Boulevard of broken hearts

      Нельзя сказать, что со вчерашнего дня, как Чонгук Чимину не просто ответил на сообщения, но и согласился на встречу, Чимин успокоился. Нет. Его состояние далеко от спокойствия. Но хотя бы он больше не грызёт себя вопросами о том, в порядке ли Чонгук, зная, что физически точно да, а вот психологически…       И Чимин очень надеется хоть немного поправить эту ситуацию сегодня. Вряд ли у него получится исправить то, что натворил Мингю, но попытаться стоит. Он чувствует, что должен.       Рабочий день, как назло, тянется издевательски долго, но Чимин старается не подавать виду, что охвачен волнением: дети не поймут. У них полным ходом подготовка к выступлению, и состояние Чимина может запросто отразиться на них и их продуктивности, как и повлиять на дальнейшую работу и само выступление после в целом. Поэтому Чимин старается не улетать мысленно далеко, отдавая детям столько внимания, сколько им требуется и положено.       Он не готовил никакой речи на вечер, не продумывал и не выстраивал в голове диалог заранее. Даже монолог. Потому что уверен, что всё равно бы всё забыл, как только Чонгука увидел. Чимин вообще не представляет исход этой встречи, которая может оказаться их последней. Но они хотя бы поставят точку, и эта история для Чимина закончится так, как и должна была ещё пять лет назад. Но думать об этой перспективе Чимин не хочет, будто сознательно оттягивает момент неизбежного.       Время уже почти шесть, и Чимин понимает, что задержится, потому что им нужен финальный прогон, который займёт время. Переносить его на другой день нет никакого толку: в таком случае им придётся снова проделывать двойную работу. Чимину не хочется заставлять Чонгука ждать, когда он сам выпросил эту встречу, поэтому он честно пишет ему в смс, что не успевает. Но не просит всё перенести, а предлагает Чонгуку не ошиваться возле театра, а подождать его внутри. Он ещё вчера отправил ему адрес, так что не дублирует его, только предупреждает о том, что известит о Чонгуке охрану на входе, которая должна его проводить в репетиционный зал. Чимин не хочет, чтобы Чонгук ждал его в холле, потому что понятия не имеет, насколько это всё может затянуться. В зале Чонгуку хотя бы не скучно будет ждать, ведь Чимин не против того, чтобы тот понаблюдал за его работой, если у Чонгука, конечно, возникнет такое желание. Настаивать, разумеется, Чимин ни на чём не станет.       И он поглядывает на телефон, не выпуская его из рук, чего обычно во время работы не делает, но сейчас ему нужно не пропустить ответ Чонгука, чтобы понимать, согласен ли тот или Чимину всё же придётся поднапрячься и слегка поторопить своих учеников.       Но Чонгук, конечно же, соглашается, потому что никуда не торопится и ему не составит никакого труда подождать Чимина столько, сколько потребуется. Потому что чем больше он думает о нём, обо всём, что узнал от самого Чимина, от Сохи, от Мингю и из материалов на карте памяти, тем отчётливее понимает, что готов прождать Чимина всю жизнь. Вот только Чимин его уже не ждёт…       Чонгук ещё не виделся со своими родителями. Честно говоря, он очень боится этой встречи. Потому что ему кажется, он на той грани отчаяния и ощущения безысходности, когда готов убить. Хотя нет, смерть — это слишком легко и просто. Он бы придумал пытки поизощрённее, чтобы заставить Его и Её прожить всю ту боль, на которую они обрекли его и Чимина. И даже Сохи. У Чонгука так и не проснулись любовь и благодарность к родителям — просто потому, что он даже не смог найти каких-то совместных фото или видео, те всё время были заняты бизнесом. Чонгук не помнит, был ли он привязан к кому-то, к маме, папе или, может, к обоим, но сейчас они для него совершенно посторонние, чужие люди, которые намеренно причинили вред ему и не только. Он ничего, кроме презрения и ненависти, к ним не испытывает. И не уверен даже, что у него получится их понять и проникнуться их позицией, как это вышло с Сохи. Но и с ней Чонгук больше не встречался, хоть та и очень просила его увидеться вновь. А вот Чимина, несмотря на всё, Чонгуку хочется увидеть. И даже хорошо, что у него будет время, чтобы понаблюдать за ним издалека, не приближаясь сразу.       И когда сотрудник театра провожает Чонгука до нужного ему зала через подсобные помещения, Чонгук, поблагодарив его кивком головы, тихонько и незаметно пробирается в приоткрытую дверь и остаётся у стены рядом, не проходя глубже и не привлекая к себе ненужного внимания. Не хочет мешать рабочему процессу. А ещё ему хочется увидеть Чимина в более естественной и приятной для него среде. Он выглядит таким расслабленно-уверенным и явно наслаждающимся тем, что делает, как и общением с детьми, что на лице Чонгука сама собой появляется маленькая улыбка.       Но стоит Чимину увидеть его, как его взгляд и выражение лица тут же меняются. И Чонгук замирает, перестав даже дышать, будто был пойман с поличным. Они далеко друг от друга, но это не спасает его от мерзкого холодка, побежавшего вниз по спине, стоило установиться этому зрительному контакту. Но первым Чонгук глаза не отводит — не может.       А вот Чимин будто ловит дежавю. Потому что картина до боли знакомая. И воспоминания эти — не игра подсознания, а реальность. То, что действительно было, но так давно. А теперь он снова видит Чонгука, ждущего его в танцевальном зале и украдкой за ним наблюдающего. Чимин даже улыбки приветственной в первые секунды выдавить не может, потому что не ожидал быть застигнутым врасплох. Но не Чонгуком, которого сам же сюда и позвал, а этими картинками прошлого, отпечатавшимися будто на сетчатке.       И только спустя пару секунд этого зрительного контакта Чимин наконец возвращается в реальность, сглатывает и всё же одаривает Чонгука мягкой улыбкой, кивая в качестве приветствия. Возвращает своё внимание обратно на детей. Им осталось совсем чуть-чуть, финальная часть хореографии, и все свободны. Поэтому больше Чимин на Чонгука не отвлекается, чтобы снова так не потеряться. Быстрее закончат.       Он внимательно следит за прогоном, но внезапно его прерывает, остановив музыку через пульт, который у него всегда в кармане спортивных штанов.       — Хэйли, сделай, пожалуйста, ещё раз вот эту комбинацию, — Чимин просит малышку повторить несколько танцевальных движений, в которых та путается, что Чимин заметил не сразу. Он показывает сам, о чём говорит. И та повторяет, снова делая ошибку. Понимает это сама только сейчас и растерянно глядит на Чимина.       — Простите, — смущается.       Но Чимин спешит её успокоить:       — Ну что ты, всё в порядке. Мы все ошибаемся. Ничего страшного, — Чимин подходит к девочке и гладит ту по голове. — Хочешь, давай отрепетируем эту комбинацию ещё раз вместе, м? — улыбается ласково, склонившись чуть к Хэйли, не убирая руки с её макушки.       — Мгм, — соглашается та, мотая положительно головой.       Они выходят с Чимином вперёд, вставая перед зеркалом вдвоём, пока все остальные отходят чуть дальше, кучкуясь. Пользуются этими минутами отдыха. Чимин снова включает музыку, и они с Хэйли не спеша начинают двигаться вместе. Чимин следит внимательно в зеркало, и в моменте, когда Хэйли привычно делала ошибку, Чимин мягко её поправляет, привлекая её внимание и вовремя корректируя её движения словами. Они проделывают это ещё несколько раз, но уже без подсказок Чимина, и Хэйли радостно благодарит Чимина после, приобняв его за талию.       Чимин видит, что дети устали и успели уже расслабиться, пока он отвлёкся на Хэйли, поэтому продолжать их мучить нет никакого смысла. Те сейчас, как Хэйли, начнут делать ошибки один за другим, потому что вымотались.       — На сегодня всё, вы все молодцы, мои феи, — хвалит детей Чимин. В этой группе у него только одни девочки, которых он ласково называет феями, после одного выступления, где они были одеты в балетные пачки и были похожи на маленьких сказочных существ.       И когда малышки начинают торопливо выходить из зала, убегая в раздевалку, потому что некоторых уже заждались родители, Чимин наконец снова смотрит на Чонгука. Идёт прямо к нему.       — Привет, — снова мягкая улыбка, даже скорее виноватая. — Прости, что тебе пришлось ждать…       И Чонгуку придётся потерпеть ещё немного, потому что Чимину тоже нужно пойти переодеться. Но хотя бы душ принимать не надо: с детьми нет таких нагрузок, какие он создавал себе раньше, когда сам танцевал.       — Привет, — отвечает как-то неуверенно Чонгук, будто растерялся от столь «внезапной» встречи с Чимином лицом к лицу. Он чуть мешкается, потому что до сих пор не знает, как это будет воспринято, но идти на попятную уже поздно. Порыв был, и Чонгук ему поддался. Сначала было радостное предвкушение, что ему удастся Чимина удивить и, быть может, даже сделать ему приятно. А потом пришли сомнения, тревога и угрызения совести. И Чонгук знает: он себя сожрёт, если струсит сейчас и не сделает того, что собирался изначально. Будь что будет. — Я слышал, на выступления не принято с пустыми руками приходить, так что… это тебе, — совсем тихо произносит и, раскрыв чёрный пакет, который держал аккуратно, чтобы не помять ничего, достаёт из него так же бережно спрятанный в него небольшой букет. Это не роскошные сто одна роза, весящие столько килограмм, что не каждый их поднимет, но цветы редкие, и Чонгуку пришлось тут побегать по району, чтобы найти их. Когда Чимин пригласил его в театр, на свою работу, Чонгук сразу забеспокоился, что как-то придётся этому месту и торжественности соответствовать. В этой жизни, то есть в конкретные пять последних лет, он ни разу в таких местах не был. Но именно в этом театре он вместе с Чимином бывал не раз, только не помнит об этом. Зато он вспомнил кое-что другое. И теперь хочет это проверить.       Поэтому протягивает Чимину букет нежно-розовых в перемешку с белыми садовых лютиков, только перевязанных белой лентой за стебли, даже без упаковки. Чонгуку захотелось чего-то простого. И в то же время особенного. Ведь он знает, что это любимые цветы Чимина. И сердце заранее срывается на взволнованный ритм, потому что Чонгук не уверен, что Чимин от него этот скромный, но милый букетик примет. Что тот до сих пор любит эти нежные лютики… Что он до сих пор что-то чувствует к Чонгуку. И он так отчаянно всматривается в тёмные глаза напротив, словно хочет найти там ответ на свой самый главный и витальный вопрос, который никогда не осмелится Чимину задать.       А Чимин мгновенно теряется. Не столбенеет от шока или удивления, что Чонгук ему в принципе букет принёс, поскольку Чимин его буквально уговорил на эту встречу для не самого простого разговора, а тот не просто пришёл, но ещё и с цветами. Нет, Чимина волнует сейчас другое. И он вскидывает полные непонимания глаза на Чонгука.       — Лютики? — спрашивает, словно болван. Это его любимые цветы, всегда были и до сих пор остаются, но Чимин запретил Мингю их ему дарить, назвав причину, что ему не хочется видеть, как они увядают — слишком прекрасные. Но на деле правда другая. И несложно догадаться какая. Хоть Чимину действительно грустно видеть, как эти цветы вянут, но всё же… Чонгук дарил их ему слишком часто, а оттого у Чимина выработалась стойкая ассоциация с ним на эти цветы. Но несмотря на всё, он не стал их ненавидеть, они по-прежнему его любимые, потому что очень красивые, такие нежные, и Чимин влюблён в их запах.       Но они довольно редкие, и это слишком для простого совпадения. Чонгук что-то вспомнил? Или это как с кофе и морепродуктами? Просто выбрал интуитивно? Но спрашивать вот так в лоб Чимин боится, словно это Чонгука обидит.       Букет он принимает. И стоит ему ощутить этот приятный, слегка цитрусовый аромат, как Чимин не может устоять и утыкается в бутоны носом, глубоко и жадно вдыхая. Он соскучился по этому запаху. Соскучился по…       Чимин ловит себя на этой реакции и снова поднимает на Чонгука глаза, отлипнув лицом от букета. И вместо положенного «спасибо» Чимин всё-таки спрашивает:       — Почему они?       Сердце стучит неровно, будто отбивая сигнал «SOS» азбукой Морзе. Но Чимин его напрочь игнорирует.       — Они тебе всегда нравились, — даёт Чонгук ответ с небольшой заминкой. — Я помню, что они стояли на тумбочке возле окна, наверное, это была спальня? — неуверенно уточняет, потому что вспомнил только запечатлённую картинку — практически одну и ту же, что видел много дней подряд, когда просыпался в их старом доме и смотрел в окно, занавешенное лёгкими белыми тюлями. И на их фоне неизменно в стеклянной вазе стояли эти цветы: то бордово-красные с жёлтыми, такие яркие и цепляющие взгляд; то чисто белоснежные, словно сделанные из воздушной ваты; то фиолетовые с розовыми, контрастирующие со светлыми шторами.       — Красивый танец, — резко меняет тему, возвращаясь из своего затуманенного прошлого в настоящее, где они с Чимином стоят друг напротив друга в пустом репетиционном зале. И Чонгук даже пошевелиться не может, словно к месту прикованный. Он больше не бегает глазами по помещению, пытаясь вспомнить хоть что-то ещё, потому что на самом деле это не имеет сейчас для него значения. Куда больше ему важно настоящее. И то, что ждёт его в ближайшие часы. Каков будет конец их с Чимином танца любви, когда они наделали столько ошибок, что давно сбились с ритма и понимания вообще, где они находятся, что делают и зачем.       Но последняя реплика, а точнее, комплимент от Чонгука Чимина мало волнует. А вот то, что тот сказал, что помнит… Всё-таки что-то вспомнил. Чимина не может не радовать этот факт. Да так сильно, что глаза едва не становятся влажными. Но не хватало ему ещё разреветься тут. Он и так не уверен, что сможет сдержаться, выстоять предстоящий разговор без слёз. Но Чимин не хочет плакать при Чонгуке, подтверждая слова Мингю, какими бы именно они ни были. Поэтому надеется, что не сделает всё только хуже, не сумев совладать с эмоциями. Хотя за пять лет он стал искусным лжецом. Вот только Чонгук всегда был тем, кому Чимин лгать не мог. Не хотел, не умел. И вряд ли это изменилось… даже спустя столько лет.       — Спасибо, — всё-таки благодарит Чимин за комплимент, чтобы не молчать и не игнорировать это, потому что ему приятно, даже если на фоне всего остального не так уж и важно. — За цветы тоже. Они прекрасны, — снова нюхает бутоны. — И да, это была спальня, — подтверждает догадку Чонгука. Но больше ничего не говорит и никак не комментирует.       