Boulevard of broken hearts

      Меньше всего Чимин ждёт, когда берёт в руки телефон, услышав уведомление о входящем сообщении, что ему напишет Сохи.       «Привет», — стандартно начинает она, — «я знаю, что получу за то, что тебе пишу, но, похоже, ты единственный, кто может помочь. Меня это бесит, как бесит еще сильнее то, что я не понимаю, что между вами, блять, о п я т ь происходит».       Она не даёт Чимину времени ответить, тот успевает только прочитать её первое сообщение, как приходит следующий поток слов — Сохи печатает очень быстро, словно боится, что, если остановится, передумает это всё выкладывать как на духу:       «Гук-а съехал хрен знает куда, он теперь один, и некому за ним присматривать. Я предложила ему переехать ко мне, но он отказался.».       «На связь со мной он тоже выходит через раз».       «Не знаю, говорил он тебе или нет, но он часто теряет сознание, и лучше, если рядом есть кто-то, кто проконтролирует, что он нахуй не расшибет свою тупую башку.».       «Бесит.».       Сохи делает короткий перерыв, потому что опять начинает заводиться. А они с Чонгуком поругались только утром, после чего она ходила бесилась ещё несколько часов, пытаясь переварить категоричный отказ брата от помощи, а потом решила написать Чимину, как последней инстанции, куда она может обратиться.       «Ты можешь ему писать периодически или звонить, проверяя, что он в порядке? Я знаю, что ты не любишь меня и мою семью, я понимаю почему. Но если Гук-а тебе хотя бы небезразличен, пожалуйста, помоги мне позаботиться о нем. Я придумаю, что с ним делать, но мне нужно время…».       «Ты поможешь?».       «Чимин?».       «Пожалуйста, помоги мне».       А Чимин смотрит в телефон, но уже будто сквозь него. Он всё ещё завис мысленно на «он часто теряет сознание». Поэтому приходится проморгаться и перечитать все сообщения снова, чтобы ничего не пропустить. У него сердце болезненно сжимается от осознания всей ситуации. Картинки того, как Чонгук где-нибудь падает в обморок, неизбежно ударяясь головой, сами собой рисуются перед глазами, заставляя Чимина непроизвольно морщиться. Чонгук ему об этом, естественно, не говорил, но это не удивительно: он и не должен был.       Чимин тяжело сглатывает, потому что горло уже начинает неприятно стягивать. Но он старается переключиться, чтобы наконец ответить Сохи.       «Помогу», — отправляет короткое согласие.       «Держи меня в курсе насчёт него. Отныне мы с тобой в сговоре», — добавляет Чимин, но ответа от Сохи не ждёт, потому что это был не вопрос. Если она хочет от него помощи, то должна быть готова к тому, что ему тоже может понадобиться её помощь.       Чимин садится на диван в гостиной и обдумывает всё, что узнал от Сохи сейчас. Телефон вибрирует в руках, но Чимин его не проверяет: уверен, что это ответ от Сохи — положительный. Ему тоже нужно немного времени, чтобы понять, что и как делать дальше. Просто так писать Чонгуку будет странно, во всех смыслах, а если Чимин станет слишком навязчивым, это покажется совсем подозрительным. Они ведь не переписывались толком, только по делу, когда договаривались о новой встрече. Не спрашивали даже, как дела, а тут Чимину нужно как-то сменить формальное общение на близкое, и… Он совсем не уверен, что Чонгук вообще захочет отвечать на личные вопросы. На любые вопросы.       Поток мыслей сбивается, когда Чимин слышит, как закрылась входная дверь. Мингю уже какой день уходит на работу вот так, не прощаясь, привычно целуя Чимина либо в губы, либо по-детски в щёку. Они практически не разговаривают, потому что обстановка между ними обострилась ещё больше, когда Чимин пришёл домой с букетом, который не стал прятать. Как и врать, от кого он. Мингю не ругался, не скандалил, не закатывал Чимину сцены ревности — он давно не мальчишка. Он только иронично задал вопрос: «что будет следующим?», «кольцо?». Чимин на эту провокацию не среагировал. Если бы Мингю не наделал делов, Чимин мог бы поговорить с ним нормально, всё объяснить, рассказать. Он ведь пытался, ещё тогда, когда вернулся под утро после внезапной встречи. Рассказал Мингю правду, не став врать или что-то скрывать. Но тот решил всё испортить с самого начала. И сейчас у Чимина нет никакого желания с Мингю объясняться, будто оправдываясь за что-то. Он не делает ничего плохого, и если Мингю не смог понять его тогда, то не сможет и сейчас. Они определённо по-разному смотрят на эту ситуацию. И что делать с Мингю, Чимин пока тоже не знает. Но его беспокоит сейчас больше другое. Точнее, другой человек.       Чимин бы так не волновался от слов Сохи, если бы не считал откровенно херовое состояние Чонгука ещё в прошлую их встречу. Прошло много лет, но это осталось неизменным — они с Чонгуком до сих пор не умеют скрывать ничего друг от друга. И Чимин боится не только частых обмороков. Но даже думать в худшую сторону ему страшно. Поэтому, глядя на своё рабочее расписание, Чимин принимает решение, о котором уже думал, но был не уверен, стоит ли. Стоит. Теперь уж точно.       Он снимает телефон с блокировки, видя всё ещё висящее сообщение от Сохи. Там короткое «о’кей», поэтому Чимин идёт в другой чат.       «Привет. Может, это немного неуместно, но у моих фей выступление в эту пятницу… Ты тогда сказал, что тебе понравился танец, поэтому приглашаю тебя посмотреть на него из зала. Я вышлю тебе электронный билет на твоё имя. Буду рад, если ты придёшь))», —отправляет Чимин Чонгуку. Пальцы дрожат, но он на удивление не промахнулся мимо ни одной буквы.       И теперь остаётся лишь с замиранием сердца ждать от Чонгука ответа. Если тот вообще будет. Если нет, им с Сохи придётся думать, что делать. Не нанимать же детектива, чёрт возьми, чтобы Чонгука отыскать и хотя бы знать, где он живёт. Им нужно понимать, куда бежать в первую очередь, если тот пропадёт с радаров окончательно.       Ответа от Чонгука всё нет. И теперь не одна Сохи себе места не находит, придумывая варианты один хуже другого: что Чонгук дома ударился обо что-то головой и не может ни встать, ни даже пошевелиться; что он потерял сознание на улице и лежит теперь где-то на обочине, а может, его уже доставили в больницу — про морг думать не хочется, — но он опять без документов, и его не могут опознать; а может, он сел за руль машины или байка и потерял управление, не успев вовремя среагировать и съехать с дороги. А может быть вариант и ещё хуже: что Чонгук не справился со своим эмоционально-психологическим состоянием, которое и так было очень нестабильным в последнюю их встречу, и попросту решил всё закончить. Тот Чонгук, каким он был до аварии и каким Чимин его запомнил, не сдался бы и бился бы до последнего, как свирепый лев. Но тогда у Чонгука было, за что бороться и что защищать; у него был смысл, ради чего продолжать жить. А их последний разговор с Чимином Чонгука будто лишил его совсем. Чимин не хочет вспоминать, как Чонгук плакал, ломаясь на его глазах окончательно, когда он услышал про обещание, которое дал и не смог сдержать. И хоть Чонгук тогда быстро успокоился и взял себя в руки, в нынешнем свете это по-настоящему пугает, будто уже тогда Чонгук принял для себя решение, что это конец.       И когда Чимин уже больше не может вариться в этих переживаниях, он Чонгуку звонит. Но слышит только долгие гудки, а потом оператор отключает вызов, который не состоялся.       У Чимина начинается едва не истерика. Он на грани словить очередной приступ панической атаки, которых у него давно уже не было, и унять это состояние внутри не получается никак. Ничего не работает. Поскольку это не просто загоны Чимина и накручивание себя самого на ровном месте. Но пугать преждевременно Сохи Чимин не собирается: та в отчаянии может подключить к поискам и их с Чонгуком родителей, а Чимину этого категорически не хочется, хотя не ему решать, конечно же. Но он уверен, что Чонгук бы этого также не хотел: он ушёл из дома не для того, чтобы его туда снова против его воли вернули в бессознательном состоянии.       И лишь бы не двинуться окончательно, Чимину приходится подсесть на успокоительное, чтобы не прикладываться к бутылке. Алкоголь быстрее и эффективнее, но Чимину нужны трезвый ум и вменяемое состояние. Он даёт себе время до завтра. Если ситуация не изменится, Чимину придётся звонить Сохи и как-то решать это обоюдно, уговорив ту не впадать в крайности раньше времени.       Чонгук выходит на связь только на следующий день. Видит сообщения от Чимина, кучу пропущенных входящих и сразу перезванивает, понимая, что Чимин весь день вчера с ума сходил от беспокойства. Чонгук этого не хотел, он не ожидал, что Чимин первым ему напишет, ведь они договорились, что Чонгук это сделает сам, когда будет готов к следующей встрече. Если он будет к ней готов. Он честно Чимину признался, что ему сейчас непросто справляться со всем, и он прикрылся работой и конфликтом с семьёй, чтобы не заставлять Чимина слишком переживать из-за их общения или вовсе себя чувствовать виноватым в том, что происходит. Чонгук хотел как лучше, а получилось как всегда. И если Чимин не ответит на его звонок, он не знает, что сделает. Сразу рванёт к нему на работу, наверное, хотя не уверен, что Чимин именно сегодня в театре: у него сменный график в зависимости от расписания репетиций и выступлений.       Но Чимин отвечает сразу, потому что кажется, что за это время он с телефоном уже сросся. И когда он увидел, что звонок от Чонгука, сердце мгновенно сорвалось на бешенный ритм — у Чимина едва не случилась тахикардия.       — Чонгук? — спрашивает первым делом Чимин, чтобы убедиться, что ему не из больницы какой-нибудь звонят сообщить о чём-то страшном. И когда Чимин слышит такое виноватое «да» голосом Чонгука, тут же задаёт следующий вопрос: — Ты в порядке? У тебя ничего не случилось? — Чимин сейчас меньше всего думает о том, что его взволнованное поведение и очередь из вопросов могут быть подозрительными.       Он стоит у окна репетиционного зала, в то время как его очередная группа детей временно отдыхает, пока их преподаватель занят. Музыка на паузе, но в зале всё равно стоит гул из детских голосов, что-то бурно и весело обсуждающих. Чонгук их слышит, убеждается, что с Чимином всё в порядке, тот на работе, и поэтому Чонгук не хочет его сильно отвлекать, занимая время у детишек. Говорит сразу по делу, не пытаясь увильнуть от прямых ответов:       — Я не знаю, в порядке я или нет, но я вчера развёлся, — озвучивает он то, что не знает ещё даже Сохи, потому что Чонгук с утра до ночи проторчал в суде, решая все юридические вопросы с Саран, которая согласилась пойти на мировую, так что им удалось управиться за один день. В противном случае все эти судебные тяжбы могли затянуться на месяцы, а если бы вмешались его родители, то и на года. Чонгук этого допустить не мог, поэтому сделал всё быстро и жёстко. Саран не ожидала от него такого напора и сдалась вообще без сопротивления. Возможно, она всё же чувствует свою вину перед ним, что по факту использовала его в своих целях все эти годы, не питая к нему ровным счётом никаких нежных чувств, и это соглашение с его требованиями было её способом извиниться. Чонгук не стал с ней разговаривать без своего юриста, так что они сошлись на том, что ничем друг другу не обязаны, и разъехались по домам в двенадцатом часу ночи. Чонгук так заебался, что напрочь забыл проверить свой второй телефон, оставленный дома, и в итоге пропустил сообщения и звонки от Чимина.       — Можешь меня поздравить, — в привычной дурашливой манере заканчивает Чонгук, чтобы снизить градус напряжения от этой вообще невесёлой темы.       