Чонгук, но и Чимин. А Чимин стал табуированной темой в их семье сразу, как на семейном совете было принято решение переиграть всё, что было, раз судьба подарила им такой шанс: переделать прошлое Чонгука, как им нужно, чтобы тот не позорил их семью и соответствовал тем ожиданиям, что были на него возложены.       Сохи видела, что Чонгук не счастлив с Саран, но тот относительно недавно оправился после аварии, и то продолжал падать в обмороки, когда что-то триггерило повреждённые области в его мозгу. Как она могла так рисковать, вот так разом вывалив на него всё? А если бы Чонгука это покалечило? Или вовсе убило, когда он начал бы резко вспоминать то, что забыл? Сохи правда было слишком страшно — снова Чонгука потерять. Ведь тот единственный, кто есть у неё и кого она может назвать своей семьёй.       Это был тяжёлый разговор, но после него им обоим как будто стало легче. Чонгук Сохи услышал и сказал, что понимает, почему она так поступила, но ему нужно время, чтобы всё переварить и успокоиться. Сейчас на него навалилось слишком много всего. Он не сообщил ей о своих планах — не потому, что не доверяет больше, а потому, что не привык никого грузить своими проблемами. Даже во время реабилитации они только по записям с камер видеонаблюдения узнавали по факту, что Чонгук снова где-то упал или у него опять случился эпилептический припадок. Он никогда не звал на помощь, справляясь сам, как мог, даже если ползти до инвалидного кресла приходилось несколько часов. Сохи всегда это восхищало в нём — то, что он не умеет сдаваться. Но в последнюю их встречу, видя его усталые глаза, ей показалось, что Чонгук измотан настолько, что у него попросту не осталось сил на борьбу.       Сохи не хочет влезать в отношения брата и Чимина, но раз тот написал ей, придётся что-то с этим делать. Может быть, она скажет Чонгуку, что Чимин его ищет — зависит от того, какой она сейчас получит ответ.       И Чимин глупо надеялся, что ему не придётся отвечать на подобный вопрос, хотя тот вполне ожидаем. Ему казалось, что Сохи откажет сразу, даже без приветствия, но то, что она этого не сделала, даёт надежду, что она не просто знает, где Чонгук, но и, возможно, расскажет ему.       По сути Чимину терять нечего, но всё же он опасается так открыто рассказывать о своих намерениях: он понятия не имеет, на чьей Сохи стороне, раз даже она за столько лет не рассказала Чонгуку правды. Но у Чимина действительно нет больше вариантов.       «Кое-что произошло, и нам нужно поговорить. Мне нужно. Это правда важно, я бы не стал писать, будь это иначе».       Чимин понимает, что это «кое-что» доверия не внушает, но всё ещё надеется, что Сохи за размытую формулировку не зацепится, потому что рассказывать абсолютно всё, как есть, тем более о Мингю, Чимин совершенно не хочет. И без того чувствует себя виноватым.       Сохи долго печатает. Потом перестаёт, то ли стирая сообщение и начиная его вновь, то ли подбирая слова. В конце концов она присылает Чимину ответ:       «Я не знаю, где он. и я не буду у него спрашивать, потому что он сейчас не хочет никого видеть. тебя, стоит полагать, тоже. я передам ему, что ты хочешь с ним поговорить, но не написывай и не названивай мне, если он тебе не ответит».       Сохи не хочет играть в сломанный телефон. Хоть она и чувствует себя виноватой перед Чимином не в меньшей степени, чем перед братом, ведь по сути правду она скрыла от обоих. И всё могло бы сложиться совершенно иначе, если бы Сохи сама нашла Чимина после аварии и рассказала, что случилось с Чонгуком и какое решение приняли их родители касательно его дальнейшей участи. Вряд ли Чимин смог бы как-то повлиять на это, ведь Чонгук бы и его не вспомнил, как и членов своей семьи, но хотя бы Чимин не страдал бы все эти годы из-за того, что Чонгук просто использовал его и бросил при первой же возникшей трудности. После чего, конечно же, остепенился, женился и про Чимина забыл напрочь, что даже не интересовался, как там у него дела, зная, что его семья полностью оплатила все медицинские расходы. Это не было жестом доброй воли, а своеобразным откупом, чтобы Чимин им потом не предъявил претензий.       