Чимин не знает, может ли он радоваться тому, что Чонгук хоть что-то вспомнил. Тот этого хотел. А значит, радость оправдана, ведь есть какой-то прогресс, вероятно, рассказы Чимина всё-таки стимулируют память. Но Чимин не уверен, что восстановление памяти сделает Чонгука счастливым. Успокоит душу — возможно. Вернёт ему его самого, того, кем тот был и должен быть. Но станет ли ему от этого по-настоящему хорошо? Было бы здорово, если бы вместе с памятью не возвращались чувства. Ведь всё то, с чем Чимин жил и справлялся годами, накатит на Чонгука за раз. Полное дерьмо, если честно… И Чимин, увы, не учёл этого, когда соглашался на всё это в самом начале, хоть и предупреждал Чонгука, предоставил ему возможность не вставать на этот болезненный путь, вымощенный осколками их разбитого прошлого. Но Чонгук никогда не искал лёгких путей. И теперь раниться об эти осколки они будут оба.       — Подождёшь ещё немного? — снова виновато глядит на Чонгука Чимин. — Мне тоже нужно переодеться и закрыть зал. Можешь остаться тут или погулять по коридору славы, — предлагает варианты, чтобы Чонгуку было не так скучно. В коридоре у них висят фотографии и лучших танцоров, и хореографов, и выступлений, как старых, так и новых. Маленькие феи Чимина там тоже есть. И множество различных наград.       — Я подожду снаружи, — тихо произносит Чонгук, чтобы не мешать. Чимину надо закончить, а не отвлекаться то и дело, пытаясь придумать тему для разговора: если Чонгук останется в зале, молчать будет ещё более странно и неудобно.       Поэтому Чонгук так же тихо уходит. Он проходил по коридору славы, когда шёл к этому залу, поэтому целенаправленно двигается в нужную сторону. Останавливается напротив первой же фотографии и начинает рассматривать каждую, неосознанно ища знакомое лицо или силуэт. И находит. Чимин здесь на многих снимках… как танцор. И Чонгук узнаёт и эту сцену, и сценический костюм, потому что видел полное видео этих выступлений, которые снимал из зала, а какие-то из-за кулис. И хотя он уже не один день как-то прожил с осознанием, что Чимин потерял в той аварии, внутри по-прежнему всё стягивает неприятным узлом. Они уже говорили на эту тему, не раз, и каждый раз Чимин повторял, что Чонгук ни в чём не виноват, но он так не считает. Если бы он изначально не настаивал на общении и не уговорил Чимина согласиться на отношения, судьба и жизнь Чимина могли бы сложиться совершенно иначе. Он мог бы стать танцором с мировым именем. Мог бы полюбить кого-то другого и быть счастливым. А Чонгук будто лишил его всего этого, заставив свернуть с верного пути. И как всё исправить, он попросту не представляет, ведь не может повернуть время вспять до того самого момента, как впервые Чимина увидел, и отказаться от идеи сделать его своим. Но что сделано, то сделано. И Чонгуку остаётся только иметь дело с последствиями.       Он двигается дальше по коридору, приближаясь к более свежим снимкам. Видит тех же детишек, что танцевали в зале, но уже на большой сцене. И на овации с ними несколько раз выходил и Чимин. Он улыбается на этих фото так широко, ослепительно и искренне, что глаз не видно вовсе, и выглядит таким… счастливым? Он будто светится. Чонгук находит и несколько случайных кадров с репетиций, когда Чимин работает со своей детской труппой. Здесь он уже серьёзнее, сосредоточеннее, но в то же время будто полон энергии и энтузиазма, и глаза его блестят так знакомо… Они полны жизни и желания жить, творить, воплощать свои мечты. В нём столько яркой, заражающей энергии. Как в том последнем видео, которое сохранилось с видеорегистратора в машине, когда они ехали куда-то и увлечённо обсуждали свои планы. У них было столько идей, что они могут сделать вдвоём… Но всему этому не суждено было сбыться.       И всё же эти последние фотографии и то, что Чонгук увидел ранее на репетиции, куда его пригласили, оказав ему честь, как он искренне считает, Чонгука немного утешает и успокаивает. Возможно, это не то, о чём Чимин мечтал изначально, когда хотел стать профессиональным танцором, но он всё-таки нашёл своё место, ту работу, которая приносит ему удовольствие и даёт возможность реализоваться. И Чимину всегда нравились дети. В том разговоре в машине они затрагивали тему усыновления, может, больше в шутку, хотя понятно было, что никто из них не шутит. Просто тогда ещё не пришло время и не было возможности.       — Я всегда говорил, что танцы — твоё призвание, — произносит Чонгук, когда Чимин к нему подходит, но сам смотрит неотрывно на старые снимки, где Чимин выступал сольно на сцене. Эти моменты, эта хореография отпечатались намертво в голове Чонгука за все те бессонные ночи, что он по кругу пересматривал все эти видео с карты памяти. А потом снова садился читать их переписку, засыпая по итогу с планшетом в руках. А когда просыпался, продолжал с того места, на котором остановился. Он словно стал одержим потребностью заново узнать всё, что происходило с ним и Чимином за тот год, что они были вместе, с самого первого дня до самого последнего…       Чонгук наконец поворачивает голову и смотрит на Чимина. Внимательно, изучающе, проверяюще. А потом соскальзывает взглядом к его руке, в которой тот держит цветы, и чуть хмурится. Картинки в его голове очень фрагментированные. Иногда у него получается вспомнить какие-то звуки, фразы, но не изображение. Пару раз даже он вспоминал запахи. Например, лютиков. А ещё той детской жвачки, которая Чимину так нравилась, но Чонгук так и не смог найти эту фирму: он несколько раз улавливал этот запах в толпе, и почему-то он ассоциировался у него с белой футболкой с каким-то принтом на спине. Наверное, это было лето. Чонгуку казалось, он слышал шум прибоя, но он не уверен. Возможно, это лишь шумели машины.       — Ты готов? — спрашивает Чонгук, имея в виду, что Чимин закончил. А не что он готов к их разговору, на котором сам же и настоял.       — Да, — коротко отвечает Чимин.       Он прекрасно знал, что Чонгук увидит здесь, но отправлял его сюда не для этого, точнее, без каких-либо намерений. Если бы память было вернуть так просто…       — Пойдём? — спрашивает уже он. Вдруг Чонгуку хочется ещё посмотреть? Чимин мог бы даже рассказать ему о фотографиях с детских выступлений, если тому стало интересно. Но на самом деле Чимин думает об этом лишь потому, что подсознательно словно пытается оттянуть их разговор. И не потому, что он будет тяжёлым для него, а потому, что может и, вероятнее всего, станет их последним. А Чимину этого будто не хочется. Глупо, противоречиво, неправильно, нечестно… по отношению ко всем.       Но раньше, чем Чонгук даёт ответ или как-либо реагирует, Чимин предлагает:       — Выпьем что-то? — И нет, речь не об алкоголе. Его Чимин не предлагает, потому что и сам бы не стал пить. Не с Чонгуком точно. В гордом одиночестве — да. Чтобы никто не видел, как он будет позорно жаловаться бутылке на свою сложную жизненную ситуацию и все те чувства, так сильно и упорно давящие изнутри. — Я бы предложил где-нибудь поужинать, но мне сейчас совсем не хочется есть. Но если ты голоден, тут недалеко есть маленький уютный ресторанчик. Там минимум людей, но кухня действительно вкусная.       Чимин глядит на Чонгука вопросительно, оставив тому выбор. Ему кажется, что это не совсем тот разговор, который можно начинать, спокойно прогуливаясь по бульвару. Хотя могут и так. Взять кофе или чай с собой и сесть где-нибудь в парке на скамейку. Чимину по сути нет разницы, где выворачивать перед Чонгуком душу.       — Я не голоден, но давай посидим где-то, — соглашается на уютный ресторанчик Чонгук. Идти и разговаривать будет не очень удобно. И Чонгуку хотелось бы видеть лицо Чимина во время этого разговора, даже если смотреть на него будет невыносимо тяжело. Но если это их последняя встреча… Чонгук хочет запомнить её, будучи с Чимином лицом к лицу.       Они выбирают свободный столик на двоих и садятся напротив друг друга. Чонгук скорее машинально, чем осознанно помогает Чимину снять куртку и вешает сверху свою. Проверяет, что вейп в кармане, потому что он наверняка ему понадобится. Смотря насколько долго затянется этот разговор… Хотя Чонгуку противоречиво хочется помучиться как можно дольше, лишь бы с Чимином не расставаться. Он так сильно соскучился по нему за эти недели, но даже сказать об этом не может, потому что это будет воспринято превратно.       Чонгук берёт в руки меню, собираясь заказать себе чай, и ставит Чимина перед фактом, что сегодня угощает он. На Чонгуке водолазка с высоким воротом чёрного цвета, и это был явно неудачный выбор одежды, потому что она ещё больше оттеняет его синяки под глазами и нездоровый, сероватый цвет лица. Хоть со спины и красиво контрастирует с платинового цвета волосами, которые блестят после свежей покраски и салонной укладки. Почти напоминает то, каким лощёным и одетым с иголочки Чонгук был в самую первую их встречу в академии, но тогда Чимин даже представить его не мог со светлыми волосами: казалось, Чонгук всю жизнь будет ходить с длинными чёрными лохмами, как байкер до мозга костей.       Чимин с Чонгуком не спорит, молча и с лёгкой улыбкой соглашаясь. Они не на свидании, Чимин это помнит, но раз Чонгуку так хочется, Чимин не будет этому противиться. Он неизменно заказывает себе кофе и просит у официанта небольшую вазу с водой, чтобы поставить в неё букет: не хочет, чтобы эти цветы быстро увяли. Хотя он точно знает, что они будут мучить его долго, напоминая и об этом вечере, и о Чонгуке… И Чимин даже не знает, что сказать Мингю и чем оправдать этот букет, потому что правда в глазах Мингю всё равно будет выглядеть иначе. Но выкинуть цветы перед домом у Чимина рука не поднимется.       И пока они ждут заказ и вазу, Чимин не слишком откровенно, но разглядывает Чонгука, замечая его не шибко здоровое состояние и усталый вид. Но даже спросить об этом не может, потому что не имеет права — это больше не его дело. Хоть Чимин и догадывается, что именно Чонгука так выматывает.       В итоге Чимин, выдержав некую паузу, решает всё же начать. Не молчать же им вечно.       — Я вынудил тебя встретиться со мной, предлагая поговорить, а теперь не знаю, с чего начать, — голос Чимина звучит неловко. — Я знаю, что Мингю приходил к тебе в отель, — заламывает пальцы на одной руке, держа обе пока под столом. — Не думал, что он решится на такое. Я всё ещё злюсь на него за это. Поэтому для начала я хочу извиниться. Не от его лица, разумеется, а за всю эту нелепую ситуацию, которая выглядит, как жалкая сцена ревности, — выдыхает Чимин тяжело. — Но я знаю, зачем он приходил и что говорил…       Чимин запинается, отводит глаза в сторону, глядя в окно. Будто собирается с духом. Он может только представить, как именно Мингю всё это преподнёс, что в итоге Чимину пришлось Чонгука уговаривать на разговор. И есть вероятность, что всё, что скажет Чимин сейчас, не перекроет первого впечатления, произведённого словами Мингю: всё будет звучать как убогие оправдания.       И в момент, когда Чимин снова переводит взгляд на Чонгука, собираясь продолжить, подходит официант, принося Чимину вазу. Он переключается, благодарит и спешит поставить букет в воду. Любуется им ещё с пару секунд, неосознанно поглаживая лепестки кажущихся особенно красивыми бутонов. Но потом всё равно возвращается к тому, на чём его прервали.       — Не буду врать или отрицать всего того, что тебе наговорил Мингю. Бессмысленно бежать от правды, которая всех нас рано или поздно настигнет, — не слишком обнадёживающе, но уже как есть. — Наверное, я должен был сам всё рассказать, но счёл это лишним, поскольку ты ничего не помнишь, а вешать на тебя груз ответственности за последствия случившегося пять лет назад мне показалось неправильным, нечестным. И я не раз говорил, но повторю это снова. Ты не виноват в этом. Ни в чём из того, что случилось.       И снова Чимину приходится прерваться, потому что официант наконец приносит их напитки. Уточняет, не надумали ли они чего-то ещё, поесть, может, десерты?! Но оба вежливо отказываются, и официант оставляет их. Повисает очередная неловкая пауза. Каждый глядит в свой напиток, но потом Чимин поднимает глаза обратно, встречаясь с Чонгуком взглядами.       Но тот по-прежнему молчит. Даёт Чимину возможность выговориться — может быть, ему станет от этого легче? Чонгуку, что бы Чимин ни сказал, легче не станет точно. Но он сюда не за этим пришёл. А как раз для того, чтобы не оставлять Чимина в подвешенном состоянии и разрешить эту непонятную ситуацию между ними. Если Чимину важно проговорить очевидные вещи вслух, хорошо, Чонгук его выслушает.       — То, как жить эту жизнь дальше и справляться с последствиями, было исключительно моим выбором. Я злился и ненавидел тебя за то, что ты не сдержал обещание, о котором я так эгоистично тебя попросил. Но вся ирония в том, что ты его и не нарушал, — хмыкает Чимин, грустно улыбаясь. — За тебя это сделали другие люди. А я впервые выбрал путь слабого. Но я не хотел ничего забывать, потому что это было частью меня, и если я всё это забуду, от меня попросту ничего не останется, — внезапно признаётся и умолкает на мгновение. — Мы все пострадали тогда, и физически, и морально. И нет смысла брать на себя вину и нести за это ответственность, потому что она не твоя.       — Я думаю, что начну рассуждать так же, как и ты, лет через пять, — как-то невесело улыбается Чонгук. — Пока я ещё не готов это принять. Вообще всё принять… — не договаривает, но и так понятно, что речь идёт не только об аварии. А о том, что за эти пять лет они стали с Чимином друг другу незнакомыми людьми. И Чонгуку, наверное, стоит радоваться уже тому, что у Чимина хватило сил и запала его ненавидеть все эти годы — почему-то это кажется лучше, чем если бы Чимин полностью охладел к нему и стал совершенно равнодушен.       И больше Чонгука волнует сейчас, может ли он что-то с этим сделать? Заставить Чимина посмотреть на себя иначе? Да, он не помнит практически ничего, только обрывками, но изменилась ли от этого его суть? Стал ли он другим человеком? Чонгук всматривается в глаза Чимина, но не может понять, каким тот видит его. Как сломанный, искажённый образ из прошлого? Или вовсе чужого ему человека, лишь внешне похожего на того, кого он любил когда-то?       