Он всё ещё не хочет грузить Чимина своими проблемами, хоть тот и догадывался, что после ухода из дома развод — лишь дело времени. Тем более Чонгук честно ему признался, что они с Саран даже не смогли стать друзьями, хоть и прожили три года, считай, под одной крышей, но были больше сожителями. И спать они вместе перестали практически через несколько месяцев, как Чонгук окончательно перебрался из клиники в их дом. Как не стал от Чимина скрывать или стыдиться того, что две попытки секса для проставления галочки о благополучной супружеской жизни не увенчались успехом, и у них даже до петтинга ничего не дошло. Потому что Саран, очевидно, Чонгука и не хотела никогда, а он был слишком дезориентирован и дестабилизировали тем, что ни в каком виде не хочет свою жену, хотя должен вроде как. Поэтому и друзьями с привилегиями их тоже не назовёшь.       И единственной проблемой был раздел имущества, нажитого в браке, но Чонгук этот вопрос решил в пользу Саран. Не чтобы от неё откупиться, а чтобы окончательно отрезать все возможные связи с родителями — те уже не смогут до него добраться через свою бывшую невестку. Что Чонгук тем самым разосрётся со всеми другими своими родственниками, ведь Саран его дальняя кузина, его вообще не ебёт — он их в лицо ни разу за эти пять лет не видел и даже знакомиться с ними заново не хочет. Его тёща и тесть, к слову, за эти годы не прилетали даже ни разу из Кореи. Так что Чонгук может не переживать об их задетых чувствах.       А вот о Чимине он переживает и осторожно уточняет:       — У тебя всё в порядке? Ты мне звонил вчера…       Не уточняет, сколько раз, но Чимин и так знает, сколько у него было неудачных попыток до Чонгука дозвониться. И это радует, что Чонгук пропадал в суде, а не на каком-нибудь мосту, решая, делать ему последний шаг или нет.       И Чимин, слыша всё это, не может сдержать слёз, которые прорываются так спонтанно и резко, и он поспешно убирает телефон от лица, чтобы Чонгук ничего не услышал, а второй рукой закрывает рот, лишь бы громко не всхлипнуть. Зажмуривается сильно, смаргивая слёзы. Убирает руку ото рта, глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться быстрее, выдыхает. Снова вдох-выдох. Глядит в потолок, поднося телефон обратно к уху.       — Да, — чуть сипло. — У меня всё в порядке, — добавляет, стараясь незаметно прочистить горло. Но плачет Чимин совершенно точно не от новости о чужом разводе. Эмоции и нервное напряжение достигли своего пика, и когда Чимин наконец узнал, что с Чонгуком всё в порядке, ничего не случилось и тот не собирается уйти молча и бесследно из этой жизни, Чимина попросту прорвало. — Прости за беспокойство. Я писал тебе, но так и не получил никакого ответа. Начал волноваться. Прости, пожалуйста, — снова извиняется. Нечаянно шмыгает носом, но потом вытирает его тыльной стороной ладони. Ругается на себя мысленно. И чтобы не дать Чонгуку обратить на это внимание, Чимин меняет тему: — Поздравляю с разводом, — пытается смеяться для большей убедительности, отвечая Чонгуку в той же шутливой манере.       Чимин оборачивается на детей, проверяя их. Ведёт себя непрофессионально, отнимая у своих учеников время их тренировки, но иначе не может — сойдёт с ума. Он обещает себе отработать это с детьми позже, в другой раз. Но те не слишком расстроены прерванным занятием, скорее, как и все дети, радуются и ведут себя тихо, чтобы про них не вспомнили. В любом случае Чимина они безоговорочно любят, как и он их, и точно не станут жаловаться или ябедничать на него родителям.       Чонгук с пару секунд молчит, а потом меняет тему, потому что не может вот так по телефону, не видя Чимина, допытываться, почему Чимин сам в таком состоянии — он слышал все эти приглушённые звуки и всё понял по его ломкому голосу. Чонгук вообще на это права уже не имеет — лезть к Чимину в жизнь и в душу.       — Твоё приглашение всё ещё в силе? — спрашивает вместо этого, имея в виду то сообщение, которое получил от Чимина вчера. — Я с радостью приду, конечно, — отвечает на заданный в переписке Чимином вопрос.       У него правда нет никаких планов на пятницу. Он бы ушёл в запой, но даже этого не может. И чтобы не сидеть дома, потому что и так уже тошно от этих стен, он совсем не против провести это время в том же театре на детском выступлении. Он никогда не был на таких мероприятиях, не знает, нравится ему такое или нет, но ему хочется увидеть хоть небольшой кусочек реальной жизни Чимина. Надо хотя бы попытаться себя убедить, что прошлое уже в прошлом. И Чимин доволен тем, как всё сложилось, может быть, не так, как он представлял, но он всё равно смог найти своё место. Оно больше не рядом с Чонгуком, и ему вполне ясно дали это понять. И в этот раз Чонгук той же ошибки совершать не будет: не станет настаивать и добиваться взаимности. Ни к чему хорошему это не приведёт. Пусть хоть у кого-то из них двоих в жизни всё сложится — Чонгуку этого будет достаточно.       — Да, конечно в силе, — не медлит с ответом Чимин. На душе чуть спокойнее, отчего на губах появляется уже вполне естественная лёгкая улыбка, хоть глаза и кончик носа успели покраснеть от слёз. Хорошо, что его совсем на истерику не сорвало, потому что на самом деле он уже даже забыл, когда в последний раз плакал: все эмоции и переживания годами копились в нём, консервируясь, чтобы когда-нибудь всё-таки рвануть, не оставив после себя ничего. И раз Чимин ещё стоит на ногах — время ещё не пришло.       — Давай спишемся ближе к пятнице, ты не против? — уточняет Чимин, чтобы снова потом не вызывать подозрений, если вдруг он Чонгуку напишет первым. — Я на работе, у меня сейчас занятие, — объясняет, чтобы Чонгук не думал, что Чимин хочет побыстрее слиться с разговора, когда сам же обрывал ему телефон вчерашним днём. Но Чимину правда уже очень неудобно перед учениками. Если те и сопли его заметят, то вообще прелесть будет: мало того, что преподаватель сам же филонит, так ещё и ревёт втихую у окна по непонятной никому причине.       — Давай, — сразу соглашается Чонгук, сам желая поскорее закончить разговор: не хочется Чимина задерживать, они могут пообщаться и в другое время. Не просит его написать, когда тот освободится, потому что по-прежнему наивно старается свести их общение к минимуму, но по каким-то причинам Чимин ему этого не даёт. Но если он снова ему напишет первым, Чонгук, конечно же, ответит. У него не получится намеренно Чимина игнорировать: он сам себя сожрёт раньше, чем добьётся желаемого эффекта от этой игры в молчанку. — Иди на занятие. Хорошего дня.       Прощается коротко и первым вешает трубку. У него тоже ещё есть дела, которые надо закончить, потому что вчерашний день, можно сказать, был потрачен на разгребание дерьма и его смело можно вычеркнуть из анналов истории, как из своей памяти. И хоть время на все эти разбирательства тратить не хотелось категорически, есть вещи, которые приходится делать, наступая себе на горло.       Но встречи с Чимином точно не относятся к их числу. И к пятнице Чонгук начинает готовиться ещё в четверг. Сначала думал одеться во всё чёрное, а потом ему показалось, что это как-то слишком мрачно и трагично, будто он не на детское выступление идёт, а на похороны. Так что пришлось поехать в торговый центр и прикупить там что-то более праздничное и нарядное. Чонгук ни разу себя в таком прикиде в повседневной жизни не видел, за исключением фотосессий и официальных рабочих мероприятий, но неожиданно чувствует себя комфортно. Усмехается себе под нос, констатируя, что депрессия сходит на нет, раз его потянуло на бело-кремовые пастельные тона, и загружает пакеты с подарками для детей в багажник машины. Он ненавязчиво у Чимина выяснил состав труппы, чтобы знать точное количество детей, и приготовил небольшой сюрприз для «фей». А Чимину, конечно же, букет его любимых цветов, только уже весящий пару килограмм: Чонгуку его доставили утром, свежий, из только срезанных лютиков. Он думал найти горшечные, но производители цветов его с этой идеей обломали.       Чонгуку немного не хватает рук и терпения, потому что он уже предвкушает и начало представления, и его конец, когда сможет всех порадовать, как Санта Клаус на Рождество, и ему на помощь приходит охрана. Они забирают у него часть пакетов, заодно проверяя, что, кроме игрушек, конфет и подарочных сертификатов, там нет никакой запрещёнки, и относят это всё в подсобное помещение, чтобы спрятать. По дороге их встречает реквизитор, горячо поддерживает затею Чонгука, тем более что неожиданно узнаёт его в лицо и даже признаётся, что была его фанаткой, когда Чонгук ещё работал моделью. И она берёт на себя организацию всего процесса: и чтобы подарки детям на сцену вынесли вовремя, и чтобы цветы вручили Чимину там же.       Когда Чонгук, немного задержавшись, заходит в зал, свет уже погашен и представление началось. К счастью, его место недалеко от входа, так что он быстро пробирается к нему, пригнувшись, чтобы никому не мешать. Ищет глазами знакомые лица, кого видел на репетиции, и улыбается, первой заметив ту девочку, которая никак не могла разучить свою партию. Она красиво одета и держится на сцене, прямо как принцесса.       Чимин следит за выступлением из-за кулис. Он неоднократно выглядывал оттуда в зал, хорошо помня, какое место он резервировал для Чонгука. И когда обнаруживал его всё ещё пустующим, его приятное волнение смешивалось с тревожным.       И вот Чимин в очередной раз выглядывает в зал, не веря, что Чонгук передумал в самый последний момент, ведь они списались вчерашним вечером, и Чонгук подтвердил Чимину, что всё в силе. Но глаза мгновенно цепляются за самый светлый силуэт в зале, даже несмотря на то что там темно: на Чонгуке будто отражается освещение со сцены. Тот глядит так заворожённо, неотрывно, заинтересовано, словно одна из «фей» на этой сцене — его дочь. Чимин может наконец выдохнуть и полностью отдать своё внимание девочкам, которые так упорно стараются, что у Чимина невольно становятся влажными глаза. Радуется, что у всех всё получается. Но даже если бы что-то пошло не так, кто-то бы забыл свою партию или ошибся, Чимин бы никого не стал ругать, как и не расстроился бы. Это не так важно. Он считает: главное, чтобы всё, что ты делаешь, приносило тебе удовольствие, делало счастливым. А не отнимало драгоценные годы жизни впустую. И понял он это только тогда, когда начал работать с детьми. Ему не хочется отнимать у них детство жёсткими тренировками, подготовками, бесчисленными выступлениями ради наград и прочего.       Он хлопает, кажется, громче всех, когда выступление достигает своего завершения. Дети кланяются со сцены, прямо как взрослые, а после зовут на торжественный поклон и Чимина, которого реквизитор, Даяна, буквально выталкивает из-за кулис на сцену: ей же нужно вручить всё, что притащил Чонгук, красиво, прямо со сцены, а не ловить за кулисами потом детей, чтобы раздать подарки. Дети обычно слишком возбуждённые после завершения выступления, бегут сразу искать своих родителей, чтобы узнать, понравилось им или нет.       Чимин не слишком сильно любит выходить на сцену, потому что считает, что все овации принадлежат исключительно его подопечным, но никогда не отказывает, когда дети сами его зовут. Поэтому встаёт прямо в центре, беря двух девочек за руки, одной из которых является Хэйли, и кланяется уже вместе с ними. Улыбается так широко, глядя в зал, а если конкретно, то на Чонгука, который также аплодирует стоя. Присвистывает, точно как раньше, а Чимин не верит, что это происходит, потому что выглядит, будто ожившая картинка из прошлого.       