Но он и не предъявлял. Кому? Когда Чонгук словно сквозь землю провалился, Сохи тоже, а на частную территорию их дома, где Чимин бывал много раз у Чонгука в гостях, его не пустила бы охрана. Возможно, Чимин бы и приехал, чтобы постоять под забором, но к тому моменту, как он мог это сделать физически, ему уже стало известно из новостей, что наследник модного дома наконец женился. И все вопросы о том, куда Чонгук пропал на столько месяцев, отпали сами собой.       Сохи от всей этой ситуации тошно, она и так после встречи с братом бухает, не просыхая, чтобы хоть на время выключиться и забыться, а тут Чимин со своими вопросами, запоздавшими на пять лет.       «Я ему написала. не пиши мне больше».       У Сохи нет к Чимину никаких претензий, но ей сейчас слишком тяжело с ним общаться, и проще сразу поставить между ними границу, пока эти двое её не доконали окончательно. Она уже устала плакать и биться в истерике от собственных ничтожности и беспомощности. Она потом попросит Чимина о встрече, чтобы извиниться перед ним лично и объясниться за всё, но не сейчас. Сейчас она хочет лишь одного: забыть всё, как страшный сон, вот здорово бы было, если бы амнезия передавалась воздушно-капельным путём или по наследству. Сохи всегда было Чонгука безумно жаль, но сейчас она даже немного ему завидует. Но кому точно не позавидуешь, так это Чимину.       Потому что проходит не несколько часов, а ещё несколько дней, прежде чем очередным утром, которое не предвещало никаких перемен или подвижек в лучшую сторону, ему не приходит сообщение с очередного неизвестного номера:       «привет, это чонгук. прости, я был немного занят, не мог написать раньше. сохи передала, что ты искал меня. надеюсь, ничего не случилось?».       Чимин видит сообщение не сразу, а только когда выходит из душа. Он взял на работе отгул по состоянию здоровья, потому что вымотал психологически себя так, что начало подводит и физическое здоровье. А травмы ему противопоказаны, иначе на этот раз он точно останется инвалидом. Поэтому Чимин не рискует.       Он вернулся из отеля домой, но с Мингю до сих пор не разговаривает. Не может пока перебороть чувство злости и обиды на него. Но сейчас тот на работе, а потому Чимину не нужно себя сдерживать, когда он читает наконец сообщение от Чонгука и внезапно начинает плакать. Для этого нет причины, ведь Чонгук ответил, а значит, как минимум с ним всё в порядке. Физически, во всяком случае. Но это скорее просто реакция организма Чимина на пережитый стресс. Он чувствует одновременно и облегчение, и тревогу. Стаскивает с плеч полотенце, оседая на край кровати в спальне. Таращится в телефон и глотает слёзы, не в силах даже ответить сразу. Сообщение пришло не только что, и Чимин замечает это, лишь проморгавшись от скопившейся в глазах влаги.       Открывает чат и застывает, понимая, что у него снова дрожат пальцы. Помнит, как это было тогда, когда он проходил терапию, возвращая своим конечностям подвижность и правильную, необходимую функциональность; оттачивая мелкую моторику, словно ребёнок. Но это вряд ли отголоски старой травмы.       И всё же он сосредотачивается и печатает, медленно клацая непослушными пальцами по клавиатуре телефона, стараясь не промахиваться мимо букв.       «Прости, что пришлось беспокоить Сохи, но я не мог тебя найти. Мы можем встретиться? Я бы хотел поговорить», — отправляет Чимин, но следом добавляет:       «И извиниться».       Чимин закусывает щёку изнутри, дышит шумно и глубоко, стараясь унять это состояние. На мгновение кажется, что его сейчас снова накроет паническая атака, приступов которой не было уже очень давно. А на деле, вероятно, просто вырвет. Но если Чонгук откажется, Чимин даже не знает, что будет делать. Понятно, что ничего, потому что даже не знает, какие пороги обивать ради этой встречи, а Сохи ясно дала понять, что сделала всё, что могла. И Чимин ей правда благодарен, потому что она могла сразу его послать, а то и не отвечать вовсе. Но Чимину зачем-то нужно, очень важно разрешить эту ситуацию. Он не хочет, чтобы Чонгук чувствовал себя виноватым, во всём… И если от встречи тот откажется, у Чимина останется лишь один вариант: написать Чонгуку огромное, длинное сообщение, уповая на то, что тот не заблокирует его номер сразу, как скажет, что им не о чем больше разговаривать и встречаться тоже не стоит.       От Чонгука долго не приходит никакого ответа. Но всё-таки полчаса спустя он отвечает:       «я не уверен, что это хорошая идея… и тебе не за что извиняться, чимин. это стоит сделать мне. я думал, что смогу остаться равнодушным к тебе и твоей… нашей истории, но сейчас это единственное, о чем я думаю. и я пока не решил, что делать дальше».       