И Чимин Чонгука понимает, он и не ждал того, что всё это будет так легко принять, даже не рассчитывал, потому что прекрасно знает, что так не бывает. Ничего не происходит по щелчку пальцев. Чимину нужно было лишь дополнить картину со своей стороны. Поэтому он никак слова Чонгука не комментирует, но добавляет кое-что ещё:       — Тем, что Мингю делает, он думает, что спасает меня… от тебя, от прошлого, — снова хмыкает Чимин, усмехнувшись. — Но даже не подозревает, что спасать меня нужно от меня самого, — иронично подытоживает Чимин свою исповедь, которая далась не слишком легко. Пьёт кофе, пряча в чашке чуть дрожащие губы. Сердце сбилось с ритма ещё где-то на середине, но Чимин мужественно выдержал, не сорвавшись на слёзы. Даже голос не дрогнул. Пока что…       Чонгук молчит, сжимая в нервных пальцах свою чашку с чаем. Смотрит сквозь напиток на дно, а потом всё-таки вновь поднимает глаза на Чимина и решается задать вопрос, о котором, знает, пожалеет:       — А я… я бы мог спасти тебя от тебя самого? — в конце голос предательски сипит, но Чонгук даже не пытается с этим ничего сделать: прокашляться или сделать глоток. Он чувствует себя так, будто сейчас решается его судьба, и поэтому даже дышать не может. Только глядит на Чимина неотрывно, не моргая, потому что, если и не услышит ответа, хочет прочесть его по чужому взгляду. Глаза Чимина никогда не умели врать.       И Чимин распахивает их шире, весь замирая от вопроса, как от внезапно раздавшегося выстрела. И кажется, что сейчас где-то в районе грудины потечёт тёплая струйка крови по коже, расползаясь огромным багровым пятном по одежде. Чимин не знает, что сказать, потому что ответ слишком очевиден, но для начала в нём нужно набраться смелости признаться себе самому.       Он смотрит на Чонгука, не прячет и не отводит глаз, которые уже начали предательски блестеть. А ведь он держался. Думал, что смог. Но дышать так же трудно, как и глотать. Ощущения и правда такие, будто ему выстрелили в грудь, задев жизненно важные органы, и он сейчас едва не захлебнётся собственной кровью. Пальцы дрожат от растерянности, потому что Чонгук будто загнал его в угол, а от ответа Чимина зависят сразу три жизни: его собственная, Чонгука и… Мингю. И если бы было возможно пожертвовать своей ради двух других, он бы это сделал. Но это, увы, не в его власти.       — Чонгук, — начинает Чимин. Голос будто не его, чужой. — Иногда мне кажется, что я и сам себя спасти не смогу… — И Чимину бы хотелось усмехнуться, словно это шутка. Но ведь это не она.       Он болезненно сглатывает, страшно боясь расплакаться прямо сейчас. Крепче сжимает чашку пальцами. Лишь бы та не лопнула в его руках.       — Я понимаю. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, не так ли? — усмехается невесело Чонгук и больше ничего не спрашивает, не настаивает на каком-то более конкретном ответе, «да» или «нет», а снова смотрит в чашку перед собой. Греет о неё немеющие от волнения и холода пальцы. Он стал мёрзнуть постоянно, наверное, это из-за херового питания и плохого, если не сказать отсутствующего сна. Похоже на анемию или ещё какую-то хрень. Но пока Чонгук не падает в обмороки на каждом шагу, он, конечно же, предпринимать ничего не станет. Похоже ему нравится страдать. Будто физическое недомогание может отвлечь от того, что творится внутри. А там одно сплошное кровавое месиво, которое только булькает отвратительно и в то же время жалобно, стоит где-то на горизонте замаячить Чимину или его образу.       Чонгук наконец пьёт остывший чай. На Чимина не смотрит, потому что не хочет давить на него своим взглядом, будто пытается оказать на него какое-либо влияние, чтобы тот поддался и уступил ему. Если бы Чонгук был здоров, функционировал, как полноценный человек, он бы попытался пойти напролом. Но не уверен, что потянет, вытянет их обоих, а навредить ещё больше ему не хочется. И слишком страшно. Что свою жизнь он разрушит и похерит окончательно, ему насрать. А вот заставлять Чимина ещё больше страдать, чем тот и так мучается, он ни за что не станет.       — Это ведь не страшный секрет, какое обещание ты с меня взял? — всё-таки спрашивает Чонгук, потому что ему правда нужно знать… насколько конченым мудаком он казался в глазах Чимина все эти пять лет, нарушив данное слово. Это уже ничего не изменит, но Чонгуку будто хочется добить себя окончательно. — И в прошлый раз ты обещал рассказать про Кекса, — напоминает Чонгук на всякий случай, чтобы немного смягчить болезненную остроту вопроса. Он уже примерно знает, что тогда происходило, потому что нашёл все отчётные документы по той благотворительной компании. Но сухие данные и статистика — это одно. А Чонгука куда больше волнует судьба тех животных, кому он вроде как помог. Ему хочется на это надеяться. Все заслуживают второй шанс. Кроме него, наверное, потому что Чонгук уверен: Чимин ему его не даст, даже если он будет умолять об этом, стоя на коленях. Как уверен и в том, что не станет ставить Чимина в неудобное положение, когда тот будет вынужден искать слова для мягкого отказа, который не ранит их обоих.       Чонгук всё понимает. У него проблемы с памятью, а не с адекватным восприятием действительности. И, может, он хотел бы думать, что живёт в каком-то сказочном мире, но успел столько дерьма хлебнуть за свои тридцать три, что у него половина головы седая. Чонгук не может не вспоминать об этом, когда смотрит на своё отражение в зеркале. И видит там уставшего от этой жизни старика, который даже уйти спокойно не может, потому что есть незаконченные дела. И если бóльшую часть проблем он способен решить самостоятельно, потратив время и приложив усилия, то вот как логично и безболезненно завершить их с Чимином историю, он вообще понятия не имеет. И даже не может хладнокровно рассуждать на эту тему, анализируя имеющиеся данные, потому что не хочет этого завершения, как бы эгоистично это ни было по отношению к Чимину.       Но тот сам, хоть Чонгук и ушёл, вновь заставил его вернуться. Зачем? Вряд ли для того, чтобы просто поговорить с ним — он мог это сделать и по телефону. Тогда он хотел его видеть? Для чего? Убедиться, что Чонгук в порядке? А разве по нему не видно, что он ни хрена не в порядке? И не уверен, что вообще когда-либо будет.       Чимин допивает свой кофе, понимая, что, возможно, всё-таки стоило взять что-то покрепче. Потому что впереди его ждёт самое сложное. Набирает в лёгкие побольше воздуха и, неспешно выдохнув, соглашается кивком головы рассказать Чонгуку всё. Всё, что парадоксально столько лет тянуло его ко дну, но в то же время удерживало на плаву.

*Шесть лет назад*

      Когда Чимин согласился принять помощь от Чонгука, он вряд ли предполагал, каких именно масштабов будет эта помощь.       В понедельник утром Джессика срочно звонит Чимину, потому что к ним в приют приехали репортёры, блоггеры и даже мэрия, и развели такую активную деятельность, что собаки предпочли умолкнуть и спрятаться подальше в свои будки.       Чонгук тоже приезжает: ему надо всё лично контролировать, он по-другому не умеет, — но позже остальных. К этому моменту дипломированные зоопсихологи, которых они нашли за выходные, уже провели оценку большинства животных, включая кошек, и теперь с руководством приюта решаются все юридические вопросы. Чонгук доверил это своим юристам, а его куда больше волновали и волнуют животные. Лидия, его менеджер, уже выбрала нескольких собак и кошек для фотосессии и видеоролика, но Чонгук просит дать ему Кекса.       — Он не фотогенично будет смотреться в кадре, — сомневается Лидия. — И когда он раскрывает пасть, выглядит жутко.       — Ты помнишь, что я тебе в пятницу сказал? — терпеливо уточняет Чонгук. Не давит, но и так понятно, что ещё пара комментариев в таком духе — и кто-то свою ежемесячную премию получит в урезанном виде. — Это не должно быть красиво, фотогенично, идеально спланировано, снято и смонтировано. Постарайся сделать всё настолько идеально, чтобы выглядело так естественно, будто приложено минимум усилий.       — Что за сомнительная авантюра, в которую ты влез на этот раз? — дёргает бровью Лидия, задавая риторический вопрос и уже не в первый раз, поэтому соглашается без споров: — Как скажешь, босс. — И она уходит к кинологам, чтобы те подготовили Кекса. Раз Чонгуку так хочется, кто она такая, чтобы ему что-то запрещать? Он платит ей деньги за то, что она осуществляет все его желания.       А Чонгуку хочется увидеть Чимина, но он сегодня уже не успевает заскочить в академию. Поэтому только отчитывается ему о том, что происходит в приюте, пока Чимин на парах: Чонгук улыбается придурковато, когда видит пулемётную очередь из вопросов в их чате. И отвечает на них все, пока Майк, его личный водитель, везёт его на съёмочную площадку, где уже всё подготовили к работе.       «кекс такой сладкий)», — привычно подкалывает Чонгук Чимина.       «теперь хочу его съесть больше, чем тебя», — отправляет второе сообщение.       Чимин на это даже глаза не закатывает, потому что вообще сейчас не воспринимает эту шутку. Он всё ещё в шоке от того, что происходит; что Чонгук устроил. Максимум, на что Чимин рассчитывал; что мог себе представить и предположить, — что Чонгук найдёт парочку людей, кто захочет забрать к себе кого-то из приютских животных; внесёт какую-то сумму в качестве добровольного пожертвования на счёт приюта; закупит корм и медикаменты. Но точно не всё то, что Чонгук там организовал. И почему-то Чимин чувствует себя из-за этого неловко. Словно он выпросил это и заставил человека напрячься, привлекая общественность. Чимин очень надеется, что всё это не только ради его благосклонности, а действительно от чистого сердца, абсолютно бескорыстно.       «Теперь я точно тебя покусаю», — отвечает Чимин Чонгуку.       «Ты невозможный!», — присылает следом, но говорит не о привычных шуточках Чонгука, а о том, что тот делает. Но потом всё равно добавляет, как-то робко для себя, потому что Чонгук этого точно не видит и не поймёт:       «Спасибо», — дополнив слово эмодзи сердечка.       «ты милашка)», — не может удержаться Чонгук, когда видит это сердечко в чате, и улыбается, как придурок, своему телефону.       Благодаря профессионалам в своём деле они заканчивают съёмки за несколько часов, минимизировав стресс для животных — к вечеру их уже возвращают обратно домой. Постпродакшн, который Чонгук форсирует, заставляя всех работать сверхурочно с собой за компанию, занимает ещё один день, и уже в среду утром Чимин видит на проезжающем мимо автобусе рекламный баннер с одной из его приютских собак, которую держит на руках известная фотомодель. Но самое большое потрясение Чимина ждёт, когда почти с каждого электронного транспаранта, на остановках, в метро, на торговых центрах, на него смотрит Чонгук в обнимку с Кексом, у которого пасть от счастья растянулась до ушей.       И с огромным запозданием до Чимина доходит, что он вообще-то Чонгука уже видел и раньше, просто не сильно всматривался в лицо очередной модели, рекламирующей вещи одного из самых известных и дорогих модных домов: Чонгук успел засветиться почти во всех мужских коллекциях и одежды, и аксессуаров, но обычно люди больше пялятся на его тело, чем на лицо. И на всех этих фотографиях всегда столько ретуши, что Чонгук сам себя порой не узнаёт. Больше всего он угарал, когда кому-то из технарей пришлось несколько суток просидеть в редакторе, чтобы замазать все его татуировки: компания тогда выходила на восточный рынок, а там такое не приветствуется. Маме предлагали сменить главную мужскую модель, но она отказалась. Чонгук поинтересовался, что дальше: ему придётся надеть паранджу, когда они в Дубаи встретятся с их иностранными партнёрами, или ему будут тоналкой все татухи замазывать? Но родители как-то уладили этот вопрос, так что Чонгук устроил фурор и в мусульманской стране.       Но масштабы его, конечно, не сравнятся с тем, что он организовал за эти несколько дней. Рекламная кампания только началась, а за животными из приюта уже выстроились очереди. К тому моменту, как Чонгук наконец добирается к вечеру до академии, чтобы встретить Чимина хотя бы после репетиции, его финансисты отчитываются о круглой сумме пожертвований, зачисленной на счёт приюта; и что мэр взял на себя лично ответственность провести капитальный ремонт в приюте, расширив его территорию. Ещё бы. Скоро выборы, а участь друзей меньших волнует всех так же сильно, как рост цен на продукты. И если за последнее оправдаться сложно, то вот на первом можно неплохо так поднять себе рейтинг. Осталось только выкрутить руки мэру, чтобы тот проспонсировал и отремонтировал не только этот приют, но и другие, но эта задача терпит, Чонгук решит её позже. Сейчас ему важно поймать Чимина до того, как тот уйдёт. Он несколько раз звонил ему, но Чимин не брал трубку: возможно, ещё танцует и не слышит звонка за музыкой.       Когда Чонгук заходит в зал, Чимин там. Как всегда один — остальные давно ушли. И Чимин то ли задержался специально, чтобы Чонгука дождаться, потому что тот обещал приехать, но предупредил, что может опоздать; то ли опять увлёкся и забыл, что отдых тоже важен и пахать до смерти — не лучшая идея.       И в случае Чимина это второй вариант. Он потерял счёт времени, ни разу не обратив свой взгляд ни на настенные часы, ни на свои наручные. А потому, когда он замечает Чонгука, резко спохватывается и только сейчас понимает, что пересидел тут почти полчаса. Странно, что к нему ещё не заглянул охранник поинтересоваться, когда Чимин планирует уходить, чтобы тот мог закрыть зал.       Чимин тяжело и загнанно дышит, потому что только-только отработал сложную танцевальную связку. По сути не может даже нормально с Чонгуком поздороваться. Он весь мокрый, ему бы ещё в душ сходить и точно переодеться, но тогда Чонгуку придётся ждать ещё минут пятнадцать-двадцать.       — Ща, я чуть-чуть умру, а потом воскресну, — говорит Чимин, запыхавшись и упираясь руками в бока. По вискам мерзко бегут капельки пота. Он запрокидывает голову назад, закрыв глаза. Ждёт, когда чуток попустит и дыхание восстановится. Не хочется даже с места сдвигаться, чтобы дойти до сумки, вытереться полотенцем и попить воды, пока вся жидкость из него не вышла с потом.       — Тебе помочь? Я умею делать искусственное дыхание, — насмешливо произносит Чонгук, который идёт не к Чимину, а к его вещам, оставленным на угловом диване. Берёт полотенце, воду, открывает её по дороге и протягивает по очереди Чимину, начав с полотенца. Смотрит на него, запыхавшегося и разгорячённого, такого растрёпанного и очаровательно раскрасневшегося, что в голову лезут совсем неприличные мысли, как Чимин выглядел бы после того, как Чонгук его трахнул. Всё-таки стоило послушать сестру и нанять себе эскортницу, чтобы не спускать грустно в кулак в душе.       Чонгук сегодня тоже выглядит непривычно: с распущенными волосами, в каких-то совершенно не брендовых шмотках, в стоптанных кроссах. У него не было времени заехать домой переодеться и прихорошиться, так что он к Чимину приехал сразу с работы, где ночевал со вчера, потому что иначе не успел бы ничего. В его команде дресс-код не принят: никто даже не удивится, если кто-то придёт в халате и домашних тапочках.       — Не благодари, — хмыкает он, когда Чимин только набирает воздуха побольше, чтобы что-нибудь съехидничать в очередной раз на его первое провокационное высказывание. — Я соскучился, — сразу огорошивает он его следующим признанием. Но обниматься и целоваться не лезет. Старается не вести себя, как Кекс. Даже если очень хочется на Чимина напрыгнуть и зализать его всего с головы до ног.       И Чимин так и стоит с едва не открытым ртом. Но вместо ответа, который так и застревает в горле, Чимин присасывается к бутылке с водой, проглатывая все слова обратно. Чёрт. Почему у него вдруг мурашки побежали от этой фразы. Вроде бы Чонгук, как обычно, в своём репертуаре, и Чимину бы глаза закатить да фыркнуть, но не может. Потому что внезапно… тоже? Он тоже соскучился? Да хрен там. Перегрелся от интенсивного прогона хоряги.       — Я должен в душ сходить, — после всего говорит Чимин, так и не осмелившись что-то ответить. Даже что-то привычное и язвительное. Уже нестерпимо хочется снять с себя мокрые вещи, которые по мере того, как остывают, отвратительно липнут к коже, пуская по ней волны неприятных мурашек. — Будешь меня тут ждать? — спрашивает Чимин без задней мысли, и доходит до него только в самый последний момент, как этот вопрос прозвучал со стороны. Особенно для Чонгука. Будто Чимин предлагает ему вариант к нему присоединиться в душе.       — А ты пустишь тебе спинку потереть? — ухмыляется Чонгук, который и так знает ответ, но не может Чимина не подколоть. Он держит бутылку, пока Чимин снова промокает лоб и шею от пота. Думает пару секунд и медленно, глядя Чимину в глаза, чтобы тот заценил этот намёк, припадает губами к горлышку. Раз ничего другого не остаётся, сойдёт и косвенный поцелуй — тут уже выбирать не приходится. После большого глотка, от которого кадык пришёл в движение на мощной шее, Чонгук ещё и демонстративно облизывается, задев пирсинг в губе. — Я готов, — сообщает он интимно и с уже невинной, милой улыбкой возвращает Чимину воду.       А вот Чимин нет. Внезапно оказывается абсолютно не готов к чему-то подобному. Это всё не ново, и где-то даже Чимин сказал бы, что дёшево, но провокации Чонгука вдруг начали на Чимина действовать. Ощущение ускользающего от него контроля ситуации и себя в целом напрягает. И Чимин бы пошутил, выпалив то, чего Чонгук явно не ждёт, но не уверен, что сам Чимин справится с последствиями, которые незамедлительно его настигнут, потому что от предложения «пошли» беспардонный Чонгук сто процентов не откажется. А отнекиваться и твердить, что это была шутка, Чимин не хочет. Это будет максимально глупо и нелепо. Лучше вообще ничего не говорить, потому что удерживать барьер между ними становится всё труднее. И зреет резонный вопрос, а нужен ли и дальше этот барьер?! Может, стоит уже отпустить себя и позволить всему идти так, как идёт? Не сопротивляться, взять и хоть раз рискнуть…       Но Чимину страшно. Страшно вляпаться по уши, а потом остаться разбитым вдребезги вместе со своим сердцем. Чимин не наивный дурак и в сказки не верит. А Чонгук всё больше начинает походить на прекрасного принца. Это пугает.       — Обойдёшься, — в итоге бросает Чимин и разворачивается в сторону дивана, чтобы дойти и забрать свою сумку. — Подожди на улице, зал сейчас будут закрывать, — предупреждает перед тем, как уйти в сторону раздевалки и душевых.       Чонгук только коротко вздыхает: чёрт, ему даже уже начинает нравиться, когда ему постоянно дают от ворот поворот. Странные мазохистические наклонности проснулись на старость лет. Но всё же Чонгук за Чимином в раздевалку не следует. Вместо этого выключает музыкальный центр, гасит свет и выходит, последний раз взглянув в сторону закрытой двери, хотя Чимин всё равно выйдет не через неё, а сразу в коридор.       Но и там в полумраке Чонгук Чимина не поджидает, а выходит на улицу, как ему велено. Осматривается, проверяя, что нигде нет камер, и закуривает, пока никто не видит. Он слишком мало спал и очень много шевелил мозгами и не только, так что центральная нервная система уже хреново справляется. Приходится использовать допинг, чтобы мозг продолжал работать хотя бы на половине своей мощности, а не отключился совсем. Рядом с Чимином потерять голову и остатки самообладания — опасно. И очень легко.       Моется Чимин быстро, подсознательно чувствуя ответственность за то, что его ждут. Хотя он даже понятия не имеет для чего. Чонгук так и не сказал, зачем приехал. А Чимин от него будто сбежал, не успев это спросить. И теперь мечется в догадках, хотя с чего бы. Чонгук пристал к нему, как бродячий пёс, а это буквально слабое место Чимина. Чёрт возьми. Как бы кобеля этого бесхозного домой не утащить…       Чимин выходит из академии на внутреннюю территорию, догадавшись, что вряд ли Чонгук через всё здание пошёл к главному входу. Наверняка он снова припарковался за футбольным полем, где на узкой улице хотя бы можно куда-то притулиться. На голове Чимина капюшон худи, потому что волосы он сушил наспех, те наполовину влажные, и, чтобы не простыть по итогу, натянул капюшон. Руки в карманах бомбера. Видит Чонгука, к которому и подходит. Останавливается перед ним и молчит. Всё ещё ничего не спрашивает, чтобы не казалось, что он чего-то ждёт. Потому что он не.       Чонгук успел уже выкурить не одну сигарету, но вот запах табака въедливый, так что не почувствовать его даже на улице невозможно: быстро впитывается и в кожу, и в волосы, и в одежду. Чонгук не то чтобы скрывает, что курит, потому делает он это не часто, но знает, что многим, включая его самого, это не нравится. Но иногда всё-таки необходимо.       — Хочешь прокатиться на моём железном коне? — спрашивает Чонгук, улыбаясь. — Я так и не прислал тебе фото, компенсирую общением вживую. И… — Неожиданно умолкает. Тянет руку и без спроса и предупреждения просовывает свою ладонь Чимину под капюшон, трогая его волосы. Цокает языком неодобрительно и сообщает: — Нет, с мокрой головой тебя на байк не посажу, даже в шлеме. Фен сломался? Я бы тоже заискрился и сгорел в твоих руках, — всё никак не может перестать сыпать своими плоскими шуточками. Напасть какая-то.       Чимин от этого контакта дёргается, но неожиданно даже для самого себя от руки Чонгука не отмахивается и сам не отшатывается. Терпит это, испытывая смешанные чувства, к которым подключаются и мурашки, сбегающие волной по спине и затылку.       — Торопился, — буркает смущённо Чимин, стараясь в этот момент вообще на Чонгука не смотреть. Изображает безразличие. Но с каждым разом всё хуже и хуже. И сам факт, что он спешил, потому что его ждёт Чонгук, уже об этом кричит. Но кто сказал, что дело только в Чонгуке?! Чимин мог бы так спешить к любому, кто его бы ждал. Чимин пунктуальный, просто не любит опаздывать — успокаивает он сам себя. Ага.       — Разрешишь угостить тебя ужином? — спрашивает Чонгук мягко, пытаясь заглянуть Чимину в лицо, пригибается даже, потому что у них разница в росте, с которой приходится считаться. — Обсудим дальнейший план действий, — говорит это, чтобы Чимин не напрягался, думая, что это свидание. Пусть будет деловой ужин, хотя, конечно же, свидание. — Надо отобрать новых пап и мам. Мои помощники уже отсортировали часть анкет, но там всё равно много людей. За Кекса будет битва, как при Фермопилах, — смеётся, потому что страсти реально разыгрались нешуточные. Бедные операторы на горячей линии уже устали отвечать на бесконечные звонки от желающих заполучить собаку, с которой Чонгук обнимался и целовался. Хорошо, что они не знают про их первый мокрый поцелуй почти взасос в приюте.       Чимин сразу же внезапно вспоминает о факте того, что Чонгук вроде как знаменитость, а потому неудивительно, что вокруг Кекса такой ажиотаж. Чимин сам будет драться за него, но отдаст только тем, кто искренне хочет и влюблён именно в Кекса, а не в того, кто его подержал на руках, — он сразу отсеет людей, желающих заполучить собаку как сувенир или трофей.       — Только никаких пафосных ресторанов, — отвечает тем самым Чимин на вопрос Чонгука, соглашаясь на этот ужин. Он не против. Правда голодный, да и обсуждать такие темы и серьёзные вопросы проще лично, чем бесконечно переписываться или висеть на телефоне, пока ухо не отвалится. В двух словах там не обсудишь. Чимин категоричен во многих вопросах, а ещё строг и придирчив. Но будет на седьмом небе от счастья, если Кекс наконец найдёт свою любящую семью. Хоть Чимин и станет после этого страшно по нему скучать. Даже грустно в какой-то момент становится из-за неизбежного расставания, но это говорит в Чимине эгоизм.       — О’кей, — соглашается с этим условием Чонгук, и он мог бы пригласить Чимина к себе домой и приготовить ему сам ужин, но, наверное, для такого ещё рано. Даже если бы Чонгук не осмелился после Чимина поцеловать, не то что попытаться затащить в постель.       Он вызывает такси, пока они идут к выходу. В этот раз байк припаркован нормально, так что искать его после эвакуации не понадобится. А вот поискать место, где они смогут спокойно посидеть, вкусно поесть и поговорить, придётся. Чонгук навскидку прикидывает варианты, где Чимину могло бы понравиться, и в итоге решает прокатить его по своим любимым «злачным» местам, начав с рок-клуба, где тусят прожжённые байкеры. Там есть отдельные вип-комнаты со звукоизоляцией, и еда на удивление для подобного заведения приличная, а шеф-повара Чонгук знает лично, так что не беспокоится за меню и его исполнение. Он за рулём и пить не будет, но если Чимин захочет, Чонгук его с удовольствием угостит.       — Не бойся, я тебя в обиду не дам, — посмеивается он, когда они выходят из такси, которое с трудом протиснулось между десятками припаркованных байков на любой вкус и цвет: будто выставка автопрома. Чонгук тоже мог бы добавить своего железного двухколёсного друга в ряд к мощным лошадкам, но в другой раз.       — Где потерял колёса? — спрашивает его один из бородатых мужиков, который курит в компании других таких же сурового вида байкеров — прямо как статисты из кинокартины.       — Опьянён от любви, боюсь садиться в седло, — Чонгук отвечает в своей привычной манере — он не только с Чимином так общается, — и мужики ржут, но ответ засчитывают, нисколько не смутившись тому факту, что Чонгук привёл в их клуб своего парня, а не девушку. Конечно, есть среди местного контингента отбитые личности, но Чонгук с ними и не общается, потому что избегает ситуаций, когда захочется без разговоров сразу выбить зубы.       И Чимин бы не удивился, если бы Чонгук это сказал ему, но сейчас, должен признаться, не ожидал. Значит, Чонгук просто по своей натуре такой?! Сыплет этими глупыми шуточками и «мастерскими» подкатами. И внезапно Чимин даже огорчается, осознавая в последний момент, что это не попытки Чонгука его зацепить и обворожить, к которым Чимин уже привык и которые, надо быть честным, стали Чимину нравиться, потому что откровенно его веселят и забавляют. Что ж… ладно.       Чимин следует за Чонгуком спокойно, не слишком нервничая и загоняясь тем, куда именно Чонгук его привёз. Эти бородатые мужланы Чимина не пугают. Встречались ему в приюте подобные, которые забирали к себе и кошек, и собак, и даже хомячков. Абсолютно безобидные, даже при всём впечатляющем и внушительном внешнем виде, который зачастую обманчив. Что, Чимин теперь понимает, относится и к Чонгуку. Тот совсем не похож на ту элиту, с которой Чимин привык сталкиваться. И теперь осознаёт, что это не просто Чимину так кажется. Чонгук такой и есть — другой. Что только ещё больше всё усложняет. Или это Чимин всё усложняет?!       Чонгук, пока они ехали в такси, успел позвонить управляющей клуба — и как удачно, что она сегодня оказалась на работе, поэтому успела не только выгнать гостей из вип-комнаты, но и подготовить её. Наверняка Чимин не ожидал, что Чонгук, принц голубых кровей, самородок золотой молодёжи, приведёт его в подобное место, но Чонгук рад, если ему удалось Чимина удивить: может, Чимин так быстрее ему поверит, что он совсем не тот, за кого Чимин его принимает. И другим притворяться Чонгук даже не пытается.       — Прошу, — он сам открывает Чимину дверь в комнату, располагающуюся на втором этаже над танцполом и стоящими вдоль периметра столиками. Это любимая комната Чонгука, выполненная в стиле вестерна, с черепами газелей и львов на стенах — бутафорскими, конечно же, но всё равно атмосферно.       Чимин глядит на Чонгука слегка насмешливо. Скидывает наконец капюшон с головы, поправляя свои помятые, но уже почти сухие волосы.       — Не жди от меня реверанса, — привычно ехидничает Чимин, но делает это с улыбкой. Проходит в комнату и кидает на кожаный диванчик свою сумку, чтобы стянуть с себя бомбер вместе с худи, потому что в помещении довольно тепло, и повесить их на деревянную вешалку в виде оленьих рогов. Хорошо, что черепа не настоящие, как и шкуры, иначе Чимин бы ни ногой в эту комнату. — Аттракцион «Родео» тут тоже есть? — смешливо спрашивает Чимин. Атмосфера располагающая, но рассмотреть всё, увы, он не успел, потому что Чонгук его сразу проводил на второй этаж.       — Когда бухают на спор, кто кого перепьёт, тогда кто первым падает на четвереньки, тот и бык, — смеётся Чонгук. — Пару раз им был я, — признаётся. Тоже раздевается до футболки и первым садится на диван. Берёт в руки меню, которое им оставили вместе с кнопкой вызова официанта, и сразу листает в десерты. Ему нужен ещё доппинг, в этот раз глюкозно-фруктозная бомба, от которой любого диетолога хватит сердечный удар. И он сразу находит её — шоколадный молочный коктейль со взбитыми сливками и шоколадной крошкой. Просто идеально. — Альф делает потрясающие мясо, рыбу и овощи гриль, он сегодня у гриля, так что давай закажем это, тебе понравится, — сразу предлагает Чонгук, он здесь завсегдатай и перепробовал почти всё. — Выпить хочешь? — И, не глядя на Чимина, хлопает рядом с собой по дивану, чтобы тот не стоял, а сел уже.       И Чимин тормозит, глядя на этот жест. Он предполагал, что они сядут по разные стороны стола, даже несмотря на то что он полукруглый. Мог бы сесть напротив, но теперь не знает, что делать. Чонгук его приглашает, и снова вставать в позу как-то уже даже смешно. И раз уж он так старательно делает вид, что ему плевать и в Чонгуке он не заинтересован; что тот его не привлекает, то самым показательным будет как раз таки сесть рядом с Чонгуком, а не шарахаться его.       