Но долго им друг на друга таращиться не дают, потому что на сцену выходит реквизитор, один охранник и менеджер по звуку, которого тоже впрягли в это. Чимин сперва ничего не понимает, когда к нему приближается Даяна, обнимая обеими руками огромный букет. Охранник и менеджер берутся раздавать подарки выступавшим девочкам, которые такого поворота не ждали, а потому их удивление особенно очаровательно. А Даяна вручает Чимину букет, поздравляя с широченной, белозубой улыбкой, подмигивая многозначительно. И до Чимина внезапно доходит, от кого этот букет, как только он понимает, что это за цветы. Тут же оборачивается обратно в зал, без труда находя взглядом там Чонгука, который по-прежнему стоит, как и другие зрители, большая часть из которых — родители.       Чимин смотрит на Чонгука долгие секунды, не пытается что-то сказать одними губами. Кажется, что даже не улыбается, но не выглядит грустным или потерянным. По правде, у него сердце стучит слишком сильно. И их зрительный контакт снова прерывают, когда мягко намекают, что пора уже со сцены уходить: детям не терпится посмотреть свои подарки и похвастаться ими перед родителями. И уходит Чимин за кулисы вместе со своими счастливыми «феями», успев только обернуться на Чонгука ещё раз, чтобы указать ему пальцем, куда тому идти, чтобы Чонгук не ждал его долго в холле с остальными родителями.       Но Чонгук не спешит следовать в направлении, указанном Чимином. Он выходит вместе со всеми: ему хочется увидеть реакцию детей. Не на свои подарки, а на то, как горят у них глаза, когда их хвалят родители. Улыбается невольно, стоя чуть в стороне, перебегая взглядом от одного сияющего детского лица к другому. Всё правильно. Дети подарили им немного радости в этот вечер и получили обратно вдвое больше — так и должно быть. В детстве. Во взрослой жизни всё иначе. Порой приходится отдавать практически всё, ничего не получая взамен.       Чонгук пытается представить себя на месте какого-то из отцов. Каково это было бы ощущать себя чьим-то папой, супругом, главой семьи? Членом семьи… Из-за большого количества проблем, следовавших одна за другой после аварии, у Чонгука не было времени и возможности остановиться и подумать о том, что у них с Саран нет детей; хочет ли он вообще детей, даже если не от своей жены конкретно. А потом вспоминает тот записанный на видеорегистратор разговор в машине с Чимином и думает, что, не случись той аварии, он мог бы быть одним из этих счастливых и гордых родителей.       За всеми этими мыслями Чонгук окончательно выпадает из реальности и теряется во времени. Забывает, что Чимин его ждёт, и спохватывается только тогда, когда слышит его имя: детишки взахлёб рассказывают, как им нравится заниматься с Чимином, как они любят своего наставника и что без него бы ничего не получилось. Чонгук ищет взглядом ближайший коридор, куда может свернуть, чтобы вернуться обратно в подсобные помещения. Радуется тому, что за пять лет бóльшая часть сотрудников театра сменилась, и никто, узнав его в лицо, не спрашивает, куда он запропастился так надолго. У Чонгука нет ответа на этот вопрос, потому что правда — не для посторонних людей. Знали они об их с Чимином отношениях или нет, они по-прежнему их не касаются.       Чимин, не выпуская из рук букета, пытается доблестно отбиться от сыплющихся на него вопросов о Чонгуке, который — о Боже мой! — бывшая модель. Даяна не глупая женщина, и такие кричащие жесты нельзя назвать просто дружескими. Чонгук не похож на одного из родителей детской труппы: он бы так сразу и представился и уж точно не стал бы дарить подарки абсолютно всем детям, включая и их преподавателя, которому, к слову, родители таких букетов никогда из благодарности не дарили. И Чимина в гримёрке ждёт ещё парочка, но куда скромнее и символичнее.       Чимин Даяне ничего не рассказывает, ловко увиливая и отнекиваясь, и спасает его от этого допроса с пристрастием сам Чонгук, который наконец находит его. Даяна умолкает мгновенно, но продолжает недвусмысленно глазеть то на Чимина, то на Чонгука, тактично удаляясь с горизонта, чтобы оставить эту парочку наедине. Она верит, что таки дожмёт Чимина и узнает, где, когда и как тот заполучил себе самого Чон Чонгука, но в другой раз, не сейчас.       На Чонгука Чимин глядит с нескрываемой благодарностью, но открыто во всём, что только что происходило между ним и Даяной, не признаётся. Ему неловко. Улыбается только, будучи рад Чонгука видеть в принципе, а не потому, что тот спас его от неудобных вопросов.       — Спасибо, — благодарит. За всё, включая и подарки детям. — Это было очень неожиданно. Феи чуть не полопались от счастья, — посмеивается слабо.       Чимин не ругает Чонгука за то, что во всём этом не было необходимости, потому что, может, и не было, но это всё равно приятно. Поэтому почему бы просто не порадоваться, когда есть такая возможность. И Чимин правда Чонгуку за неё благодарен. Сам вот не додумался что-то для детей подготовить. И прежде, чем Чонгук что-то скажет, Чимин внезапно комментирует то, что не может проигнорировать:       — Ты шикарно выглядишь, — чуть смущается, надеясь, что это не слишком заметно, потому что ему кажется, что делать комплименты сейчас неправильно. Хотя в этом нет ничего такого, особенно когда это правда. И это может быть банальной вежливостью, а не чем-то большим, верно?       — А до этого выглядел хреново? — в привычной манере спрашивает Чонгук, чуть улыбнувшись, чтобы Чимин понял, что это шутка. Он сам оглядывает себя, будто не помнит, во что одет, и чуть пожимает плечами: — Решил напоследок поиграть в принца, даже коня белого пригнал. Могу тебя уже украсть до полуночи, или надо у феи-крёстной отпрашиваться? — имеет в виду Даяну и других организаторов, которые явно с Чимина теперь живого не слезут. Чонгук об этом как-то не подумал, когда решил порадовать всех небольшими подарками. И не даёт Чимину ответить, потому что ему надо срочно озвучить это вслух: — Ты прекрасно выглядишь, как и всегда, Чимин, — произносит без улыбки, глядя внимательно и серьёзно, прямо в глаза, чтобы Чимин понял, что это не дежурный комплимент. И Чонгук налево и направо такими словами не сыплет. Он вообще, несмотря на огромное количество людей вокруг, неизменно смотрит только на одного человека. И тот сейчас перед ним.       Это не что-то из ряда вон выходящее, что слышит Чимин, но всё равно он реагирует не так, как если бы это был ничего не значащий комплимент от безразличного ему человека. Не может не улыбнуться на это, но в словах Чонгука всё равно есть то, что Чимина смущает. «Напоследок» — именно это крутится в голове, но Чимин старается не выдавать себя и тем более не уточнять у Чонгука, что тот имел в виду, акцентируя на этом внимание. Не здесь и не сейчас. Да и не факт, что Чонгук ответит Чимину честно, не съехав в очередной раз на шутку.       — Если ты попытаешься с этой феей сейчас заговорить, она тебя уже не отпустит. Я даже не знал, что Даяна твоя фанатка. Так что предлагаю слинять уже наконец по-тихому, — в итоге как-то заговорщически, негромко говорит Чимин, чуть смеясь, оставляя все тревожные мысли на потом.       И Чимин правда выводит Чонгука через другой вход, предназначенный для сотрудников и персонала театра, потому что знает: если попытаются выйти через центральный, Чимина сто процентов подловят родители, чтобы поблагодарить, и это затянется ещё как минимум на полчаса. Он не хочет никого из родителей игнорировать, но сейчас ему немного не до благодарностей. Он ответит и поговорит со всеми потом, на следующем занятии, извинившись за то, что ушёл так стремительно. Оправдается какими-нибудь выдуманными делами.       — Я думаю, что главная фея здесь ты, — вдруг говорит Чонгук, когда они оказываются на улице, одни, без посторонних глаз и ушей. — Ты даришь этим детям волшебство. У них глаза горят. Это невероятно… красиво, и трогательно, и вдохновляюще, — он достаёт из кармана вейп, который уже включил, пока они шли, и делает затяжку. Пользуется тем, что они уже не в закрытом помещении, так что можно немного покурить. Ему почему-то резко захотелось при виде чужой радости, которая ещё больше оттенила его собственное угрюмое и мрачное настроение. Хоть перед Чимином Чонгук и держится, как всегда, не падая духом, чтобы не добавлять лишних поводов для беспокойства. — Мне жаль, что ты больше не выступаешь сам, — добавляет тише. — Мне правда очень жаль, — почти шёпотом, после чего следует ещё одна затяжка. — Если ты хочешь… — выдыхает вместе с паром. — Я могу попробовать найти врачей, собрать консилиум, может быть, они смогут что-то сделать.       Он всё-таки хочет думать, что травма шеи Чимина если не обратима, то хотя бы может быть скорректирована таким образом, чтобы его не ограничивать в физической активности. У Чонгука на памяти много спортсменов, которые возвращались и после серьёзных операций, просто нужно найти хороших врачей с золотыми руками. Чонгук так конкретно и не знает, в чём именно заключается проблема: он не смог найти выписки из больницы, даже когда нашёл счета, по которым его семья переводила деньги на лечение Чимина. И вроде это хороший поступок, но ощущается так мерзко, ведь по сути Чимин не имел тогда права выбора. Родители Чонгука воспользовались уязвимым положением и болезненным состоянием Чимина, чтобы заставить того согласиться на их условия, не смея ничего возразить, ведь от их денег буквально зависела тогда его жизнь.       Улыбка с лица Чимина немного сходит. Эти разговоры уже не так травмируют его, как было когда-то, но в свете нынешних событий и всего, что происходит, начиная с той самой роковой встречи выпускников, внутри немного дёргает. Но не от грусти или сожаления, коих в Чимине уже давно не осталось.       — Первое время мне тоже было жаль, — честно признаётся Чимин. — Жутко обидно, — стоит, держа в руках букет, пока Чонгук курит. Несколько отстранённо, чем нервно. — Но со временем это прошло. Наверное, когда я начал здесь работать и учить детей. Они научили меня на многое смотреть иначе, ценить возможность, которая у меня осталась.       Чимин не собирается от Чонгука что-то утаивать или приукрашивать, чтобы всё выглядело не так печально. Он говорит правду.       — Всегда хочется и проще винить кого-то или что-то в собственных неудачах или несправедливости жизни, но всё это не исправит того, что мы в итоге имеем, а лишь отнимет у нас драгоценное время. Я больше не скорблю о том, чего не сумел достичь, Чонгук. Я рад, что могу подарить свой опыт кому-то, дать возможность сиять этим детям. Я горжусь ими, их достижениями; горжусь тем, что могу быть частью этого и причиной их блеска в глазах. Это дороже любой награды, правда, — искренне улыбается Чимин.       Но невольно задумывается о словах Чонгука и возможности что-то исправить, чтобы снова танцевать. Реабилитация, которую он прошёл когда-то, дала ему максимум, и он не думал даже, что, возможно, это не предел. Но даже если бы он воспользовался предложением Чонгука и шею Чимина смогли бы «починить», он вряд ли бы вернулся к танцам так, как было когда-то, со стремлением выступать на большой сцене. Вероятно, он бы просто танцевал для себя, без страха повредить шею снова и остаться инвалидом навсегда. Быть может, танцевал бы со своими маленькими подопечными, потому что без них уже не сможет — он это знает.       — Понимаю, — улыбается Чонгук и медлит со следующей затяжкой, поглаживая большим пальцем гладкий корпус вейпа. Не хочет отворачиваться, ведь придётся выдохнуть пар в сторону, не Чимину же в лицо — и как раз от него ему так сложно оторвать свой взгляд. — Я тоже хотел бы приносить кому-то радость и пользу, а не только страдания и разочарования. Когда выпадает шанс взглянуть свежим, практически сторонним взглядом на свою прошлую жизнь, понимаешь, насколько бессмысленно и не на те вещи тратились время и силы, — горько хмыкает. — У меня было всё, но я был совершенно бесполезен. Если бы меня не стало, этот мир бы ничего не потерял, — он снова затягивается и уводит взгляд в сторону. — То время, что мы были вместе… это самое стоящее и настоящее, что было в моей жизни, — не может признаться, глядя Чимину вот так в глаза, потому что ему кажется, будто это попытка манипуляции, даже если искренне и от всего сердца. Но эти откровения Чимину уже ни к чему. Потому что они с Чонгуком больше не вместе. — Как смотришь на то, чтобы отпраздновать прекрасное выступление где-нибудь? — предлагает сразу, возвращаясь взглядом к лицу Чимина, когда сладко-кислый ягодный пар рассеивается в стороне. — Я перестал быть заядлым ходоком по разным заведениям, но, может, есть какое-то место, куда ты хочешь пойти?       У Чимина же от слов Чонгука сжалось не только сердце, но и руки на букете, что красивая бумажная обёртка начала хрустеть. Чимину хочется, чтобы Чонгук так не думал, потому что он не был бесполезен. Он был куда лучше, чем думает о себе, но озвучивать сейчас всё это будет странно, как и сложно убедить в этом Чонгука, ведь тот не помнит, сколько всего хорошего и доброго делал, не только для Чимина. Чимину нужно найти другой способ это Чонгуку показать и доказать. Может, тогда Чимин успокоится и сможет всё это отпустить? Отпустить Чонгука, наконец… А он держит его? Или Чонгук держит Чимина? Или это прошлое держит их обоих?       — Я по-прежнему не любитель пафосных ресторанов. Отпразднуем вафлями и молочным коктейлем? — спрашивает Чимин, понимая, как глупо это может звучать. Но ему плевать, что они выглядят слишком нарядно для такого заведения. Кому какое дело вообще? — Здесь недалеко есть закусочная «У Сэма», там отменные бельгийские вафли. Да и вообще вкусно. Чего только стоят бургеры от шефа, — старается улыбнуться так, будто внутри всё не сжалось до размера песчинки, жалобно попискивая.       Чонгук хмыкает и соглашается. У Сэма так у Сэма. И против сладкого на ночь он тоже ничего не имеет, потому что всё равно весь день не ел — аппетита не было, да и занят был логистикой, чтобы все подарки вовремя пришли. Иронично про себя думает, что легко может податься в организаторы детских праздников, а то и ведущим на какие-нибудь дни рождения и утренники. Хотя в его состоянии только идти работать в похоронное бюро или сразу на кладбище.       — Прогуляемся, или на машине? — Чонгук кивает на букет цветов. — Можем оставить их в салоне, чтобы с собой не тащить, потом заберёшь. Ты ведь не против, если я тебя подвезу до дома? Могу не подъезжать близко, если по машине начнут стрелять из окон.       Он затягивается последний раз, убирает вейп и не предлагает у Чимина букет забрать: видит, как тот в него вцепился, и даже улыбается, находя это милым. И лютики почему-то очень органично смотрятся вместе с Чимином, хотя странно, наверное, говорить так о цветах: что они кому-то к лицу. Но почему-то Чимин выглядит особенно притягательным, когда держит в руках этот большой букет.       На последнюю реплику Чимин не может сдержать смешка, который вырывается так внезапно. Чувство юмора у Чонгука всё то же, что определённо радует. Но вот сама ситуация — совсем нет.       — Не против, — соглашается на то, чтобы Чонгук его подвёз. Он не собирается прятаться по углам от Мингю, словно нашкодивший или провинившийся в чём-то мальчишка. Хотя Чимин и будучи молодым бы так не сделал, ведь он свои права знает, как и не совершает ничего предосудительного. Правда такая, какая есть, и если Мингю не в состоянии её принять — это его проблемы. Чимин может его понять в его приступах ревности, которые, спасибо, не сопровождаются взрывами агрессии. Но вот Мингю понять Чимина, очевидно, не может. И в этом весь корень проблемы.       — Давай прогуляемся, тут не так далеко, чтобы не крутиться потом в поисках парковочного места. А этого гиганта можем закинуть в машину, — по итогу Чимин соглашается со всем предложенным, находя это вполне удобным вариантом. Букет прекрасен, но таскать его за собой — издевательство над ним же. У Чимина не успел завянуть ещё прошлый подаренный Чонгуком, потому что Чимин за ним следит, меняет воду регулярно и подрезает стебли буквально каждый день. Теперь у первого букетика появится огромный друг, за которым тоже придётся ухаживать. Мингю точно не оценит, но и выкинуть не посмеет.       Чонгук кивает и жестом предлагает Чимину пойти в сторону машины, которую он припарковал с дозволения охраны в неположенном месте у въезда на частную парковку для сотрудников театра, зато не мешая движению по основной проезжей части. И Чонгук не соврал, когда сказал, что он выгнал из стойла белого коня: он правда приехал на белой машине, потому что это единственный внедорожник в его гараже с багажником, в который можно было погрузить все подарки, ничего не помяв. Он купил этот автомобиль Саран, которая его хотела, но, когда та села за руль и пару раз попыталась на нём припарковаться в центре, вернула внедорожник Чонгуку и пересела обратно на свой кроссовер со словами «ну его нахер». Пытаясь найти сегодня место для парковки, Чонгук тоже успел проклясть всё на свете, но в спорткар больше двадцати пакетов бы не влезло, а остальные машины его юрист ещё не перегнал из гаража. На байке Чонгук мог бы приехать разве только с букетом, и то потрепав его ветром по дороге.       Багажник открывается сам, когда они подходят, и Чонгук вновь упаковывает букет во влажное полотенце, обернув стебли, после чего убирает в целлофановый пакет: он так вёз его, чтобы бутоны не подвяли, так что цветы вполне нормально постоят ещё пару часов, пока они с Чимином спокойно поужинают.       — Готово, — сообщает Чонгук, поставив букет вертикально, чтобы не помялся, и нажимает на кнопку закрытия багажника. Убирает в карманы тонкого кашемирового пальто руки, чтобы те сами собой не тянулись к Чимину, и в шутливой манере просит его проложить путь до места назначения.       Не курит по дороге, потому что успел переключиться с угнетающих его мыслей, и краем глаза следит за Чимином. Ему просто нравится за ним наблюдать — он делает это без всякой цели и без единой мысли в голове. Но открыто не таращится, потому что это будет уже неприлично. А в их случае ещё и неловко.       Чимин Чонгуку подыгрывает, озвучивая оставшееся им расстояние, точно как навигатор. Предупреждает о предстоящем повороте и слабо хихикает, находя это весёлым.       — Маршрут завершён. Вы прибыли к месту назначения, — снова дурачась, проговаривает Чимин, когда они останавливаются у той самой закусочной. Неоновая вывеска приглашающе светится, а из окон льётся приятный тёплый свет. Несмотря на то что это не пятизвёздочный ресторан, заведение не выглядит, как зачуханная придорожная забегаловка: Чимин по таким местам не ходит. — Чувствуешь, как вкусно пахнет? — спрашивает, глядя на Чонгука с улыбкой. У Чимина и правда будто аппетит просыпается от всех этих ароматов.       — Да, от тебя очень вкусно пахнет, — брякает Чонгук, не подумав, а потом спохватывается. — Видимо, дети о тебя обтёрлись, оставив свой сладкий запах тёплых котяток. Пошли, — торопится поскорее зайти, а заодно и сбежать из этой неловкой ситуации.       Внутри довольно уютно, а ещё тепло, что Чимина аж передёргивает слегка от разницы температуры с холодной улицей. Он оглядывает помещение, сразу находя свой любимый столик свободным.       — Туда, — показывает Чонгуку направление, идя в нужную сторону. На ходу развязывает пояс пальто и, остановившись у столика, снимает его. Хочет повесить на вешалку, но Чонгук забирает у него из рук вещь и делает это сам, после чего вешает рядом и своё пальто.       Играет приятная, ненавязчивая музыка, Чимин садится за столик, на котором всегда лежит меню. Ждёт, пока сядет и Чонгук. И только после опускает глаза в ламинированный листок, хотя по сути знает всё меню наизусть, но бывают и всякие новинки — Сэм не устаёт удивлять.       — Так что? Вафли или всё-таки бургер от шефа? — спрашивает Чимин, чуть опустив меню, чтобы видеть Чонгука. Улыбается так, будто они не ужинать собрались, а обсуждать какой-то заговор. Против человечества, как минимум.       — Вафли, — решает Чонгук сразу перейти к десерту, чтобы слиплось поскорее и уже ничего не хотелось. Особенно Чимина. Чонгук тоже просматривает меню и никак не может выбрать между какао и горячим шоколадом — ну чтобы организм сразу сказал «привет и прощай». Хотя у него вроде проблем с поджелудочной железой нет. Остаётся надеяться, та справится с этим глюкозно-фруктозным пиздецом. — М-м-м… Почему всё такое вкусное? Не могу выбрать, от чего хочу скончаться счастливым. Что ты обычно берёшь? — просит помощь у Чимина, потому что, когда открывает страницу с наполнителями для вафель, обнаруживает такое разнообразие, что глаза разбегаются от ярких картинок и аппетитных составов.       Чонгук смотрит на Чимина напротив, отмечая его приподнятое настроение и практически не сходящую с лица улыбку. Отчасти чувствует себя немного причастным, хотя Чимин, понятное дело, больше радуется не их встрече и подаркам, а успешному выступлению, над которым он с детишками долго работал. А сегодня они получили свои заслуженные овации. Чонгуку выступление правда понравилось: он даже душой кривить не станет. Дети на сцене дарят совсем не те эмоции, что взрослые. И, кажется, именно этой лёгкости и оптимизма Чонгуку сейчас и не хватает. Заест своё горе сладким. Раз Чимина съесть нельзя. Даже если неожиданно очень хочется.       Чимину нравится, что Чонгук не отказывается, ограничиваясь лишь каким-то напитком. Он не знает, как тот питается, но почему-то уверен, что не слишком хорошо. Поэтому с радостью принимается ему советовать свои любимые позиции.       — У них убойный виноградный джем, так что можно только с ним, потому что другие ягоды будут явно лишними. Ещё люблю с черникой и сахарной пудрой. Морда потом, правда, как после горки кокса, — начинает смеяться от своей нелепой шутки. — И орехи с карамелью, — на этом Чимин аж сглатывает, что несложно определить его фаворита. — Ты решил, что будешь пить? — спрашивает, потому что, к удивлению, сам ещё не выбрал. — Я в муках между молочным шейком, ягодным смузи и какао с корицей, — сетует Чимин, аж постанывая.       Вся эта обстановка сейчас выглядит так, словно они не давно чужие друг другу люди, а близкие, всё такие же родные, просто зашедшие привычно поужинать после работы Чимина. И он ловит себя на этом только сейчас, теряясь сразу в моменте осознания. Но хорошо, что его лицо, а главное, глаза скрыты за листком меню. Чимин бы не смог оправдать своего внезапного растерянного взгляда на Чонгука.       — Мы уже делили одну бутылку и не только, так что предлагаю взять несколько вариантов на двоих и попробовать всё, — невозмутимо находит выход из патовой ситуации Чонгук, для которого правда не проблема ткнуть две трубочки в напиток и поделиться им с Чимином, если тот, конечно, не против. С вафлями ещё проще: надо только попросить нож у официанта.       