И можно было бы подумать, что это последнее сообщение, какое Чимин от Чонгука получит, своеобразное прощание, но почти сразу следом приходит ещё одно:       «о чем ты хочешь поговорить?».       Когда Чонгук сжигал за собой мосты, он не предполагал, что Чимин захочет переплыть за ним; почему-то думал, что отсутствие общения его остановит. И когда несколько дней назад ему написала Сохи, Чонгук себя почувствовал загнанным в угол. Он убеждал себя, что поступает правильно, вот так резко всё прекратив без объяснения причин, и что Чимина такой расклад если не устроит, то заставит принять всё, как есть. И он не станет искать новых встреч. Хотеть о чём-либо с Чонгуком поговорить. За что-то перед ним извиняться. И Чонгук мог бы проигнорировать его просьбу, переданную через Сохи, но… Он всё меньше уверен в том, что Чимину так будет лучше, а это единственное, о чём он правда думает последние недели. С тех пор, как вставил чудом уцелевшую карту памяти в ноутбук. И увидел… увидел всё, начиная от явно сделанных тайком фотографий в танцевальной студии академии и заканчивая фотографиями спящего в разворошенной постели Чимина. Это были последние фотографии в то утро перед тем, как они собрались и поехали куда-то… но так и не достигли конечного пункта. Сможет ли он вспомнить, куда они собирались? Что он собирался сделать, когда они приедут?       Чонгук трогает сквозь футболку обручальные кольца, которые подвесил, как кулоны, на цепочку на шею, и растерянно смотрит в окно, а не на экран ноутбука в ожидании ответа от Чимина. Неважно, каким он будет. Что бы Чимин ни сказал и ни хотел бы сказать ему при личной встрече, это не должно повлиять на решение Чонгука. Окончательное, а не то, которое он принял под давлением не столько Мингю, сколько всего, что с ним происходило и до сих пор происходит.       Ему всё ещё слишком плохо, чтобы возвращаться во внешний мир и к повседневной жизни. И он не уверен, что в таком состоянии не сделает Чимину только хуже. Но если тот нуждается в этой встрече, этом разговоре; если Чимину станет легче по итогу, Чонгук согласится. И хотя бы попрощается по-человечески, объяснив Чимину, почему они не смогут больше видеться. И если кому и нужно извиниться, так это ему. За всё. И за то, что случилось пять лет назад, тоже. Но ещё больше за то, чего уже никогда не случится. Чимин уже не тот Чимин, что лучезарно улыбался ему на камеру, позируя для фото и видео. А Чонгук уже не тот Чонгук, кто смеялся счастливо за кадром. Он даже не узнал собственный смех. Он и не знал, что может так звучать… Что вообще можно быть таким счастливым. Они не смогут это вернуть, даже если Чонгук всё вспомнит. Он очень старается. Не жалеет себя, доводя до потери сознания и носовых кровотечений, но упорно продолжает пересматривать все видео, каждый день бывать в тех местах, что попали в кадр, в надежде, что его замкнёт и что-то в голове прояснится. Ну или он просто умрёт, что тоже неплохой вариант в свете последних событий.       И всё же есть одно дело, которое не даёт ему сейчас вот так уйти. Он на этом свете ещё не закончил. И с Чимином, возможно, тоже не стоит точка, которую уже пора поставить.       «Мы можем не говорить о прошлом, но я бы хотел обсудить то, что случилось две недели назад», — Чимин это пишет будто из последней надежды.       Но не дожидаясь от Чонгука ответа, Чимин сразу печатает следующее сообщение:       «Если всё это для тебя слишком, всё в порядке. Ты не обязан… Как не был обязан и я. И тебе тоже не за что извиняться».       И Чимин не продолжает, дописав, что мы семью не выбираем, дав Чонгуку понять, что во всём, что произошло, нет его вины. Чимин бы хотел это сказать лично, не сухими электронными буквами. Но если такой возможности не предоставится, Чимин всё-таки напишет Чонгуку всё в сообщении. Не сможет оставить всё как есть.       Он сжимает телефон в руке так сильно, что металлические края впиваются в кожу до неприятных ощущений, но Чимин на них не обращает внимания, потому что на душе так паршиво. И совестно. Не знает даже, что хуже: вспоминать вместе с Чонгуком всё, что между ними было, или принимать нынешнюю сложившуюся ситуацию, на которую он будто не может повлиять.       