Поэтому Чимин, прохлопав ресницами долгих несколько секунд, всё же садится рядом на диван. Не слишком близко и тесно, но и не жмётся к краю, будто Чонгука боится. Старается расслабиться. И не дышать. Потому что от Чонгука снова вкусно пахнет. Чимин уже на грани спросить, что это? Гель для душа или какой-нибудь мист для тела? Точно не парфюм: не такой резкий и насыщенный аромат. Но от этого только хуже, потому что невольно хочется подсесть ближе или вообще уткнуться носом в шею, чтобы лучше почувствовать и распробовать. Поэтому Чимин впивается глазами в меню, жадно его изучая, даже несмотря на то что Чонгук уже предложил вариант ужина, а спорить Чимин не будет — Чонгуку всё равно виднее.       Пить алкоголь Чимин не хочет, потому что завтра будний день, пары, занятия после, смена в приюте. Нет. Бороться с похмельем Чимин не собирается, обычно ему хватает и пары стаканов пива, чтобы его развезло. Не в слюни, но достаточно. Он бóльшую часть времени занят учёбой и волонтёрством, ему не до шумных студенческих вечеринок, где все активно и упорно сажают печень и не только — бухать он не умеет.       — Я буду лимонную газировку, — в итоге сообщает Чимин. И пялиться в меню уже бессмысленно, но он всё равно глупо это делает. Ассортимент и правда большой.       — Замётано, — отвечает Чонгук, у которого выбор Чимина вопросов не вызывает. Они обсуждают, что ещё закажут, и Чонгук вызывает официанта. Приходит, как ни странно, парень, одетый в кожу, а не эти все накрахмаленные белые рубашки и чёрные брюки со стрелками. Они с Чонгуком болтают, как закадычные друзья, обсуждая, как у кого дела, после чего официант уходит, и Чимин с Чонгуком снова остаются одни.       Чонгук разворачивается к Чимину полубоком, закинув руку на спинку дивана, и смотрит на него с улыбкой. Видит, как сильно Чимин старается делать вид, что его ничуть общество Чонгука в неформальной обстановке не смущает, но как раз это его и выдаёт.       — Расслабься. Я, в отличие от тебя, не кусаюсь, — хмыкает он. — Как тебе тут? Нравится? По мне, очень даже симпатично. Я тоже не люблю дорогие рестораны, — признаётся. — Я до сих пор не могу отличить закусочную вилку от салатной. И их от вилки для мидий, — вздыхает тяжко, вспоминая, какие страдания ему пришлось пережить на уроках этикета. — Про ножи вообще молчу. Хорошо, когда можно куда-нибудь пойти, просто заказать пиццу и сожрать её, держа руками.       — Как там говорится: «богатые тоже плачут»? — насмешливо говорит Чимин, но не пытается Чонгука этим оскорбить. Просто это немного забавно. Всё-таки у богатых свои причуды. — Здесь… неплохо? — выбирает вопросительную формулировку, потому что пока не уверен. Чимин по тематическим барам тоже особо никогда не шатался. Его максимум — это кофейни, закусочные, пиццерии, ну и что-нибудь азиатское, чаще навынос. Но дискомфорта или какой-то неприязни к этому месту с порога Чимин не ощутил. — Слегка неожиданно. Но должен признаться, ты рвёшь все шаблоны. — И Чимин смеётся, находя это для самого себя забавным. — Как вы с Сохи уживаетесь? — спрашивает Чимин, глядя на Чонгука и упираясь одним локтем в стол. Не садится так же, как Чонгук, чтобы быть напротив и смотреть вот так, глаза в глаза. Сейчас все защитные механизмы Чимина сбоят, поэтому он не уверен, что смог бы выдержать этот прямой и пожирающий взгляд непроглядно-чёрных глаз. — Вы точно родственники? — смешливо уточняет. Нет, ну мало ли, вдруг Чонгук ему соврал, что брат Сохи, чтобы подкатить? У Чимина действительно проблемы с доверием. Видать, у собак своих приютских научился.       — Меня тоже иногда подмывает сделать ДНК-тест, — посмеивается Чонгук, ничуть не обидевшись, а потом мягко произносит: — Она же девочка. — Будто это всё объясняет или, по крайней мере, оправдывает легкомысленное и временами вызывающее поведение сестры. — Когда я родился, у моих родителей ещё не было такого крупного бизнеса, они просто держали небольшую сеть магазинов одежды, так что у них было время заниматься моим воспитанием. Сохи было года два, когда мама вышла из декрета и полностью ушла в работу, и Сохи воспитывали нянечки, гувернантки, даже наш повар — словом, кто угодно, кроме родителей, которых она не видела неделями из-за командировок, — Чонгук рассказывает обо всём очень спокойно, как абстрактную историю, потому что она была давно и уже никаких эмоций у него не вызывает. — Сейчас, когда компанией занимаются управляющие и мама почти всё время свободна, она пытается Сохи воспитывать, но уже поздно. И все её попытки обычно приводят к прямо противоположному от желаемого эффекту, — хмыкает. — Вообще, «в семье не без урода» обычно говорят про меня. Я не очень вписываюсь в систему наших семейных ценностей, если честно, — смущённо трёт нос, потому что почему-то ему неловко признаваться в том, что он какой-то не такой. По мнению отца так точно. И из дома, как Чонгуку кажется, его не выгнали лишь потому, что он согласился работать на компанию и делает это с самоотдачей, а не на отвали. Наследник из него, ясное дело, так себе, но хотя бы взяли его, как рабочую лошадь, на которой пахать можно до издыхания.       Чимин хмыкает, а после внезапно выдаёт то, что по сути не собирался:       — Я тоже так про тебя подумал, когда начал замечать, что ты уж больно отличаешься от всей этой элиты богатых и всемогущих, — обычно Чимин всегда достаточно прямолинейный и не стесняется своих мыслей, потому что лучше горькая правда, чем сладкая ложь, но сейчас почему-то задумывается, что его слова могут кого-то задеть. Чонгука задеть… Да что это с Чимином? Каких паров он надышался? Хотя ответ на поверхности и прямо перед ним. Буквально. — Но это в хорошем смысле… для меня, — сразу добавляет, будто хочет как-то оправдать эти мысли.       И как же удачно, что в этот момент приходит официант и приносит им их напитки. У Чимина есть повод отвести взгляд, потому что ему вдруг правда неловко стало. Вообще за многое, если честно. Но в большинстве случаев он не виноват: он привык видеть то, что видел, а потому и выводы сделались сами собой. А признать это оказалось ещё сложнее. Поэтому Чимин берётся за свою бутылку лимонной газировки, игнорируя принесённый официантом стакан. Припадает губами к горлышку, но больше двух крупных глотков сделать не получается: слишком много пузырьков. Те ударяют в нос, и Чимин резко отводит бутылку, обливаясь и закашлявшись. Заебись. Спасибо, что хоть носом не пошло, а то было бы ну очень эффектно. Со стороны он выглядит, как придурок, который будто газировки никогда не пил и не видел. Но это всё подлые пузырьки. Чимин не ожидал, что лимонад окажется настолько газированным.       — Чёрт, — ругается, оглядывая сначала свою футболку, а потом стол, ища на нём салфетки, потому что подбородок ещё мокрый и с него продолжает капать. А вытирать руками неохота. И так пол-лица липкие, ещё и одежда, не хочется и руки марать. Но в туалет, видимо, идти всё равно придётся.       Чонгук не сдерживается и рассыпается смехом, хоть и понимает, что это может Чимина обидеть. Но тот такой забавный, ей-Богу, у Чонгука отказывают последние тормоза, которые и так по жизни барахлят.       — Иди сюда, — он первым берётся за салфетки, потому что они стоят с его стороны стола, и тянет Чимина к себе за рукав футболки, пока тот не придвигается вплотную, чтобы Чонгук мог дотянуться и собрать все капли газировки, которые ещё не успели проскользить по коже вниз и впитаться в ворот.       Пока промокает моську Чимина, нежно улыбается ему, прикрыв веки, отчего его взгляд становится особенно мягким и обволакивающим. Но, наверное, всё дело в больших и выразительных глазах, которые будто в душу заглядывают и переворачивают там всё вверх дном.       — Хочу тебя поцеловать, — озвучивает Чонгук внезапно, даже не взглянув на губы Чимина, продолжая внимательно и неотрывно смотреть ему в глаза. Он лишь произносит вслух своё желание, не собираясь его осуществлять каким-либо образом. И это не было предупреждением, что он намеревается выполнить задуманное, а Чимину стоит морально подготовиться. — Ты очень красивый, — констатирует ещё один факт и отдаёт Чимину оставшиеся сухие салфетки, если тот хочет ещё раз промокнуть лицо. — Проводить тебя до уборной? Она здесь на этаже, от лестницы, где мы поднимались, по коридору до конца и налево.       Чимин хлопает ресницами, продолжая на Чонгука смотреть, будто не понимает человеческую речь, которая доносится изо рта напротив. Чонгук снова так близко. А у Чимина вдруг и сердце что-то шалить начинает, стремительно ускоряясь.       Слова Чонгука доходят до Чимина с каким-то запозданием. Он невольно представляет себе этот поцелуй, который мог бы случиться вот так, прямо сейчас. И он был бы сладким, но не метафорически, а буквально — от газировки. Чимин сходу задумывается, а хотел бы он этого? Хотел бы, чтобы Чонгук его поцеловал, даже если без спросу и предупреждения, нагло украв поцелуй? И ответ тоже слишком очевиден, когда Чимин неосознанно облизывает губы, но признавать этого он по-прежнему не намерен.       Поэтому возвращает сам себя на землю, забирает салфетки, но лишь сжимает их в кулак: Чонгук хорошо постарался, у Чимина не осталось на лице капель, только липкость, с которой справиться поможет лишь вода. И Чимин сглатывает, а потом наконец произносит каким-то вмиг осипшим голосом:       — Не надо, я найду сам… спасибо.       И Чимин от Чонгука отодвигается, буквально отползая от него по дивану. Быстро встаёт и уходит. Находит уборную там, где Чонгук и сказал, и порывисто закрывает за собой дверь на замок. Подходит к раковине, но включать воду не торопится. Смотрит на себя в зеркало, а в голове до сих пор звучат чужие слова: «хочу тебя поцеловать», «ты очень красивый». И руки сами сжимаются на ободке умывальника. Чёрт. Чимин не рассчитывал ни на что подобное. Не думал, что у Чонгука получится возыметь на него хоть какой-то эффект, произвести впечатление, вызвать какое-то иное отношение, кроме снисхождения. Но вот Чимин здесь, с Чонгуком на ужине, заперся в туалете, потому что глупое сердце вдруг забилось чаще, стоило Чонгуку сказать, что Чимин красивый и так нежно и заботливо вытереть его лицо, а после озвучить своё желание его поцеловать. Чимин никогда не был падок на лесть, но почему-то с Чонгуком нет ощущения, что тот врёт, подлизывается, умасливает, хочет понравиться намеренно. Почему он такой… другой?!       У Чимина нет ответов. Он быстро открывает кран, ополаскивает руки и начинает умываться, вот так, прямо холодной водой. Правда, трезвости это не прибавляет.       Когда Чимин уходит и долго не возвращается, Чонгук начинает немного нервничать, что тот всё-таки от него сбежал. Чонгук перегнул палку? Не стоило ничего говорить. Но он ведь просто сказал, не сделал же ничего, почему такая острая реакция? Чимин ведь сам открыто заявил, что ему нравятся парни. И если бы Чонгук не нравился категорически, стал бы он продолжать их общение? Тогда проблема в другом? И прямо не спросишь: Чонгук уверен, что Чимин чёткий ответ ему не даст. Чимин как будто сам решить не может, хочет он Чонгука или нет.       — Чёрт, — Чонгук треплет себя по распущенным волосам, ещё больше взъерошивая их, и огорчённо смотрит на закрытую дверь. Не станет идти в мужской туалет и проверять, там Чимин или нет. Но вряд ли он уехал без своих вещей. Хотя телефон у него с собой, мог и такси вызвать, а худи потом попросит Чонгука голубями выслать. — Фак!       Чонгук резко встаёт из-за стола и идёт решительно к дверям, потому что сидеть на месте — сродни пытке. И в тот момент, когда он рывком открывает дверь, видит по ту сторону официанта. Тот глядит на него удивлённо, но благодарит за помощь, и Чонгук отходит в сторону, чтобы официант мог пройти с подносом. Он расставляет тарелки на столе, а Чонгук наблюдает за ним в растерянности, словно забыл, куда шёл и зачем. Вздыхает и щёлкает суставами пальцев, пытаясь не заводиться на ровном месте. Чимин же просто отошёл умыться, может, пытается застирать ворот футболки, а Чонгук тут себе уже мультики накрутил, что тот не вернётся и по дороге домой симку сменит, чтобы Чонгук ему не дозвонился. А худи оставит ему на память в качестве прощального подарка.       Но Чимин этого всего делать не собирается. Он правда успел немного почистить футболку, что теперь выглядит ещё хуже, чем было, но всё же лучше, чем липкое пятно. Вода высохнет, и, дай Бог, развода даже не останется. Что касается другой ситуации, Чонгука и его слов… Чимин успел поразмыслить, но ни к чему толком не пришёл. Только признал очевидный факт: Чонгук ему приятен и даже больше — Чонгук Чимину нравится. Настолько, что Чимин, вероятно, даже не врежет ему по яйцам, если тот всё-таки рискнёт его поцеловать, так и не получив у Чимина на это разрешения.       Но проблема в том, что Чимин не знает, что делать именно с этим — с тем, что между ними может появиться, закрутиться, разрастись. К чему они в итоге придут? Страх того, что к разбитым сердцам, продолжает сковывать.       Чимин выходит из уборной слегка растерянным, но уверенно возвращается обратно, даже не думая сбегать. Помимо его личных загонов, им есть ещё, что с Чонгуком обсудить. И когда он подходит к их комнате, оттуда выходит официант, который Чимину улыбается, даже не обращая внимания на его внешний вид, а следом за ним Чимин видит в дверях и Чонгука. Тот куда-то собрался?       Они стоят и пялятся друг на друга, будто видят впервые.       — Пришлось застирать, — говорит Чимин, чтобы сбить этот неловкий момент. — Ты куда-то идёшь? — сразу интересуется. — Тоже в уборную? — указывает пальцем себе за спину.       — Э… — Чонгук не знает, что соврать, но быстро находится: — Открыл официанту, а то вдруг он бы уронил наше мясо. Я голодный, как волк, но с пола есть бы не стал. Я не Кекс, — улыбается как-то нервно и закрывает за Чимином дверь, когда тот заходит. — Увы. Его ты целуешь, обнимаешь и гладишь с радостью. С ума сойти. Я завидую собаке.       Чимин прыскает смешком как-то нервно. Но после очень быстро находится с ответом, не смущаясь его — бессмысленно.       — Будешь таким же хорошим мальчиком, тебя тоже поглажу, а может, и поцелую, — бросает не глядя и сразу садится на диван. Не ждёт, когда Чонгук сделает это первым, чтобы они снова сели, как и сидели. Могут поменяться местами, либо Чонгук просто сядет с другой стороны и немного запарится, двигаясь по полукруглому диванчику обратно, чтобы сесть с Чимином вновь рядом.       Но Чонгук выбирает сесть напротив, словно стол между ними как-то ему поможет держать себя в руках и держаться от Чимина подальше.       И можно, наверное, выдохнуть, что Чимин всё-таки от него не сбежал, но Чонгук почему-то с каждой секундой только сильнее напрягается, ощущая внезапно не пойми откуда взявшуюся между ними неловкость. Наверное, это из-за того, что раньше Чонгук подкатывал к Чимину не всерьёз, как будто играясь, а вот то, что он произнёс на диване, было уже полностью осознанно и взвешенно. Но если бы Чонгук подумал о последствиях заранее, точно прикусил бы язык и ничего не сказал.       