Чонгук как раз оборачивается, чтобы позвать официантку и сделать заказ, давая Чимину ещё несколько секунд на то, чтобы переварить информацию, потому что, как в старые добрые времена, Чонгук его поставил перед фактом, а не спросил. Будь это более серьёзный вопрос, они бы его обсудили, но тут и говорить не о чем. Зато так смогут попробовать разное, что в них точно влезет.       Чонгук поворачивается обратно к Чимину и смотрит тому в глаза. Улыбается ему нежно и ласково, как будто они перенеслись в прошлое на пять лет назад и это самый обычный для них вечер, который они с удовольствием проводят вдвоём.       И Чимин взгляда не отводит. Проваливается в черноту чужих глаз, прямо как раньше, пропуская удары сердца. Весь замирает. Но разобраться в собственных чувствах и ощущениях не успевает, потому что как раз подходит официантка. И Чимин спохватывается, переключаясь на Оливию — так зовут девушку, которая приветливо улыбается им обоим, готовая принять заказ. Узнаёт Чимина сразу, здороваясь с ним. Он правда частенько сюда заходит.       — Вы уже определились? — спрашивает Оливия у обоих, приготовив блокнот. — Или вам помочь с выбором? У нас сегодня на смене Бобби, у него отменные стейки, — озвучивает не своё мнение, а уже устоявшийся факт, предлагая как вариант на случай, если никто не определился ещё, сделав нереально сложный выбор между всеми этими вкусностями.       — Спасибо, но мы сегодня по сладкому, — улыбается девушке Чимин. Не каждый приходит сюда ужинать вафлями. Может, разве что только молодёжь и чаще всего на свиданиях. И они с Чонгуком действительно выглядят так, будто на свидании, все такие нарядные и светящиеся изнутри, как лампочки. Возьми с собой Чимин ещё свой огромный букет, сомнений бы ни у кого не возникло, даже если бы они оба стали яростно всё отрицать.       Они озвучивают свой заказ, на что Оливия улыбается ещё шире. Две трубочки в каждый напиток — так две трубочки. И нож, чтобы вафли поделить пополам? Без проблем. И когда официантка уходит, Чимина внезапно охватывает смущение, потому что ему кажется, что он прочитал все её мысли. И они бы его не смутили, если бы это всё не выглядело так… неправильно. Чимин не свободен, чтобы не думать о подобных вещах, даже если сам и не воспринимает их встречи с Чонгуком как свидания.       Чонгук тоже думает о том, что это похоже на свидание — одно из тех, что он увидел урывками на спонтанно снятых видео и фото. Чонгуку, очевидно, и раньше нравилось Чимина постоянно снимать. Все снимки и видео, которые он нашёл на карте памяти с момента их знакомства, были словно сделаны лишь с одной целью — запечатлеть Чимина в моменте, чтобы просматривать его потом тысячи раз. Вряд ли Чонгук думал тогда, что получит эти материалы, буквально обнулившись, и они станут для него той самой соломинкой, которая не позволит ему утонуть. Но Чонгуку кажется, с каждым днём он всё глубже погружается в отчаяние, и у него уже попросту нет сил на борьбу, чтобы держаться на плаву. И хотя он старается ни о чём таком не думать, когда Чимин рядом, сердце всё равно рвёт на части от осознания, что Чимин больше не его. Что он не ждал его. И все эти пять лет желал ему, наверное, смерти за всю ту боль, которую Чонгук ему осознанно причинил. Если бы это было так…       — Чимин… — голос Чонгука звучит глухо. Он смотрит на свои руки, сцепленные замком и лежащие на столе, не поднимая глаз на Чимина, потому что не уверен, что сможет попросить его вот так, глядя прямо в глаза: — Это сейчас прозвучит немного самонадеянно, нагло, нетактично и неуместно, наверное… — Сжимает пальцы крепче до побелевших костяшек, решаясь на рискованный шаг. Но если они с Чимином уже по сути друг другу никто, нет же ничего предосудительного в том, чтобы обсудить их общее прошлое? Чонгук ведь не лезет в нынешнюю личную жизнь Чимина, не выпытывает у него интимные подробности, которые его больше не касаются. Но ему важно закрыть ещё один вопрос, и помочь в этом ему может только Чимин. — У нас ведь был секс? Я имею в виду, полноценный половой акт. Не пойми неправильно, — быстро, почти воровато глядит на Чимина из-за светлой чёлки. — Я последние три года регулярно хожу к сексопатологу, потому что мне диагностировали эректильную дисфункцию. Сначала грешили, ясное дело, на повреждения мозга, но потом пришли к выводу, что это всё-таки психологическая проблема. У меня были эти проблемы… раньше?..       Наконец на Чимина смотрит, буквально заглядывает ему в глаза, потому что понимает, что тема несколько щекотливая, но он в самом деле хочет поставить точку в этом вопросе и закончить себя мучить этими терапевтическими сеансами, как и перебирать таблетки, которые всё равно не работают. Могли бы сработать, наверное, если бы Чонгук хоть с кем-то, кроме двух раз со своей женой, попробовал за эти годы заняться сексом. Но ему не хотелось. Вообще. Наверное, из-за кучи колёс его гормональный фон выровнялся до нуля, так что даже мастурбировать не приходилось, как не тянуло и на порнушку, не говоря уже о том, чтобы пойти кого-нибудь снять, как сделала это Саран. И даже когда та сказала ему, что совершенно не против того, чтобы Чонгук завёл любовницу, если ему кто-то понравится, его от одной только мысли об этом передёрнуло. И вовсе не из-за его высоких моральных принципов. Ему просто никого не хотелось. А теперь хочется того, кого получить нельзя, и Чонгук не может свою гипотезу проверить на практике.       Если бы Чимин в этот момент что-то пил, то жидкость определённо пошла бы у него носом от того, что он стопроцентно бы подавился. Но он не пьёт и всё равно давится. Только воздухом, совершенно не ожидав такого вопроса. Это нихрена себе как внезапно. И Чимин даже не знает, как среагировать, а потому совершенно не контролирует выражение своего лица и взлетающие вверх брови.       Но больше, чем такого вопроса, Чимин точно не ждал услышать и вообще узнать, что у Чонгука проблемы с эрекцией. Это можно было бы списать на последствия черепно-мозговой травмы, но прошло уже пять лет. А учитывая возможности семьи Чонгука, эта проблема давно должна была быть решённой. Но лезть с расспросами Чимин не собирается — это совершенно точно не его дело.       — Кхм, — прокашливается он. — Нет… Раньше у тебя никогда не было с этим проблем, — отвечает как-то заторможенно. — И да, у нас, конечно же, был секс.       Такое странное чувство — обсуждать интимные подробности их же жизни, словно они говорят о ком-то другом. Чимину так непривычно смотреть на всё это со стороны вместе с Чонгуком. Одно дело, когда вы оба это помните и лишь вспоминаете вместе какие-то моменты, но когда вот так…       Оливия приносит их напитки, в каждом по две трубочки, и своим появлением сбивает немного напряжение этого момента, переключая внимание на себя. Но теперь Чимин таращится на две трубочки, торчащие из высокого стакана с молочным коктейлем. Не может не думать о том, как они будут пить из них одновременно, хотя делать это не обязательно, ведь каждый может и по очереди. Чёрт…       И глядя на то, как Чонгук на него смотрит, Чимин понимает, что простого ответа «нет, проблем не было, и да, секс был» Чонгуку мало. Чимин не думал, что они дойдут до таких подробностей, но, если Чонгуку это интересно и, судя по всему, важно, Чимин не против рассказать, а тем более заверить Чонгука, что проблем с мужским здоровьем у него никогда не было. Во всяком случае, не с Чимином.       И Чонгуку действительно такого ответа мало. Он хочет понять, откуда эта проблема взялась и с чем связана, хоть и так интуитивно догадывается, какова причина. Но он хочет получить ответ от первопричины всего, что с ним происходило и происходит. И даже если правда его не утешит, он готов её услышать и принять. Если Чимин готов поведать ему всё, как было, ничего не утаив. И Чимин готов.

*Шесть лет назад*

      — Кекс передаёт тебе «привет», — с улыбкой сообщает Чонгук и отдаёт Чимину свой телефон, чтобы тот мог посмотреть видео, которое прислали новые хозяева Кекса.       Чонгук и Чимин перебрали пятьдесят заявок, встретились с тремя разными семьями и в итоге выбрали молодых пенсионеров, Николь и Дэвида, которые только уволились с работы и решили попутешествовать по стране, наслаждаясь заслуженным отдыхом. Они оказались очень милой семейной парой, бездетной, и Кекс стал не первым их «приёмным» сыном: у них несколько лет назад умерла собака, но они не решались завести новую, потому что работали, а молодому питомцу пришлось бы уделять много времени и внимания. И так совпало, что именно Кекс появился тогда, когда они полностью изменили привычный уклад жизни. Ничего никогда не видевший, кроме вольера и стен приюта, Кекс счастлив, резвясь теперь на природе: в этот раз он гавкает, передавая «привет», с горы, на которую поднялся вместе со своими новыми мамой и папой. От того, каким этот чудной пёс выглядит счастливым, Чонгука почти пробивает на слезу: будто собственного ребёнка отдал в руки другим любящим родителям.       А вот Чимина не почти, а действительно пробивает на слёзы. Нет, он не ревёт, будто кто-то умер, но глаза наполняются влагой, несмотря на то что на губах растягивается улыбка. Это слёзы счастья, однозначно. Хоть Чимин и ощущает какую-то эгоистичную тоску внутри, потому что довольно долго за Кексом присматривал. Привязался, чтоб его. Как и к каждому животному в приюте, но всё-таки Кекс оказался не таким, как все, по-своему запавшим в душу и занявшим там своё особенное место. И Чимин за пса безгранично счастлив, но откровенно будет скучать. Радует и спасает то, что новая семья согласилась иногда делиться вот так видео и фотографиями Кекса с Чимином и Чонгуком.       И видеть Кекса таким, переполненным счастьем и эмоциями от новых впечатлений, купающимся в любви и заботе, — лучшее, что может быть для волонтёра, работающего в приюте, а потому у Чимина на глазах слёзы, которые он не хочет и не будет прятать.       Он смахивает их большим пальцем раньше, чем те бы прочертили влажные дорожки, сорвавшись по щекам.       — Такой счастливый, — сипит Чимин. И Чимин не выдерживает, утыкаясь Чонгуку лицом в грудь. Хочет то ли приластиться, потому что растрогался; то ли вытереть лицо от очередных слёз; то ли не дать самому себе сильнее расплакаться. — Спасибо… — бормочет едва внятно Чонгуку в футболку, по сути благодаря за всё, что Чонгук для Кекса сделал. Ведь по факту это заслуга только Чонгука — то, где и в каких условиях сейчас находится Кекс.       — Только не реви, а то если мы будем рыдать оба, то уже никуда не поедем, — просит Чонгук, обхватив Чимина обеими руками и намеренно порывисто прижав к себе. И только когда тот кряхтит невольно, потому что силищи у Чонгука немерено, тот ослабляет хватку и успокаивающе гладит Чимина по спине, словно правда утешает. И заодно переводит тему: — Ты готов?       Они уже, образно говоря, сидели на чемоданах, когда прилетела весточка от Кекса: связь в горах плохо ловит, так что видео пришло с запозданием в день, но Чонгук не смог его проигнорировать и посмотреть потом.       Они с Чимином тоже собираются в небольшое путешествие. Пришла очередь Чонгука брать реванш и везти Чимина в место, в которое он сам ездит часто, но всегда один. Подумать, поразмышлять о бренном и вечном, отдохнуть от социума и рутинной суеты. Для неверующего Чонгука это, можно сказать, сакральное место, и до встречи с Чимином он ни с кем не хотел им делиться; чтобы кто-то вообще знал о его существовании.       