А Чонгук же несколько раз перечитывает предпоследнее сообщение, будто не понимает, о чём идёт речь; не может вспомнить, что случилось две недели назад. Но, к сожалению, он всё помнит. Каждое слово, будто намертво отпечатавшееся на его подкорке. И увидев на карте памяти, как Чимин танцевал раньше, и зная, что больше он не танцует, Чонгук не представляет, как сможет посмотреть ему в глаза и не разрыдаться, упав к нему в ноги. И проще было бы всё решить вот так, в переписке, не видя ни лиц друг друга, ни чужих эмоций, но… Почему это кажется ещё более неправильным? Хотя бы в память о том, что было, Чонгук как-нибудь соберёт остатки себя и своей силы воли в кулак для этого последнего разговора.       «хорошо», — печатает, а внутри всё съёживается от воспоминаний двухнедельной давности. Чонгук пока гонит их от себя, хоть и понимает, что с Чимином придётся говорить о той встрече с Мингю, которая перевернула представление Чонгука обо всём. И он понял, сколь многое он не знает, не понимает; сколько всего Чимин от него скрывает, потому что, возможно, не готов этим ни с кем делиться.       «давай встретимся, когда ты можешь. я подстроюсь», — пишет то же, что и говорил всегда. У него нет офисной работы или других дел, которые он не может отложить ненадолго, перенеся на другое время. И так даже проще: Чонгук бы хотел оттянуть этот болезненный момент до последнего, а тут ему придётся согласиться, даже если Чимин захочет встретиться хоть через пару часов. Перед смертью, как известно, всё равно не надышишься.       Чимин читает, а строчки перед глазами снова плывут. Сердце сжимается так, что не вздохнуть. Почему так тяжело? Почему так больно? Почему только сейчас так сильно ноет и надрывается по новой всё внутри? Но ответ очевиден: потому что Чимину предстоит вывернуть себя перед Чонгуком наизнанку, сняв маску, к которой за столько лет он уже прирос. Возможно, Чимин бы не стал этого делать, даже продолжай они видеться иногда и разговаривать, вместе вспоминая прошлое. Но Мингю сорвал старый пластырь с до сих пор не зажившей раны, оголив уязвимое место.       «Я могу хоть сегодня, у меня выходной. Но можем и завтра, около шести вечера. Мне без разницы», — в итоге отправляет Чимин ответ, больно сглотнув.       Чимин всё равно оставляет Чонгуку выбор. Тот уже согласился, и Чимину этого достаточно.       А Чонгук, взглянув на своё отражение в погасшем экране ноутбука, понимает, что согласился слишком поспешно. Он не готов. Понятно, что морально не будет готов никогда, но если Чимин его в таком виде увидит, когда Чонгук из дома не выходил уже больше недели, у него появится совершенно ненужный повод для беспокойства. Сначала Чонгуку нужно привести себя в порядок. Порепетировать улыбку неунывающего дурачка перед зеркалом. Посмотреть себе в глаза и спросить себя, понимает ли он в полной мере, какие будут последствия у такого решения — прийти на эту роковую встречу.       «завтра около шести. пришли, куда подъехать», — спустя несколько минут всё-таки даёт свой ответ Чонгук, а сам уже включает ноутбук, чтобы найти в районе какую-нибудь приличную парикмахерскую. Ему нужно подкрасить корни. Иначе Чимин увидит седину — то, из-за чего Чонгуку пришлось сменить цвет волос, потому что эти белые клочья, особенно у лица, слишком бросаются в глаза на фоне смоляно-чёрного естественного цвета волос. Ему всё ещё категорически не хочется выходить из дома, встречать каких-то людей, но придётся. Может, за эти сутки до их завтрашней встречи хоть снова начнёт походить на человека, потренировавшись убедительно играть свою роль для других. Но что-то Чонгуку подсказывает, что Чимина он обмануть не сможет. Как и Чимин не может обмануть его — Чонгук всегда чувствовал, что с ним что-то не в порядке, а теперь он знает причину. И не может избавиться от тошнотворного, сдавливающего горла чувства вины.       И возвращаясь на шесть лет назад, Чонгук думает о том, что лучше бы Чимин не давал ему свой номер и кредит доверия. Как будто они нарушили устоявшиеся правила этого паршивого мира и были за это жестоко наказаны. Хорошо бы было, если бы наказание понёс один только Чонгук. И будет хорошо, если у него получится сделать так, чтобы после их встречи Чимин смог успокоить своё сердце и заново научиться улыбаться так же, как он умел когда-то. Даже если отныне эти улыбки будут предназначаться не Чонгуку.