Теперь он даже не отваживается на Чимина смотреть. Накладывает ему всего понемногу, чтобы тот попробовал и выбрал, что ему больше нравится, и поспешно набивает свой рот едой, спасаясь от этого неудобного молчания. Он слишком поторопился, да? И снова всё испортил — прямо как он любит, умеет и практикует. Чонгуку хочется утопиться в стакане содовой, но он всё-таки ждёт свой коктейль на десерт, чтобы наверняка.       Чимин ест, пробуя всё, что Чонгук ему положил в тарелку. Пока только мычит бессвязно, ничего не говоря. Но после всё-таки выносит свой вердикт:       — Рыба сумасшедшая. Обожаю морепродукты, любые, — говорит и запивает газировкой, которую на этот раз уже налил в стакан, ну чтобы не умыться ею в очередной раз, а то домой придётся возвращаться голым.       — Не люблю морских гадов, — Чонгука аж передёргивает. Рыбу он предложил взять, если Чимин её любит, а вот сам только на мясо налегает, будучи слишком озабоченным источниками белка и наеданием его нужного количества. С одной стороны, это неоспоримый плюс, что он может легко набрать мышечную массу. Но есть и другая сторона медали: так же легко без постоянных тренировок и адекватного питания он «сдувается» обратно. — Теперь не могу избавиться от картинки перед глазами, как ты голый выходишь из пены морской, подобно Афродите, — Чонгук вроде не пил, но уже несёт какую-то нервную чушь, так что быстро затыкает себя едой. И пока жуёт, подкладывает Чимину ещё закуски из овощей-гриль, заметив, что те у него пошли на ура. А Чонгуку хочется его накормить всем самым вкусным, даже если ему самому не достанется. Не жалко вот вообще, а только в удовольствие.       И вместо того, чтобы вроде как привычно закатить глаза, Чимин начинает хохотать с набитым ртом — ещё не успел дожевать и проглотить. Едва не умирает, держась за грудь, потому что воздуха не хватает, а потом, проглотив наконец, заливается смехом в голос.       — Скажи мне, кто-то хоть раз повёлся на твои подкаты? — спрашивает Чимин, отсмеявшись. Он не пытается Чонгука задеть тем, что всё это звучит как-то нелепо. Чимину это даже уже нравится. Чонгук ему кажется таким непосредственным, будто ребёнок. Снова Чимин возвращается к этому сравнению, но оно его уже не смущает. Потому что дети честные, открытые, светлые. Чонгук ощущается именно таким. Лёгким. Чимину всё время хочется из-за него улыбаться.       — Мне редко кто нравится, чтобы я хотел подкатывать свои яйца, — прямо отвечает Чонгук. И хотя он не пил, чтобы вести задушевные разговоры, что-то от Чимина скрывать он не собирается: — Я встречался только с несколькими девчонками в старшей школе, потом у меня были только интрижки после студенческих попоек на одну ночь, а последние лет пять я регулярно ебусь только со своей работой, так что… Могу проверить, работают мои подкаты или нет, только на тебе. Если ты не против, — добавляет Чонгук в конце, и отчего-то он кажется даже зардевшимся, хотя до этого его вообще ничего в своих словах и поведении не смущало.       — А с парнями? — вдруг спрашивает Чимин, игнорируя последнюю реплику. Его внезапно очень интересует этот вопрос, потому что если нет, Чимин знатно так напряжётся: с чего вдруг Чонгук запал на него? Удивительным образом открыл в себе этот «маленький» нюанс только сейчас, увидев Чимина? Чимин никогда не поверит. — С парнями у тебя что-то было? — на всякий случай конкретизирует свой вопрос, чтобы точно услышать на него интересующий его ответ.       — Поцелуи по пьяни считаются? — нервно посмеивается Чонгук и трогает свои непослушные волосы, которые после химической завивки для фотосессии много месяцев назад до сих пор вьются. И путаются. И надо бы постричься. — Я не знаю даже, — он отводит взгляд, потому что ему непросто на эту тему говорить, но он понимает, что это важно: открыться Чимину, иначе как он поверит в его искренность, если Чонгук будет что-то скрывать или умалчивать? — Я думаю, мне нравились многие парни, даже со школы, но… Мне было страшно в этом себе признаться? — неловко пожимает плечами. — А когда я поймал себя на том, что мне нравится в пьяном угаре сосаться со своими однокурсниками… я перестал ходить на подобные тусовки. Я избегал парней, которые могли мне хотя бы в теории понравиться, — смотрит снова на Чимина. — Но теперь, когда я стал старше и, хочется думать, мудрее, я пересмотрел свои взгляды. И если быть честным до конца… ты понравился мне слишком сильно, чтобы я смог пройти мимо тебя, как мимо всех до тебя. А ты? — задаёт он встречный вопрос, считая, что имеет право знать. — Встречался с кем-то? Меня ждут кровавые разборки с твоими бывшими? Если что, я готов.       Чимин, услышав ответ, вроде как успокаивается, но что-то не очень-то сильно. И не знает даже, что хуже в этой ситуации: что у Чонгука по сути нет никакого опыта, или если бы тот трахал всё, что движется, без разбору?! И, конечно, где-то глубоко внутри эгоистично Чимин радуется тому, что это не второй вариант. С первым ещё как-то совладать и поправить всё можно, а вот со вторым даже пытаться смириться не было бы никакого желания.       — Встречался, — коротко отвечает Чимин. Но после добавляет: — Но кровавых разборок можешь не опасаться. За меня никто воевать не станет. Меня быстрее шлюхой назовут, — смеётся Чимин. Его это не огорчает и не расстраивает. Сам виноват, что выбирал таких отморозков в своё время, будто глаза в тот момент были в заднице. Дважды. И вот только за это Чимину слегка стыдно. Но уже что есть, то есть.       И Чимин не стесняется отвечать именно так, будто давая Чонгуку то ли положительный ответ, то ли тот самый шанс, говоря, что, если они начнут встречаться, Чонгуку не грозит встреча с его бывшими. Чимин уже понял, что чем больше он сопротивляется, тем глубже вязнет.       — Как только не называли меня, — смеётся Чонгук, которого ничуть не смущает то, что кто-то назвал Чимина шлюхой. Зная, что это не так, Чонгук считает это исключительно комплиментом в адрес Чимина. — И кобелём, и потаскуном, и бабником, и блядуном… Считаю, что мы с тобой просто пара, созданная на небесах. Давай за это и выпьем.       Поднимает свой стакан содовой, чтобы чокнуться с Чимином, и они оба смеются, находя подобные обсуждения забавными. И на удивление Чимина, этот ужин заканчивается довольно приятно. Они, наевшись, действительно решают за столом насущные вопросы, и на этот раз Чонгуку уже приходится пересесть к Чимину ближе, чтобы обсудить и показать всех кандидатов в родители Кекса, открыв документы на своём телефоне. Чимин уже несильно напрягается из-за того, что Чонгук слишком близко, хотя голову от его запаха всё ещё ведёт. Чимин отсеивает добрую половину из внушительного списка, отбирает всего три варианта, которые готов рассмотреть ближе, познакомиться с этими людьми и уже тогда решить, кто больше подходит. И это касается не только Кекса: Чимин будет строг и придирчив и в отношении других собак, просто пока что самый большой спрос на Кекса, потому что он внезапно стал медиа-звездой — той самой собакой, которой посчастливилось оказаться в объятиях самого Чон Чонгука.       Они выходят из бара на свежий воздух, решив дождаться такси на улице. К ночи становится прохладно, и Чимин суёт руки в карманы бомбера, чуть вздрагивая от хлынувших мурашек. Радует, что волосы уже полностью сухие, а поверх футболки есть худи и кожу не холодит от всё ещё влажной ткани. Чимин глубоко вдыхает прохладный воздух, невольно прикрыв глаза. Всё-таки ночи он почему-то любит больше. Не сможет объяснить почему, просто ему в них комфортнее, уютнее. А летом и вовсе готов спать на улице, одна напасть — комары. Если бы не насекомые, которых он терпеть не может, он бы точно уходил ночевать куда-то в парк или вообще на набережную. Шум прибоя — лучший антистресс.       Чонгук, видя, что Чимину зябко, не задумываясь снимает с себя куртку, которую даже не застёгивал, и накидывает ему на плечи, создавая дополнительную преграду от ветра и от того, чтобы изнутри уходило тепло. Мог бы, обнял бы Чимина за плечи, но старается лишний раз его не трогать, потому что в прошлые разы Чимину это не нравилось. Чонгук не хочет своими действиями доставлять ему неудобства или дискомфорт.       — Надо было тебе свою футболку отдать, — сокрушается он, что не догадался, что Чимину в мокром будет так себе на улице торчать. Но раздеваться здесь — тоже не вариант. Чонгук-то запросто бы мог, а вот Чимин замёрзнет ещё больше, пока будет переодеваться.       И Чонгук сразу лезет проверять телефон. Чёртово такси, что так долго? Уже поздно, дороги все зелёные. Надо было заказать такси классом ниже: их больше, и шанс, что рядом есть свободное, выше.       — Тогда бы мне пришлось платить тебе за приват, — шутит Чимин, словно переняв у Чонгука эстафету. Или это заразно? — Но я бы поглядел, — хмыкнув, договаривает, прекрасно понимая и осознавая, что и кому говорит и как это будет воспринято. Смотрит на Чонгука, повернув к нему голову. Улыбается. — Спасибо, — дёргает плечами, намекая на куртку. И Чимин бы сказал Чонгуку откровенно, что подкаты его — полное фуфло и ни черта на Чимине не работают, если только Чонгук не хочет вызвать ими у Чимина смех. А вот забота, эти мелочи, незначительные жесты говорят больше, чем Чонгук мог бы произнести словами. Но Чимин ещё не пьян, чтобы вот так откровенничать и сдаваться буквально в чужие руки. Зачем продолжает бороться, не понимает, но это почему-то… заводит? Разжигает какой-то дурной азарт.       — Я могу хоть сейчас раздеться, — смеётся Чонгук, — но это точно будет не приват, — намекает на других людей на улице. — Если пригласишь домой, дам посмотреть всё, что захочешь, и потрогать. Или можем поехать ко мне, — поигрывает бровями, делая вид, что шутит, озвучивая непристойное предложение, но в каждой шутке… Чонгук правда был бы рад, если бы Чимин захотел приехать к нему в гости или пригласил к себе. И вовсе не для того, чтобы потрахаться. Хотя от секса, если ему предложат, Чонгук не откажется — кажется, он Чимину вообще отказать физически не в состоянии, о чём бы тот ни попросил.       Чимин глядит на Чонгука. Молчит долгих несколько секунд, будто раздумывает, взвешивает, просчитывает степень и масштаб своего будущего проёба. А потом вдруг выдаёт то, чего, кажется, сам от себя не ожидал:       — Поехали. — И будь, что будет. Чимин не воспринимает слова Чонгука всерьёз и точно не планирует его раздевать и лапать… ну… или как пойдёт. Кажется, Чимин впервые решает рискнуть вот так. Он принимал неудачные решения, пытаясь выбирать себе партнёра для серьёзных отношений. Может, сейчас он сделает впервые удачный выбор, решив попробовать хотя бы просто интрижку, которая может ни к чему и не привести?! — К тебе, — уточняет Чимин. Ехать к нему нет смысла. Квартира маленькая и буквально завалена книгами и учебниками — там почти не развернуться. Да и делать там особо нечего, если только не бездумно трахаться, ведь хоть кровать-то у Чимина имеется.       У Чонгука очаровательно округляются глаза. Прямо как в тот самый первый раз, когда он подошёл, чтобы попросить телефон для сестры, а Чимин сказал, что шанс заполучить его номер есть исключительно у Чонгука.       Но в этот раз шок у Чонгука проходит быстрее. Он улыбается как-то нервно, по-дурному, но счастливо. И ещё до того, как такси подъезжает, успевает сменить адрес и сделать перерасчёт. Не вспоминает даже про свой байк: хрен с ним, постоит до завтра на общественной парковке — не запылится.       В такси Чонгук то и дело бросает на сидящего рядом на заднем сиденье Чимина быстрые, вороватые взгляды. Будто ждёт, что тот через следующий километр передумает, и буквально отсчитывает минуты до того момента, как такси наконец привезёт их к дому Чонгука и бежать Чимину уже будет некуда. Потому что живёт Чонгук со своими родителями за городом, на отдельной территории у воды, занимающей десятки гектаров, — она общая как бы, но дома на ней стоят в отдалении друг от друга, так что, можно сказать, Чонгук живёт отдельно. И он правда ни с кем из членов своей семьи даже случайно не встречается: для этого надо пройти минимум метров пятьсот через парк, и то не факт, что родители будут дома.       Чонгук открывает ворота с электронного ключа, чтобы такси могло заехать на территорию, и подсказывает водителю, где ему свернуть. Они с Чимином могли бы этот путь и пешком проделать, но Чонгук не хочет, чтобы тот лишние минуты находился на улице. Чимин всё ещё в его куртке, но она не волшебная, чтобы спасти от простуды.       Дом Чонгука, двухэтажный с наклонной крышей, под которой располагается мансарда-спальня, очень органично втиснут буквально между стволов многовековых деревьев: бедным архитекторам и строителям пришлось душу Дьяволу продать, чтобы суметь возвести стены, не задев деревья, а это было основным условием. И крона одного из деревьев буквально накрывает собой балкон на втором этаже, словно живая беседка. Чонгук даже повесил на ветки фонарики, которые сверкают золотыми искрами в полумраке.       — Не волнуйся, здесь никого нет, — говорит Чонгук, когда они выходят из такси. Его уже выпустит с территории охрана, которая никогда не спит, а вот всю остальную прислугу Чонгук не эксплуатирует: к нему только горничная приходит раз в пару недель убираться и всё. Остальное Чонгук делает сам. Он не любит посторонних. Разве только Сохи всегда дверь открывает, когда та приезжает к родителям и заодно хочет повидаться со своим братом, будто успела по нему соскучиться, когда они созваниваются по видеозвонку каждый божий день. У Чонгука это святая обязанность, даже более ответственная, чем рабочие совещания. Он и с температурой сорок обязан ответить на входящий сестры, которая не может выбрать, какого цвета очередные туфли она хочет.       — Хотя не знаю, может, тебя как раз больше пугает, что посреди леса только ты и я? — посмеивается Чонгук над собственной глупой шуткой, но открывает уже стеклянную входную дверь, которая не заперта: на территорию даже птица не пролетит незамеченной, нет смысла использовать замки.       — Что дальше? Убьёшь и расчленишь? — прыскает смешком Чимин, вроде бы сарказмируя, но по сути поддерживая эту глупую и в иной ситуации слегка неуместную шутку.       На самом деле его и правда немного удивляет то, как выглядит дом Чонгука и его территория. Обычно Чимин видел немного иное, а потому и представлял себе тоже что-то совсем не похожее на то, что предстало перед его глазами. Хотя чему уже удивляться, когда Чонгук сам далёк от привычного Чимину образа классического богатенького придурка.       