Хотя, конечно, знают многие, но ездят они туда по очереди исходя из изначальной договорённости, и Чонгук точно уверен, что в ближайшие пару дней там никого не будет. Попасть туда случайно, проезжая мимо, невозможно: это дикая бухта, куда можно дойти только пешком, и то если знаешь, как спускаться по скале. Даже если кто-то видел её с воды, вряд ли догадался, как туда попасть: скалистый берег выглядит неприступным, никакого специально сделанного серпантина или ступеней. Пришвартоваться тоже невозможно, если только бросить судно дрейфовать и добираться до берега вплавь. Чонгук ни разу не видел, чтобы хоть кто-то так делал, так что он убеждён в том, что они с Чимином будут на этом кусочке Рая на земле одни. И никто их не побеспокоит.       — Мгм… — только и угукает в ответ Чимин. Он готов. Хотя мог бы, конечно, отнестись и с недоверием к подобному желанию Чонгука отвезти его хрен знает куда, да ещё и на несколько дней, прихватив с собой минимум вещей. И даже несмотря на то что Чонгук категорически не признаётся, куда они едут, Чимин ему доверяет. Тот честно это доверие заслужил, так что у Чимина нет повода опасаться того, что Чонгук его везёт куда-то в лес или Бог знает в какую глушь, чтобы изнасиловать, убить и потом где-нибудь закопать.       К слову, за всё то время, что они вроде как стали парой, кроме страстных поцелуев, тесных обжиманий и одного-единственного раза, когда у них случился петтинг, и то, потому что не выдержал сам Чимин, у них ничего не было. Чонгук ни разу ни о чём не просил, ни на что не намекал и Чимина ни к чему не склонял. Так что если Чонгук не собирается Чимина насиловать, это сделает с Чонгуком сам Чимин.       Потому что ему хочется. Хочется Чонгука всего, целиком и полностью, как и отдать тому всего себя без остатка. Чимин готов и к этому. И даже если в планы Чонгука секс не входит, то в планы Чимина точно да, а потому он заранее подготовился ко всем возможным вариантам развития событий: и резинки прихватил, и даже пару блистеров со смазкой, чтобы весь флакон не тащить. Чимин не слишком уверен, быть может, Чонгук к такому этапу ещё не готов, учитывая, что у того не было сексуального опыта с парнями. Пьяные поцелуи в универе и взаимная спонтанная дрочка с Чимином вечером на диване — не в счёт. Поэтому шутки шутками, а правда насиловать Чонгука Чимин точно не собирается.       Но раньше Чонгука Чимину предстоит оседлать его байк, на котором он ещё ни разу так и не прокатился: последнее время Чонгук встречал его из академии на машине, потому что погода была так себе. Но сегодня вроде как обещали без дождей, и Чонгук очень надеется, что синоптики опять не соврали. Ехать на машине к бухте — не вариант, иначе придётся несколько километров идти пешком. А на байке можно подъехать прямо к дому, ключи от которого Чонгук в последний раз проверяет в кармане своей кожаной куртки, после чего помогает Чимину со шлемом. Улыбается, потому что находит Чимина в нём очаровательным, и так как у него самого шлема ещё нет, он может нырнуть вглубь открытого визора и чмокнуть Чимина в его миленький маленький нос-кнопку.       — Теперь ты настоящий гонщик, — посмеивается он, поправляя его волосы под шлемом, аккуратно просунув руку вдоль лица. — Удобно?       — Да, — глухо из-за шлема отвечает Чимин и положительно мотает головой. Внутренняя защита сдавила ему немного щёки, что выглядит ещё забавнее на контрасте его больших глаз, так внимательно и где-то взволнованно смотрящих на Чонгука.       Чимин в предвкушении этой поездки в целом и самой дороги туда, куда его везёт Чонгук. Чимину и жуть как хочется уже наконец прокатиться на байке, и одновременно немного ссыкотно, потому что мотоцикл — не машина, где ты сидишь, грубо говоря, в закрытой коробке, окруженный по периметру подушками безопасности. Байк же совсем другое. И Чимину не терпится почувствовать и узнать эту разницу не только на словах.       Чонгук садится на мотоцикл первым, уверенно перекинув ногу, и подаёт руку Чимину, чтобы тот мог опереться на него и забраться на сиденье сзади. Чимин, конечно, ютится ближе к багажнику, как бедный родственник, так что Чонгук решительно его хватает обеими руками под коленками и дёргает к себе, вынуждая прижаться вплотную. Сам ставит его ноги, куда нужно, помогая занять наиболее комфортную позицию.       — Покажи мне, как сильно ты меня любишь, обняв покрепче, — в своей обычной придурковатой манере шутит Чонгук, хотя вовсе нет, и заводит двигатель. Им ехать неблизко, но большая части пути будет по загородному шоссе, где вряд ли много машин, потому что ещё рано, так что Чонгук планирует долететь быстро, тем более что мощности байка на это хватит. Единственное, им придётся сделать одну остановку для заправки ближе к пункту назначения, иначе обратно, вполне вероятно, пойдут пешком, когда бензин закончится.       Чимин на слова Чонгука лишь хмыкает, ничего не отвечая по большей части потому, что бесполезно: Чонгук в шлеме ничего, кроме бессвязного бормотания, не услышит, если только Чимин не станет орать во всю глотку. А он не станет. Поэтому Чимин лишь мостится удобнее позади Чонгука, чтобы по возможности им обоим было комфортно и Чимин не наваливался на Чонгука. Обхватывает того за талию поверх куртки, не рискуя запускать руки под неё, иначе Чонгуку будет дуть в живот, пока они будут лететь на скорости. Старается не сковывать движения Чонгука своими тисками, но сжимает того в своих объятиях как можно сильнее. Не слышит, но чувствует, как дёргается грудная клетка Чонгука, когда он в ответ довольно усмехается, оценив силу его любви.       Чимин всё ещё не опустил визор шлема, как и Чонгук, что позволяет им обменяться взглядами перед тем, как наконец тронуться. Чимин своими глазами буквально говорит, что доверяет Чонгуку и готов к этой поездке, не собираясь отлипать от Чонгука до конца пути, не считая временной остановки. Чимину бы хотелось Чонгука сейчас поцеловать, но, увы. Это надо было делать до того, как Чонгук напялил на него шлем. Теперь Чимину терпеть аж до заправки, а желание Чонгука поцеловать почему-то ощущается сейчас как какая-то страшная необходимость, словно без этого Чимин не сможет. Но в нём говорят эмоции, подпитываемые адреналином и предвкушением.       В черте города Чонгук никогда не лихачит: едет, как законопослушный участник дорожного движения, даже из ряда в ряд не перескакивает, выбрав крайнее положение в одной полосе, чтобы лучше видеть дорогу за впереди едущей машиной. Поглядывает на Чимина в боковое зеркало периодически, хоть плохо различает его лицо, но сам факт того, что Чимин в него намертво вцепился и так и не отпустил, Чонгука по-дурацки радует.       Он убирает одну руку с руля, чтобы перехватить руку Чимина и сдвинуть её, без слов попросив обнять себя крепче. И как только Чимин, поняв, что от него хотят, послушно обхватывает его за живот плотнее, Чонгук перестраивается в крайний ряд и переключает передачи одну за другой, стремительно набирая скорость. Без проблем опережает движущиеся в потоке машины, которые соблюдают скоростной режим, а он нет. Заплатит пару штрафов за превышение скорости, зато сэкономит время в пути.       Мотоцикл ревёт мощным движком, пока Чонгук не переключает последнюю передачу, после чего уже держит скорость ровно, как и положение на дороге: крайний ряд пустой, рано утром все едут в город, потому что многие работают в выходные. Редкие водители в их направлении, которые вместе с ними встали в такую рань, завидев несущийся байк ещё издалека, предусмотрительно уступают ему полосу: никто не хочет связываться с сумасшедшими и отбитыми на всю башку мотоциклистами.       И Чонгук себя правда ощущает немного сумасшедшим. Не из-за того, что гоняет, а из-за влюблённости в Чимина, которая словно с каждым километром становится всё сильнее. Чонгук знал, что Чимин бесстрашный, но не догадывался, что настолько. Он-то думал, тот запаникует и попросит его ехать потише, но Чимин даже хватку рук ослабил, чувствуя лишь упругое сопротивление воздуха, который гудел бы оглушительно в ушах, если бы не шлем с шумоподавлением.       И всё же когда Чонгук паркуется уже у магазина на автозаправке, собираясь сначала сходить в туалет, выпить кофе и чуточку передохнуть от дороги, а потом уже заправиться, он первым делом спрашивает, сняв свой шлем и обернувшись на Чимина, который тоже расстёгивает застёжку на ремешке под подбородком:       — Порядок?       — Ага, — воодушевлённо отвечает Чимин, сняв шлем и встряхнув головой. Но лучше бы он этого не делал, потому что и так непослушные, волнистые волосы в шлеме замялись, а теперь смешно торчат в разные стороны. Если бы Чимин был блондином, точно бы выглядел, как лохматый мальтипу.       Но Чимина это сейчас вообще не волнует. У него сердце до сих пор стучит так сильно, что кажется, Чимин немного оглох от пульсации крови ушах. И тем не менее он тут же Чонгуку улыбается, как поехавший. Дышит чаще. А после, опустив шлем в одной руке вниз, чтобы не мешал, подаётся к Чонгуку ближе. Хватает того за шею свободной рукой и порывисто дёргает на себя, буквально врезаясь в чужие губы своими. Наконец-то! И плевать, что они даже с байка ещё не слезли. Чимину надо, очень сильно.       Он бы, конечно, мог и засосать Чонгука прямо так, верхом на мотоцикле, но тот неудобно сидит к Чимину полубоком. И сейчас закрадывается совершенно неуместная, очень подлая и коварная мысль, что Чимин бы хотел попробовать на байке не только прокатиться. Спрашивать Чонгука, был ли у того секс на его железном коне, Чимин не станет. Сгорит от ревности, если да, даже если и с девушкой.       Чонгук поначалу дебильно в губы Чимина улыбается и никак не может со своей реакцией совладать, чтобы нормально ответить на поцелуй, но потом всё-таки процесс его затягивает, и он сам уже перехватывает Чимина одной рукой за шею, чтобы тот не отстранялся слишком быстро. И Чонгука вообще не волнует, что их кто-то увидит самозабвенно сосущимися. Эти бессмертные люди могут рискнуть дать свои ценные комментарии, но всё-таки лучше не стоит. Чонгук не конфликтный человек, но если надо дать в зубы, он даст в зубы. И колебаться не станет.       Но им с Чимином всё-таки приходится оторваться друг от друга, потому что хочется уже с байка слезть и немного размять ноги. Чонгуку тоже нужно передохнуть от концентрации на дороге: он не мог расслабиться и потерять контроль даже на секунду, потому что на такой скорости это стопроцентный летальный исход для них обоих. Но Чонгук всё равно скорость любит. А Чимина, кажется, любит ещё больше.       Но себе, как и вслух, признаться в этом пока не может. И вместо этого, как малолетний дебил, щиплет Чимина за ягодицу, когда тот открывает дверь минимаркета. А после Чонгук строит ему невинные глазки, мол, даже в мыслях не было покуситься на его священный зад. И Чимину всё показалось. А когда он отворачивается, найдя взглядом дверь в уборную, Чонгук и вовсе смачно его по заднице шлёпает, добив своей обезоруживающей улыбкой. Сам он идёт к кассе, чтобы оплатить и сделать им кофе, а заодно взять что-нибудь перекусить: посидят в свободной беседке на заднем дворике, а потом снова в путь. Ехать им осталось меньше получаса, так что, можно сказать, они уже на месте. И Чонгуку правда не терпится как можно скорее Чимину показать своё любимое тайное «логово». Он точно уверен: Чимину понравится.       Когда тот выходит из уборной, видит ждущего его возле окна Чонгука у высокого стола, на котором стоят два больших стаканчика с кофе и бумажный пакет, очевидно, с чем-то съедобным. Они буквально меняются местами, когда Чимин подходит, потому что Чонгук тоже хочет заскочить в туалет с дороги. Он заверяет, что быстро, но предлагает Чимину выбор: или подождать его тут, или выйти на задний двор и занять беседку — спасибо, что не озвучивает при всех вариант подержать, а может, и не только. И Чимин спешит уйти, пока Чонгук чего не ляпнул, и занять им место на заднем дворе.       Он берёт в обе руки по стакану с кофе и пальцами правой подхватывает пакет со стола. Выходит из минимаркета и обходит его. Видит свободный столик с навесом и садится на скамейку под ним. Чонгука и правда долго ждать не приходится, и тот уже почти тут как тут, а Чимин успел только задницу усадить. Но обернуться на Чонгука Чимин не успевает, потому что тот нависает над ним сверху, стоя у Чимина за спиной. То ли хотел напугать, то ли застать врасплох, но в итоге только склоняется и как-то по-детски целует Чимина сперва в щёку. Но следом опускается чуть ниже и мажет губами по шее. Это должно было быть нежно и где-то щекотно, но мурашки у Чимина побежали точно не от щекотки. Он даже ахает в моменте, не успев себя проконтролировать. Поджимает губы и зыркает на Чонгука наигранно недовольно. Хотя, признаться честно, Чимину жуть как нравится это привычка Чонгука вот так подкрадываться к нему со спины и либо обнимать, либо воровать поцелуи. Чимин откровенно от этого дуреет, что, собственно, всегда и видно.       И в ответ на свой уничижительный взгляд видит, как всегда, лишь широкую, кроличью улыбку, потому что никаких угрызений совести Чонгук за своё неуместно ребяческое поведение не испытывает. Он плюхается за стол рядом с Чимином и сразу хлещет кофе. Он привык к ранним подъёмам, но успел подустать с дороги.       — Как тебе первый раз прокатиться на лихом коне? Хочешь обратно сам за руль сесть? — предлагает Чонгук вот так просто, явно не опасаясь, что Чимин не справится с управлением, как и не парится по поводу сохранности байка или собственной целостности. Он уже себе ногу ломал, как и выбивал плечо, когда эти полтонны железа падали вместе с ним на асфальт. Но он тогда был совсем молодым и дурным, а с годами, хочется думать, всё-таки поумнел. И больше байк на заднее колесо не ставит, чтобы произвести впечатление хрен знает на кого.       А вот Чимин парится о сохранности их с Чонгуком жизней и здоровья, поэтому, не успев ответить на первый вопрос, испуганно округляет глаза. Мотает головой отрицательно.       — Нет! — выпаливает резко, но не грубо. — Сдурел? Куда мне за руль?! Мне очень, очень хорошо и комфортно сзади, — отнекивается Чимин, но даже не лукавит. Обнимать Чонгука со спины, плотно к тому прижимаясь, — сплошное удовольствие. — Первая поездка оказалась более чем приятной, я бы даже сказал, охренительной, поэтому давай не будем портить эти впечатления поломанными ногами и руками… Это в лучшем случае, — как-то нервно улыбается Чимин. Но он правда за руль байка не сядет. Не вот так, когда у него даже обычных водительских прав нет, что уж говорить о категории для мотоциклов. — Не лишай меня удовольствия так тесно прижиматься к тебе сзади, — уже смеётся Чимин, намеренно придавая двусмысленность своим словами, чтобы пошутить и перевести тему.       — Хочешь быть сверху? — поигрывает бровями в ответ Чонгук, и его эта тема, похоже, вообще ни капли не смущает. У него нет опыта анального секса в принимающей позиции, потому что со всеми девушками, понятное дело, он был активом, но у него не вызывает ни малейшего внутреннего напряжения или протеста перспектива подставить Чимину свой зад. Хотя из их прошлой спонтанной дрочки Чонгук безошибочно определил, что Чимину больше нравится подчиняться, чем вести: он сдался очень быстро, даже не попробовав оспорить инициативу Чонгука или воспротивиться решительным действиям. Поэтому сейчас Чонгук откровенно Чимина дразнит — хочется увидеть смущение на его лице и чмокнуть в щёку, когда тот не будет ждать этого подлого нападения.       И ошибкой Чимина было хлебнуть в этот момент кофе, не подозревая — опрометчиво в случае с Чонгуком, — что тот ляпнет что-то подобное. Нет, Чимина таким не смутишь, он не забитый девственник, который, кроме своего члена, чужого и не видел никогда. Но он всё равно давится кофе от неожиданности. Зачем-то сразу визуализирует вариант быть сверху, хотя подобное желание у него возникало лишь в школьные годы, но потом он понял для себя, что пассивная позиция ему нравится больше. Ну или не попался ему ещё никто, кого ему бы хотелось самому трахнуть. И Чимин, не чувствуя, как у него краснеют кончики ушей, потому что горит всё лицо, резко переводит взгляд на Чонгука, чтобы будто убедиться, хочется ли ему этого с Чонгуком? Но чем больше Чимин смотрит на Чонгука, тем отчётливее понимает, что хочет, чтобы Чонгук наконец уже трахнул его. Чёрт. От всех этих разговоров Чимину кажется, что он готов хоть прямо здесь и сейчас, на вот этом всратом столе заднего двора минимаркета придорожной заправки. Бляха! Чимин же не озабоченный какой-то. Совсем нет. Просто Чонгук сводит его с ума. Заводит каждый раз, даже вот такими шутками-подколами. Дразнит до скрежета зубов. Как бы у Чимина сейчас не встал, а то оставшаяся поездочка окажется весьма весёлой. А дрочить в туалете заправки вот вообще не хочется.       — Нет, — в итоге отвечает Чимин, глядя Чонгуку прямо в глаза. И лицо серьёзное, явно не поддерживающее чужое беззаботное веселье. — Хочу, чтобы сверху был ты, — легко признаётся, не скрывая своего желания. — Но если ты продолжишь эту тему, нам придётся трахаться в грязном и тесном туалете этой заправки. А я не так себе представлял наш первый раз… — вроде и с улыбкой говорит Чимин, чтобы не казаться уж прямо строгим, но он вполне серьёзен в своих угрозах.       — Я думал, ты мне предложишь откатить байк в кусты и потрахаться на нём, — начинает ржать Чонгук, но смех звучит как-то нервно, немного наигранно, потому что после слов Чимина его неожиданно бросило в жар.       Ещё до их поездки Чонгук себя морально настраивал на то, что ему может и не перепасть, ну чтобы по итогу не расстраиваться, если Чимин ему в сексе откажет по любой причине. А тут Чимин прямым текстом ему заявил о своей готовности, и Чонгук почему-то разнервничался так, будто они уже в процессе и ему надо исполнить желание Чимина в лучшем виде. И кажется, что вроде как ничего сложного, и вряд ли это сильно отличается от анального секса с девушкой, но… Будь Чимин просто кем-то, на кого у Чонгука встал и они решили перепихнуться по-быстренькому, — это одно. Но Чимин за столь короткое время неожиданно стал для Чонгука куда более важным и ценным человеком, чем даже члены его семьи, и он правда был не готов к такому повороту, потому что думал, что умрёт холостяком и счастливым. Он даже отношений не искал никаких, ни серьёзных и долгих, ни интрижек на одну или пару ночей. И не думал, ясное дело, что отношения у него будут с парнем. Со всеми вытекающими последствиями.       — Ладно, — Чонгук собирается, смотрит на Чимина так же внимательно, как и тот на него ранее, и в лоб спрашивает: — Как ты себе представляешь наш первый раз? — Чонгук хочет это обсудить. Пускай даже на этой заправке. Ему надо понимать, чего от него ждут и сможет ли он это Чимину дать. Чонгук Чимина о его бывших не расспрашивал: это же удавиться можно от ревности, Чонгук даже представлять не хочет, как какой-то другой мужик его Чимина обнимал, гладил, ласкал, целовал и трахал. Но у Чимина хотя бы такой опыт был, а вот Чонгук в плане однополой любви профан. Хотя в теории с другим парнем должно быть легче, ведь у вас одинаковая физиология и проще понять то, что чувствует партнёр, с поправкой на разную чувствительность. Но с Чимином всё сложно, и так было с самого начала.       И Чимин, чёрт возьми, давится кофе во второй раз. Да что ж такое… Вот такого вопроса он совершенно точно не ждал.       Он прокашливается, вытирает губы тыльной стороной ладони, снова бросает взгляд на Чонгука.       — Боже… Я ведь образно сказал, когда говорил, что представлял себе это иначе, — пытается оправдаться Чимин. — Но точно не думал, что это может случиться в туалете на заправке, — роняет нервный смешок, скорее как-то сдавленно хмыкнув. — Я не рисовал себе ничего. Старался вообще лишний раз не думать об этом, чтобы не приходилось грустно дрочить в душе, — Чимин чуть смущённо трёт пальцами переносицу. Ему не стыдно признаваться Чонгуку в том, что он дрочил на него, но всё-таки такое откровение немного смущает. — Предпочитаю вариант естественного развития событий. Как будет, так будет. Если вообще будет, — говорит и глядит на Чонгука, чтобы тот понимал, что Чимин ничего от Чонгука не ждёт, ни на что не рассчитывает, не возлагает на Чонгука никаких обязательств.       Чимин в душе не ебёт, как вообще их разговор пришёл к этому. Хочется рассмеяться, но скорее как-то нервно. О чём теперь Чонгук думает? Что Чимин нарисовал себе какой-то волшебно нереальный трах, который едва осуществим? Нет же. Даже не пытался. Хорошо, если он вообще у них когда-то случится.       — Ну… — Чонгук, который прекрасно понимает, что Чимин хочет с этой неловкой темы слиться, её продолжает. Потому что он тут старше, уже взял за Чимина ответственность, и вообще подобные разговоры его самого не смущают, потому что ничего стыдного в том, чтобы любить друг друга так сильно и так глубоко, как это возможно и душевно, и физиологически, Чонгук не видит. — В нашем случае спонтанный секс — не наш конёк. Я про естественное развитие событий, — он допивает свой кофе и, прицелившись, ловким броском попадает в стоящую чуть поодаль урну. Ему лень вставать, потому что это означает, что он уже не будет прижиматься бедром к Чимину, а терять этот контакт не хочется, даже если задница затекла от седла и хотелось бы подвигаться немного, прежде чем опять прыгать за руль. — Ты, конечно, можешь сделать мне сюрприз, я в этом даже не сомневаюсь, — посмеивается Чонгук. — Но сначала моя очередь. Посиди ещё, я пока заправлюсь, колонка освободилась.       Наклоняется, чтобы быстро клюнуть Чимина куда-то в уголок губ, после чего всё-таки поднимается с насиженного места. Хочет всё сделать быстренько, чтобы ещё осталось минут пять на посидеть, потрындеть и доесть второй круассан с сыром. Чонгук даже не ожидал, что выпечка окажется такой свежей и вкусной на загородной заправке. И хоть людей на дороге в их направлении немного, все здесь останавливаются: это последний оплот цивилизации, а до следующего ещё доехать надо.       Когда Чонгук уходит, Чимин как-то то ли облегчённо, то ли удручённо выдыхает. Он такого разговора не ждал. Его не смущает тема секса, Чимин по жизни достаточно прямолинейный и откровенный, но почему-то сейчас вдруг стало так неловко обсуждать с Чонгуком их возможный секс. Может, потому, что это не абстрактное обсуждение того, что будет, но никто не знает когда, и можно не париться, а даже пофантазировать. Чимин ведь действительно к этому готовился, предполагая такой вариант: они едут куда-то на пару дней, будут вместе ночевать, хоть это не впервые, но Чимин бы уже точно не выдержал и просто петтингом не удовлетворился. И, вероятно, признаваться именно в том, что Чимин подготовился заранее, будто на что-то рассчитывая, хотя это не так, было бы более неловко, чем в целом вести такой интимный разговор. Потому что это возложило бы на Чонгука ответственность за то, что Чимин себе что-то напланировал, нарисовал идеальное завершение их своеобразного свидания. А Чимин ведь даже не знал, готов ли Чонгук к такому, хочет ли заходить так далеко сейчас. Теперь понимает, что вроде как да, но стопроцентной гарантии всё равно нет: Чимин так и не успел сказать Чонгуку, что он готовился, чтобы увидеть чужую реакцию и по ней что-то понять.       