Чимин проходит в дом, не опасаясь и не чувствуя в целом себя так, словно он жертва, угодившая в западню к хищнику. А даже если и так… Это был его выбор, осознанный, а потому только Чимину и нести за него ответственность. Хотя сложно отрицать то, что Чимин слегка… озадачен? Тем, что будет дальше. Он не строил себе никаких планов, ничего не рисовал, не придумывал и ни на что не рассчитывает. Он просто поддался какому-то дурному импульсу и внезапно возникшему желанию сделать так, как велит сердце, а не разум. И теперь, кажется, чувствует себя слегка глупо, потому что Чонгук ведь может на что-то рассчитывать, учитывая, как упорно Чимин его морозил и отвергал все попытки и намёки, а тут вдруг резко согласился укатить к нему домой после ужина. Не в Бинго же играть или фильмец смотреть, в самом деле.       В прихожей автоматически зажигается свет. Несмотря на причудливость современных архитектурных форм, внутри дома отделка самая простая, ненавязчивая, без каких-либо вычурных элементов, которые Чонгук ненавидит. Он вырос в главном родительском доме, где золотые вензеля даже на унитазах, поэтому, словно в противовес, построил себе дом в стиле минимализма. Но из-за подсветки и декора полупустые помещения выглядят уютно. Большие открытые пространства и панорамные окна создают особенную атмосферу.       — Полы тёплые, разувайся, — Чонгук первым стягивает с себя кроссы, потом свои нелепые носки, убирает всё во встроенный шкаф, туда же поставив и обувь Чимина, и помогает ему повесить лишнюю одежду. Улыбается, потому что Чимин выглядит немного потерянным. — Я тебя не съем, мы уже поужинали, не бойся.       Снова Чонгук в своём репертуаре, но у Чимина уже закончился запас ответных шуток, да и смелости в целом. Он был бойкий и упёртый, такой в себе уверенный, пока не осознал, что, кажется, вляпался уже в Чонгука, чего так отчаянно избегал и опасался. И теперь, оставшись с Чонгуком наедине в его доме, Чимин не уверен, справится ли он со своим дурацким волнением. Хотя чего париться. Как говорится: «сколько той жизни». Даже если они просто таки перепихнутся, а потом разбегутся. Но всё это, как всегда, так просто и легко только на словах. А на деле так не хочется, вот вообще.       — Карта прилагается? А то мне кажется, если я пойду вымыть руки, то просто заблужусь на обратном пути, — беззлобно подтрунивает Чимин уже в своей привычной манере, которая врубается как защитный механизм всегда. Лишь бы не перегнуть палку сдуру. Чимин всё ещё мнётся в прихожей, но оглядывается по сторонам. — Или дай хоть корочку хлеба, оставлю за собой дорожку из крошек. — Нет, всё-таки это заразно, чтоб его.       Чонгук только смеётся. А потом сам берёт Чимина за руку, мягко сжимает его ладонь и ведёт за собой. Гладит большим пальцем его кисть, словно успокаивая, и открывает для него дверь в ванную, которая всего в десятке метров от прихожей. Свет снова загорается автоматически, так что Чонгуку и делать ничего не надо, и он заходит в ванную вместе с Чимином, потому что раковин неожиданно две. И не потому, что Чонгук строил дом с расчётом на то, что когда-то он здесь будет жить не один, а чистить зубы и умываться в одной раковине неудобно, а потому, что по дизайну одна не вписалась: выглядела не к месту и убого. Чонгук решил послушать дизайнера: ему виднее.       И он рад, что так сделал. И может теперь не только вместе с Чимином руки помыть, но ещё и обрызгать его водой из-под крана, щёлкнув пальцами по струе и попав снайперски на щёку. Хихикает, как малолетний придурок, но даже не отходит, если вдруг Чимин решит взять реванш и вовсе его головой в раковину окунёт.       «Боже, ну правда ребёнок», — стонет про себя Чимин, глядя на себя в зеркало. Выглядит наигранно удручённым. Но в следующую секунду зажимает пальцами кран и ловко обрызгивает Чонгука едва не с головы до пят. Штаны остаются сухими, лишь частично намокшими у пояса, а вот футболка практически вся мокрая, и пятна продолжают увеличиваться и расползаться по мере того, как влага впитывается в ткань.       Но Чимин знает, что это так просто ему с рук не сойдёт и если он сейчас не слиняет отсюда, то это явно закончится мокрой и полуголой вознёй прямо в душе. А там уже никого ничего не остановит от продолжения. Но Чимина всё-таки что-то останавливает, потому он бьёт рукой по смесителю крана, выключая воду, и тут же дёргается в сторону двери, чтобы сбежать. Куда, сам не знает. Он ведь не особо-то шутил, когда говорил, что заблудится в этом незнакомом доме. Чимин понятия не имеет, куда нестись, спасая свою жизнь, а главное, куда ему можно зайти, а куда нет. Но он пока вылетает обратно в прихожую, откуда они пришли, лихорадочно оглядывается и видит вроде бы гостиную — большую комнату с диваном, виднеющимся из-за прохода.       — Ну всё, — слышит он угрозу от Чонгука, которая летит ему в спину, но сам Чонгук следом за Чимином не бросается. Стягивает с себя мокрую футболку, которая уже ни к чему, и скручивает её жгутом, потому что собирается один раз Чимина ею по заднице хлестнуть. Для профилактики.       И Чимин даже далеко удрать не успевает, потому что застывает невольно на пороге гостиной, совмещённой у Чонгука с домашним спортзалом, если его так можно назвать. Здесь нет никаких тренажёров, но установлены турник, шведская стенка, в углу висит боксёрская груша, вдоль стены расставлены гантели и грузы, и всё это выглядит почти как БДСМ-комната, только с уклоном в здоровый образ жизни. Этакий уголок для пропащих любителей качаться каждый день без передыха.       Двухэтажное помещение с окнами в пол в самом деле смотрится впечатляюще. А ещё Чимин сразу видит огромный камин, настоящий, а не электрический, и на диване напротив него так уютно накиданы подушки и разные пледы: и шерстяные, и плюшевые.       Чонгук по-своему интерпретирует обращённый на камин взгляд Чимина и предлагает:       — Хочешь распалить и его?       И всё-таки не отказывает себе в удовольствии хлестнуть Чимина своей мокрой футболкой по заднице. Как раз удачно успел подкрасться сзади со спины.       Чимин аж подпрыгивает, ойкает. Шипит на Чонгука, но потом всё равно посмеивается, потирая ягодицу, которая горит от шлепка. И в момент, когда оборачивается на Чонгука, чтобы что-то ответить насчёт камина и на заданный вопрос, видит Чонгука без футболки. Проигнорировать этот факт никак не получается. Чимин беззастенчиво таращится на Чонгука, жадно бегая глазами по каждому рельефному участку обнажённого шикарного торса, и невольно сглатывает. А потом совершенно неконтролируемо выпаливает:       — Чёрт, да тебя будто отфотошопили, — сокрушается Чимин. Он прекрасно понимает, что это комплимент, и не стесняется его произносить, потому что это не лесть, а чистая правда — какой смысл её скрывать. Чонгук и без Чимина в курсе, как он выглядит и какой эффект обычно производит. Чимин по сути ничего нового ему не сказал. Не ожидал лишь сам, что всё-таки не сможет удержать язык за зубами и ляпнет что-то подобное, сдавая себя с потрохами.       — Да, постарались на славу, — смеётся Чонгук и разводит руки в стороны, играя грудными мышцами. — Как и обещал, можешь трогать, всё бесплатно. И всё уже твоё, — произносит в конце, интимно понизив голос, точно зная, как это может на Чимина подействовать.       Но сам к нему не подходит, потому что это уже будет откровенным домогательством. Если Чимин не застесняется, пусть щупает — Чонгук не просто не против, ему это определённо будет приятно. Он бы и сам Чимина облапал, особенно его бёдра. И эти сексуальные ягодицы, такие маленькие, соблазнительно круглые и выглядящие потрясающе крепкими под обтягивающей их джинсой. Но Чонгук первым руки распускать не будет, потому что Чимину физический контакт даётся непросто, и Чонгук лишний раз к нему больше не лезет и не трогает его без разрешения.       Чонгук смотрит на Чимина внимательно, но без давления, даже улыбается едва заметно, полностью расслабленный. Хотя из-за низкого процента жира и большой мышечной массы кажется, что он постоянно в напряжении, будто для соревнований по бодибилдингу позирует, не забывая втянуть живот. Который у него и так идеально плоский, в отличие от мужиков, злоупотребляющих упражнениями на повышение внутрибрюшного давления.       И Чимин решается долгие секунды, которые едва не доходят до десятка. Знает, что пожалеет обо всём, что делает и собирается сделать. Но уже будто нет смысла давать заднюю: глупо бежать назад, когда сам же ступил на эту зыбкую дорожку. Стоит достойно принять этот вызов самому себе и сделать шаг вперёд. Что Чимин и делает, не произнося ни слова. А после и второй шаг, неминуемо к Чонгуку приближаясь. Останавливается прямо перед ним. Сердце бьётся чаще, ударяясь о грудную клетку, дыхание затрудняется, но Чимин поднимает одну руку и касается лишь кончиками пальцев живота Чонгука. Его руки прохладные, потому что он вмиг ощутил взволнованность этим откровенно интимным моментом. Но его это не смущает, и он плотнее прижимает ладонь к чужой коже и чуть давит, гладит с нажимом, соскальзывая к рёбрам. Подключает и вторую руку, которой гладит пресс и другой бок. А после уже обеими доходит до мощной и объёмной груди Чонгука, сжимая обе мясистые грудные мышцы в ладонях. Весь замирает сам, потому что это чертовски приятно. Кожа у Чонгука такая гладкая и горячая, будто раскалённая. О него хочется согреться и не только. И это неизбежно распаляет внутри собственный пожар. Чимин ещё не возбуждён, но если продолжит лапать это сексуальное тело, долго ждать этого не придётся. До камина они могут и не дойти.       И он отрывает взгляд от своих рук на чужом торсе и поднимает глаза на Чонгука, который старается сохранять внешнее спокойствие и оставаться неподвижным, чтобы даже резким выдохом случайно Чимина не спугнуть. И пока у него получается управлять своим шалящим пульсом. Но это точно продлится не долго: с каждой секундой от столь волнительной и желанной близости Чимина сердце начинает сокращаться всё чаще, невзирая на все сигналы мозга не сметь этого делать.       — Всё ещё хочешь меня поцеловать? — спрашивает Чимин. Взгляд тёмный, заинтересованный. Чимин готов. Готов рискнуть, что бы его ни ждало по итогу. Хочется хоть раз попробовать, каково это — отдаться во власть своих чувств и желаний; позволить ситуации руководить собой, а не наоборот.       — Это вопрос или разрешение? — шепчет Чонгук тихо, но взгляд уже сам собой неминуемо спускается к чужим губам, которые Чонгуку уже давно покоя не дают. Он целовал многих людей, но даже ни у одной девушки, не говоря о парнях, не было таких полных, соблазнительных губ, как у Чимина. До трясучки и мандража хочется в них впиться безжалостно, но если что-то Чонгук себе и позволит, то это очень деликатный поцелуй. Он ещё не настолько смелый, чтобы вот так сразу на Чимина набрасываться, хоть тот уже и так у него дома. И бежать ему некуда: охрана его с территории не выпустит всё равно.       Но ответа на свой вопрос Чонгук не ждёт. Выпускает футболку, которая падает на пол к их ногам, и освобождает руку, чтобы обнять обеими ладонями лицо Чимина. Гладит его большими пальцами по скулам, щекам, спускаясь руками ниже, к шее, обнимая уже за неё; чувствуя, как чужая кожа расходится мурашками, стоит ему вплести пальцы в волосы за ушами.       Чонгук к Чимину наклоняется, но не целует его, замирая в паре сантиметров, ловя на своём лице его взволнованное дыхание. Чонгук сам дышит чаще, впервые испытывая столь приятный, но немного щекотный трепет перед обычным поцелуем. Будто он у него первый. И он вообще девственник, который никогда не знал близости другого человека.       — Почему ты такой красивый, — выдыхает он, озвучив мысль, которая крутится в его опустевшей голове без остановки, и наконец мягко Чимина целует. Чужие губы приоткрываются ему навстречу: то ли в ответном желании, то ли из-за нехватки воздуха. И Чонгук, как в каком-то романтическом фильме, закрывает глаза до того, как Чимина поцеловать — хочет всем своим естеством прочувствовать это мгновение, которое никогда не повторится.       Чимин делает то же самое с секундным запозданием: закрывает глаза и выдыхает после того, как успел будто в последний раз вдохнуть перед падением в бурлящий океан. И его стремительно начинает раскачивать на его волнах, закручивая в водоворот из чувств и ощущений. А потому Чимин, совершенно не стесняясь и едва отдавая себе отчёт, хватает Чонгука за твёрдые бока крепче, словно и правда пытается удержаться от падения. Сдавливает горячую кожу пальцами, ощущая под ней каменные мышцы. И внезапно хочется большего. Этот поцелуй такой невинный, а у Чимина внутри уже всё звенит. Он не собирался сам форсировать события, да и всё ещё не планирует этого делать, но руку одну всё-таки заводит назад, уложив её Чонгуку на спину, словно предотвращая возможную попытку отстраниться и прервать этот момент. Слегка впивается, давит кончиками пальцев на кожу и объёмные мышцы, но не царапает ногтями: держится. Набирается смелости и всасывает губу Чонгука в рот, слегка кусая её перед тем, как выпустить. Даёт то ли намёк, то ли просто уже себя плохо контролирует. Но этот контакт ему приятен. Этот поцелуй ему нравится. Чонгук ему нравится…       Чимину кажется, что он уже слегка в бреду, потому что в какой-то момент перехватывает свободной рукой ладонь Чонгука, убирая её со своей шеи, и опускает её вниз. Но не ведёт до самого паха, чтобы коснуться ею своего члена через джинсы — ещё не настолько отлетевший, — а тормозит на груди. Плотно прижимает раскрытую чужую ладонь чуть выше солнечного сплетения, чтобы Чонгук ощутил, как сильно колотится у него сердце. Не знает, зачем это делает; что хочет Чонгуку показать или доказать. Чувствует себя одновременно и странно, и глупо, словно беззвучно признаётся Чонгуку в чём-то, в чём сам не совсем уверен. Чего откровенно боится. Но им сейчас правят его чувства и ощущения, а он всего лишь их марионетка.       — Почему ты заставляешь меня чувствовать это? — шепчет Чимин, разорвав поцелуй первым, говоря о своём сердечном ритме. Вопрос риторический, как и тот, что задал Чонгук. И ответ на оба эти вопроса всего один…       — Может быть, это так действует на нас, потому что это взаимно? — также шёпотом отвечает Чонгук, словно боится нарушить эту тишину в доме, в котором лишь они одни и слышат только дыхание друг друга, шорох одежды и прикосновений кожи к коже. — Хочу, чтобы ты стал моим, — на выдохе, и Чонгук снова Чимина целует, но в этот раз уже увереннее, глубже, словно хочет подчинить его себе силой, но не физической, а своих чувств, которые диктуют каждое его действие.       И когда Чонгук спускает обе руки Чимину на талию, он едва ли отдаёт себе отчёт в том, что делает — не рискнул бы, будь в трезвом уме. Но он не врал, когда говорил, что влюблённость в Чимина его пьянит, а потому он очень решительно его дёргает на себя, буквально вынуждая в себя врезаться. Перехватывает поперёк, так что Чимину ничего не остаётся, как вжаться в его тело своим, и проскальзывает языком между губ, воспользовавшись секундным замешательством — моментом слабости. И то, каким неожиданно податливым оказывается всегда такой неприступный и колючий Чимин, заводит Чонгука ещё больше, так что обе его руки без его ведома уже оказываются где-то у Чимина на бёдрах, а потом и на его заднице, которую сжимают властно, по-собственнически. И Чонгук ещё думает о том, что стоило бы остановиться или хотя бы притормозить, но физически уже не может от Чимина оторваться, наконец до него дорвавшись.       Как и Чимин, который буквально отпускает последние тормоза, не задумываясь о том, к чему это их приведёт. Не думает о постели, хотя возбуждение растёт, он Чонгука хочет — тут даже спорить бессмысленно. Но это не то, о чём он думает в данный момент. Как бы противоречиво это ни было. И отвечает на поцелуй Чимин откровеннее, слегка постанывая в чужие жадные губы, уже совершенно не контролируя свои проявления. А следом Чимин перехватывает Чонгука за плечи, крепче обнимает его за шею и рывком подпрыгивает, чтобы самому на Чонгука запрыгнуть и обвить ногами. Ему просто этого хочется. Вот так тесно быть друг к другу, ощущать чужую силу, сходить от неё с ума, когда Чонгук незамедлительно подхватывает его под ягодицами, удерживая, едва не рыкнув в губы Чимина от этого. Это не прямое предложение от Чимина продолжить и отнести его уже хоть куда-нибудь, на кровать или на диван. Если на то пошло, Чимин готов и на полу, но всё ещё ничего не планирует, просто наслаждается моментом, Чонгуком, этим поцелуем.       — Ты хорошо подумал о том, чего хочешь? О чём просишь?.. — спрашивает Чимин, чуть запыхавшись и разорвав поцелуй. И это вопрос совсем не о физической близости, не о сексе, потому что Чонгук тоже говорил не о нём.       Чимин облизывает слегка ноющие губы. Пьяно глядит на Чонгука. Но спрашивает серьёзно. Если он решится сейчас на последний шаг в пропасть, хочет быть уверен, что не разобьётся о её дно; что Чонгук поймает его там, внизу.       — Подумал хорошо. И много. Много ночей и дней подряд, так что теперь уже не могу о тебе не думать, — по-дурному улыбается Чонгук, глядя на Чимина снизу вверх, откровенно им любуясь. Держит его крепко, даже руки не дрожат от перенапряжения: Чонгук привык к упражнениям на статику, а Чимина вместо привычного груза держать намного легче и приятнее. И никуда с ним двигаться, даже в сторону дивана, Чонгук не собирается. Ему и так всё нравится. Лишь бы Чимин не захотел с него слезть.       — Обещай, что не сделаешь больно, — серьёзно просит Чимин, глядя Чонгуку в глаза. Знает, что просит слишком многого; что это нечестно — требовать того, чего Чонгук может не выполнить, потому что это жизнь и никто из них не знает, что ждёт их завтра. Но Чимину так страшно раствориться, потеряться в Чонгуке, а потом оказаться полностью разбитым и опустошённым.       Чонгук смотрит внимательно, не улыбается даже, потому что просьба Чимина не кажется ему глупой или милой, скорее это как будто вызывает тревогу. Не то чтобы Чонгук боялся брать на себя ответственность или избегал её по жизни — вовсе нет. Но всё-таки он привык отвечать за самого себя, считая, что, если и был чем-то своей семье обязан, то долг этот отдал уже с лихвой, а потому имеет право быть сам по себе и жить, как ему хочется, без их помощи и поддержки разбираясь с последствиями своего выбора.       И как раз из-за гиперответственности во всём Чонгук, хоть и хотел, так и не завёл себе кота или даже собаку. Потому что боялся, что ему не хватит сил, времени, ресурса на то, чтобы обеспечить животному необходимые условия для полноценной жизни. В отношения он не вступал по той же причине: у него попросту не было на них времени. Или он делал так, чтобы этого времени не было, расставляя приоритеты таким образом, чтобы даже случайно ни один человек не вписался в его плотный рабочий график.       Чонгук прекрасно понимает, о чём Чимин его просит. И он знает, что за это обещание, если он его даст, придётся отвечать. Он сам себя сожрёт, если не сдержит своё слово.       — Я не сделаю тебе больно, обещаю, — произносит он тихо и нежно целует Чимина в подбородок, потому что тот отстранился и до его губ Чонгук из такого положения не дотягивается. — Я правда хочу о тебе позаботиться… если ты мне позволишь. Можешь ещё накинуть сто процентов к моему кредиту доверия, чтобы я и в следующей жизни не смог расплатиться, — улыбается дурашливо и, раз до губ Чимина не достать, целует его в шею. Хотел сделать это коротко, но в моменте понимает, что оторваться уже не может. Присасывается к нежной, сладкой коже, втягивая её в рот, и использует язык, чтобы лучше распробовать её вкус и распознать текстуру. У порога он Чимину сказал, что уже сыт и есть его не будет, но, кажется, передумал.       Чимин, эгоистично удовлетворённый ответом Чонгука, только ахает, покрываясь тут же мурашками и едва осознанно вплетая пальцы в густые волосы на затылке Чонгука. Сжимает их по мере того, как тот терзает его шею, вылизывая её. Чёрт.       И в какой-то момент Чимин не выдерживает и силой оттягивает голову Чонгука за волосы назад, буквально отрывая его от себя, чтобы самому склониться к нему и поцеловать. Чимин обнимает лицо Чонгука второй ладонью, выпустив из цепких пальцев широкие и мощные плечи. Ему хватает и собственной силы и натренированности ног, и того, что Чонгук держит его крепко, чтобы не опасаться, что он внезапно соскользнёт вниз.       Поцелуй превращается в какую-то борьбу за инициативу, яростное противостояние, отчего Чимин сильнее в Чонгука вжимается и мычит в поцелуй. Кусается. Небольно, лишь игриво, но вполне ощутимо прикусывая то язык Чонгука, то губы. И когда Чимин всё-таки хватает зубами кольцо его пирсинга, Чонгук не выдерживает и начинает глухо смеяться. Невнятно бормочет:       — Поймал быка за кольцо.       И Чонгук бы шлёпнул Чимина по заднице, но боится его отпускать. Начинает немного уставать, так что всё-таки решает дойти до дивана. И сажает он Чимина на его спинку, сразу удобно устраиваясь между его ног. Чимин снова ниже, и Чонгуку почему-то особенно нравится целовать его, нависая над ним, и он даже представлять избегает, как когда-нибудь увидит Чимина под собой уже лёжа. Голого. Ему этого очень хочется, но стрёмно проебаться, слишком поторопившись. Чонгуку правда важно заслужить доверие Чимина, чтобы тот чувствовал себя рядом с ним в полной безопасности, уверенный, что Чонгук никогда не станет делать того, чего Чимин не хочет или что ему неприятно. А вот приятно Чимину сделать хочется очень сильно.       — Останешься у меня на ночь? — шепчет Чимину в губы, оторвавшись от него ненадолго, но недалеко, по-прежнему прижимаясь своими губами к его. — Обещаю не приставать. Или могу пристать, если захочешь. Скажи мне, чего ты хочешь, м?       Кладёт руки Чимину на талию, но даже не пытается залезть к нему под футболку. Хоть и сгорает от этого желания, уже почти потребности. И его совершенно не смущает, что он сам уже наполовину раздет. Так даже лучше: ему в кайф, когда Чимин к нему прикасается и он кожей чувствует приятное тепло его мягких ладоней.       Чимин от последнего вопроса теряется. Не знает, что ответить, потому что по сути у него даже для себя самого нет на это ответа. Он хочет не ошибиться в Чонгуке; хочет верить, что отдаётся во власть этих чёрных, бездонных глаз не зря, но это не ответ и так прямо всё равно не скажешь. Чимин не хочет сейчас думать ни о чём серьёзном, даже если вопрос был о чём-то более приземлённом, он всё равно натолкнул его на совсем другие мысли.       И Чимину ничего не приходит в голову, кроме как свести всё к привычной для их общения шутке:       — Хочу принца на белом коне с хрустальной туфелькой в руках. — И тут же хихикает, держась за шею Чонгука руками. Но после Чимин всё-таки пытается ответить серьёзно, хоть и не удерживается от того, чтобы добавить щепотку ехидства: — Останусь, если будешь хорошим мальчиком, — улыбается с прищуром. — Хочу проснуться с тобой рядом… — и на последний вопрос Чимин тоже даёт ответ. Он Чонгука хочет, это было и до этого понятно по его топорщащейся ширинке, но прямо сейчас ему не хочется опошлять этот момент их сближения, который куда интимнее, чем секс. Чимин не хочет начинать их отношения именно вот так, даже если до сих пор почему-то так сложно поверить в то, что у них вообще могут быть отношения.       — Так, — Чонгук всерьёз задумывается над шуткой. — Конь у меня чёрный, но мощный, целых сто двадцать лошадей, сойдёт, может быть? С туфелькой будет сложнее, — сам же начинает смеяться. — Но могу точно пообещать быть хорошим мальчиком, — быстро клюёт Чимина в губы, как это сделал бы мальчик. Надо быть осторожным в своих желаниях и формулировать их чётко. Чонгуку-то ничего не стоит прикинуться бестолковым ребёнком. — У меня есть джакузи, ни разу им не пользовался, хочешь опробовать? Или можем посидеть на балконе, там есть кальян, куришь? — накидывает варианты, чем они могут заняться, потому что вот так сразу идти в кровать не хочется. Во-первых, стоит остыть, иначе в горизонтальном положении как минимум петтинг у них точно случится. А во-вторых, они слишком возбуждены тем, что между ними в принципе сейчас происходит, чтобы спокойно лечь спать. Чонгуку не хочется Чимина выпускать из своих объятий: он ещё не насытился его близостью. И будь это хоть джакузи, хоть диван на балконе, он точно усадит его к себе на колени и прижмёт поближе.       — А можно балкон, но без кальяна? — вроде бы спрашивает Чимин, но это больше звучит как предложение или настоятельная просьба. — Не курю и не люблю, когда это делают другие. Знаю, что ты этим промышляешь, почувствовал сегодня от тебя запашок, — хмурит брови, глядит укоризненно. Конечно, кто он такой, чтобы Чонгука отчитывать или что-то ему запрещать, поэтому ничего такого ему не говорит, ультиматумы или условия не предъявляет, просто ставит в известность, а что с этим фактом делать, решать самому Чонгуку. И дело даже не в неприятном запахе, который Чимин не хочет ощущать рядом с собой, а в том, что он считает, что это добровольное убийство собственного здоровья, его бесполезная растрата, безответственное и пренебрежительное отношение к своему телу, которое одно и другого не будет. Разумеется, каждый волен делать то, что он хочет, и распоряжаться своей жизнью так, как хочет. Поэтому Чимин никому свою точку зрения не навязывает, но всё-таки ему бы хотелось, чтобы его партнёр не гробил своё здоровье. Точно не так…       Чонгук улыбается виновато, словно Чимин его отчитал, хоть тот этого и не делал, но хватило одного взгляда.       — Сигареты — это исключительный случай, — не оправдывается, потому что знает про свой грешок, и Чимину ему не надо объяснять, почему курить — это плохо. — Но кальян я люблю. Люблю сладкое, — озвучивает то, что Чимин и так уже про Чонгука понял, когда тот на его глазах высосал молочный коктейль, только от одного вида которого могло легко слипнуться. — А ты очень сладкий, — бормочет, снова Чимина целуя, отвлекая его от темы сигарет, за которые и так стыдно.       И проходит ещё несколько минут, прежде чем они оказываются в состоянии отлипнуть друг от друга ненадолго. Чонгук бережно спускает Чимина со спинки дивана, придержав за талию, берёт его за руку и в этот раз уже переплетает их пальцы. Ведёт за собой к сделанной из чёрного стекла лестнице, и они поднимаются на мансарду. Чимин видит сразу кровать, которую проще описать, как траходром, потому что она занимает едва ли не половину комнаты. Но Чонгук не даёт ему особо времени осмотреться и разглядеть детали: через автоматические раздвижные двери они уже выходят на балкон — тот самый, под естественным куполом одного из деревьев.       Чонгук без футболки, но ему вообще не холодно, тем более что ветра на улице нет. Он предлагает Чимину самому выбрать, куда ему хочется приземлиться: на полукруглый диван или на отдельные кушетки, стоящие с противоположной от входа стороны. На столике оставлен закрытый ноутбук, там же пустая чашка из-под кофе, которую Чонгук забыл ещё вчера. И Чимин сразу понимает, что услугами горничной Чонгук не пользуется, иначе и чашку давно бы помыли и убрали, и кровать застелили покрывалом, и вряд ли оставили бы в ванной сушиться носки на держателе душевой кабинки.       Чимин выбирает диван, потому что он и выглядит уютнее и сто процентов куда комфортнее кушеток, хоть те и роскошные, с матрасами и мягкими подголовниками-подушками. Но Чимину сошла бы даже твёрдая парковая скамейка. Вообще всё равно. Свежий воздух, горячее тело рядом, о которое можно согреться, прижавшись — большего и не надо. И несмотря на то что погода вроде бы хорошая, ночи не настолько тёплые, чтобы сидеть голышом: Чимину зябко в футболке, а, глядя на голый торс Чонгука, становится ещё холоднее. Поэтому, когда он падает на диван, сразу же тянет со спинки рядом оставленный плед. Накидывает его себе на плечи, а потом раскрывает широко руки, держа пальцами мягкие вязаные края пледа, открывая свои объятия и приглашая Чонгука в них. Хочет его укутать, пока тот не простыл. Кровь у него, может, и горячая, но всё-таки он человек и просквозить его может запросто — и не заметит.       Чонгука дважды приглашать не надо: как собака, которую позвали на хозяйский диван, он радостно прыгает в объятия Чимина без колебаний, устраиваясь с ним рядом, чтобы им обоим было комфортно, после чего тут же снова его ловит в капкан из своих рук. Целует в щёку благодарно, оставляя след от своей улыбки, и бормочет:       — Так что, ты согласен стать моим, м?       Чимин мучает Чонгука всего пару секунд, пока молчит. А потом, уложив голову тому на плечо, глубоко вздыхает, наконец отвечая:       — Ты настойчивый, Чонгук. И это похвально, — произносит то, что уже говорил, когда согласился Чонгука проверить. Намеренно это припоминает, улыбаясь. Еле держится, чтобы не рассмеяться. — Поэтому… да, так и быть, я согласен.       Всё-таки роняет смешок, но после глушит его в шее Чонгука, уткнувшись туда носом, чего так сильно хотелось уже давно, и наконец глубоко вдыхает этот дурманящий его аромат. Кажется, он подсел на него, как наркоман. И завязать после первой дозы уже не получится. Но Чимин и не хочет, окунувшись с головой в эйфорию — в Чонгука и их чувства, заставляющие сердца биться в унисон.