Но это и к лучшему. Чимин, которого вроде и смутить сложно, точно бы покрылся пятнами от смущения, озвучив это признание. Если ситуация дойдёт до этого, Чимин, конечно же, уведомит Чонгука о такой важной детали. Чимин хоть и младше, но опыт у него есть, да и вообще не дурак же, и не Чонгуку ему рассказывать, что спонтанный секс для двух мужиков — вообще не вариант. А говоря о естественном развитии событий, он имел в виду совсем не то, что где прижмёт, там и потрахаются, а лишь хотел дать понять, что не рисовал себе никакой идеальной картинки того, как именно это должно быть, в какой позе начнут, в какой закончат и прочее.       Когда Чонгук возвращается, они сидят ещё какое-то время в беседке, больше наслаждаясь обществом друг друга и непринуждённым общением, перемежаемым уже полюбившимися Чимину шуточками Чонгука. А Чонгук не устаёт ими сыпать, потому что Чимин так заливисто и искренне смеётся, запрокинув голову назад, и смех у него такой красивый, что свои посиделки они заканчивают ещё одним голодным поцелуем. И Чонгук сам уже думает пойти налево, в туалет, затащив туда Чимина, чтобы хотя бы подрочить по-быстренькому, но с трудом тормозит. И даже находит в себе силы первым отстраниться, оторвавшись от зацелованных им губ.       Они седлают байк и едут дальше. Остаток пути проходит быстро: и не потому, что Чонгук опять превышает скорость, а потому что они оба любуются красивыми пейзажами, которые проносятся мимо, и это отвлекает от подсчёта минут и километров.       Но вот оставшийся отрезок пути уже не такой приятный: Чонгук без предупреждения съезжает с асфальтированной дороги на каменистое плато, виртуозно огибая большие валуны, разбросанные повсюду, но мотоцикл всё равно постоянно подбрасывает на камнях, которые выстреливают из-под колёс, как пули. Машина бы по такому бездорожью однозначно не проехала, а мотоцикл очень даже успешно лавирует по пересечённой местности. Чонгук едет медленно, хотя привык пролетать тут на скорости: Чимин вряд ли к такой встряске готов, ещё испугается, а портить ему настроение Чонгуку точно не хочется. Зато перед тем, как съехать, он снял шлем и с себя, и с Чимина, повесив оба на руль, потому что багажник всё равно занят их вещами, и поэтому Чонгук может не только обернуться, чтобы Чимина мельком увидеть, но и поболтать с ним:       — Плавать умеешь?       Вопрос закономерный, потому что они едут вдоль побережья, и крики морских чаек слышны были ещё за несколько километров. И чем ближе они подбираются к скалистому склону, тем отчётливее доносится до них мерный шум прибоя. Чимин уже даже начинает видеть на горизонте за деревьями и камнями переливающуюся полоску океана.       — Так и знал, что утопить меня собрался, — отвечает Чимин и смеётся. Шутит, естественно. Не смог сдержаться. Внутреннее напряжение от случившегося на заправке неловкого разговора никуда не делось, но Чимин виртуозно его скрывает. Но это напряжение только растёт по мере неизбежного приближения к конечному пункту их пути. — Умею, — всё-таки отвечает на вопрос. — Но в воду не полезу, она же ещё ледяная, — сразу заявляет Чимин. — Или ты меня закаляться сюда привёз? — спрашивает и кладёт подбородок Чонгуку на плечо.       — Думал, погуляем босиком по линии прибоя, — улыбается Чонгук и даже трётся щекой о голову Чимина, продолжая следить за тем, куда рулит: не хотелось бы на камнях вместе с байком наебнуться. Совершенно не романтичный исход. — Я бы искупался, но если ты не хочешь, я не настаиваю.       Чимин у Чонгука уже оставался с ночёвкой несколько раз, так что Чимин в курсе, что Чонгук любитель контрастных душей, потому что когда он после него в душевую встал, едва не подпрыгнул от того, какой ледяной была плитка под ногами. Чонгук без жалости к себе всегда выкручивает смеситель на максимально холодную воду. И в океане его больше смущает соль, от которой придётся отмываться.       Но из-за пасмурной погоды и прошедших дождей Чонгука пока в воду не тянет. Но кто знает, что будет к вечеру или завтра. Если Чимин не захочет ночевать тут и попросит отвезти его домой, Чонгук настаивать не станет. Не многим нравится такой экстрим, если его можно так назвать.       Вокруг пустырь и дикая природа, даже нет туристических тропинок, но поодаль, за деревьями, видится дом, к которому нет подъездной дороги, и вообще удивительно, как получилось его построить в столь отдалённом и безлюдном месте. Меньше всего в такой глуши ждёшь увидеть постройку, вполне современную, с полным стеклопакетом, без следов вандализма или разбоя. Но, очевидно, в доме никто не живёт, потому что признаков жизни поблизости нет.       — Это не моё, — сразу говорит Чонгук, чтобы Чимин не подумал, что он тут нелегально застройкой дикого побережья занялся. — Хрен знает, кто тут это построил и зачем, но один мой приятель, владелец того бара, куда мы с тобой гоняли, помнишь? — нашёл это место, когда перегонял катер вдоль побережья, и любопытства ради решил постучаться. Дверь оказалась открыта, стены есть, крыша есть, даже канализация, а людей нет и мебели никакой. Ну мы тут за пару лет обжили эту хибару, так что это стало чем-то вроде нашей тайной загородной резиденции. Кто-то сюда чисто побухать или поебаться приезжает; кто-то, как я, отдохнуть от цивилизации и живых людей. Но можем и побухать, и поебаться, конечно, — смеётся, опять вернувшись к своим шуточкам, и паркуется под навесом. Если пойдёт дождь, на мокрое сиденье садиться — так себе удовольствие.       — Как романтично, обосраться просто, — буркает язвительно Чимин, отлипнув от плеча Чонгука, и уже так привычно закатывает глаза. Шлёпает Чонгука по бедру, сжав после пальцами упругие мышцы покрепче, на что слышит наигранное «ауч!» и после глухой смех.       Как и в прошлый раз, Чонгук сначала помогает слезть Чимину, подав ему руку. Сразу достаёт из багажника их вещи и поднимается на крыльцо, чтобы открыть дверь: они с ребятами установили замок и сигнализацию, раз уж вложились в это место, кто сколько мог. Чонгук, понятное дело, смог больше всех, так что даже видеонаблюдение подключил. Но, кроме чаек и какой-то мелкой живности, никто в гости не приходил за столько лет.       Чимин осматривается, но это место его не напрягает и даже не смущает. С виду дом выглядит нежилым, но не так чтобы уж совсем бесхозным, заброшенным и полуразрушенным. Чимин себе ничего не представлял о том, куда Чонгук его везёт, даже если и не рассчитывал, что это окажется какая-то заброшка на отшибе у моря. Чимин точно не разочарован. Снаружи дом выглядит уединённо и спокойно, лишь бы внутри не оказался притон, исходя из того, что Чонгук уже успел рассказать об этом месте.       Но когда они наконец оказываются внутри, Чимин окончательно расслабляется. Ничего ужасающего он не видит: глобального срача из бутылок, окурков и использованных презервативов нет. Только лишь пыль и холодность необжитого помещения. Но это поправимо. И Чимину становится сразу же интересно:       — Кухня рабочая? — заглядывает из открытой гостиной в соседнюю смежную комнату. Вроде бы и холодильник есть, и раз уж тут система охраны и камеры, которые Чимин заметил, значит, с электричеством проблем быть не должно. Его вполне ожидаемо интересует этот вопрос, поскольку они тут на пару дней, и логично, что им захочется рано или поздно поесть. Но Чимина не страшит перспектива готовки на костре, если придётся. Это не те трудности, которые могли бы его напугать или напрячь. — Или по старинке? Забьём кабана и зажарим его на костре? — смеясь, спрашивает Чимин. Шутит, понятное дело.       — Надо включить общий генератор, пока работает только запасной, — объясняет Чонгук, который как раз идёт первым делом в подвал, включив фонарик на телефоне, чтобы не навернуться на узкой лестнице в темноте. — Газовый баллон должен быть полным, ребята его заправляли недавно, так что плита работает. Но топить придётся дровами по старинке. Ну или можно сжечь рабов, — и изобразив гомерический хохот, Чонгук исчезает в недрах подвала.       Его нет какое-то время, пока он подключает генератор, который нужно запустить от запасного, а для этого отключить от питания камеры и сигнализацию — единственное, на что тратится энергия. И Чимин слышит несколько раз сигналы включающихся и выключающихся электроприборов, пока Чонгук наконец не побеждает. Прикольно было бы, если бы генератор не запустился. Пришлось бы не только дровами топить камин, но ещё и свечами пользоваться. Ну и идти за кабаном — куда уж было бы деваться.       Чонгук закрывает дверь подвала и проходит на кухню. Холодильник уже гудит, бодро заработав, и Чонгук открывает его, чтобы проверить, что там ничего не сдохло. Но всё пусто, стоит только алкоголь: банки с пивом, вино и виски, которые кто-то даже не открыл. Слабаки. Хмыкнув, он закрывает холодильник и направляется в гостиную, куда уже переместился Чимин, чтобы осмотреть весь дом. Он двухэтажный, небольшой, и на втором этаже только спальня и небольшая каморка, в которой стоят резервуары для воды: конечно, давление в трубах не как в черте города, но достаточное, чтобы даже помыться и нормально спустить унитаз. Словом, жить здесь можно. Но лучше недолго.       — Сойдёт за шалаш в Раю? — спрашивает Чонгук, как обычно подкравшись к Чимину сзади и сразу же обняв его за живот, будто у него рефлекс каждый раз срабатывает, как он видит спину Чимина. И ему надо срочно его обхватить руками покрепче, плотно прижав к себе, и потыкаться носом за ухом, жадно вдыхая запах тёплой кожи. Отдаёт немного прокладкой шлема, да и волосы после него выглядят смешно: хорошо, Чимин себя в зеркале ещё не видел. Чонгук-то свои благоразумно заранее собирает в хвостик.       — Вполне, — отвечает с улыбкой Чимин, обхватив обеими руками чужие на своём животе. Ему правда нравится, когда Чонгук так делает. Внутри каждый раз ёкает.       Они стоят так ещё несколько минут, глядя в незашторенное панорамное окно гостиной, выходящее на океан. Погода не очень, но вид всё равно невероятно красивый отсюда. Даже интересно, почему владельцы дома бросили его вот так. Если его привести в порядок и обустроить для комфортной жизни, это действительно будет кусочком Рая на земле. Правда, вокруг никакой цивилизации, до города добираться долго, а в округе Чимин даже магазина не увидел. Сложно здесь просто жить, быть может, это и стало причиной того, что это место забросили. В конце концов, это мог быть чей-то загородный дом, но мотаться сюда каждый раз стало накладно и слишком затратно, и продать не смогли — кому нужен такой геморрой? Но, очевидно, кому-то оказался нужен, раз этот дом всё-таки заметили и даже немного облагородили.       Чимину здесь нравится. Чуток прибраться, чтобы всю пыль не собирать на вещи, и вообще сказка. Закаты здесь должны быть сногсшибательные, жаль, сегодня из-за пасмурных облаков понаблюдать не выйдет. Но прогуляться к морю и побродить по берегу им ничего не мешает.       — Я рад, что ты согласился сюда приехать, — бормочет Чонгук, зарывшись лицом в изгиб шеи Чимина. — Я всё ещё нервничаю, знаешь, что ты мне откажешь в кредите доверия в любой момент. Я правда кажусь таким ублюдочным? — Ему вдруг становится интересно, какое он впечатление на Чимина произвёл. Обычно от Чонгука все без ума, причём или от обожания, или от ненависти, или из-за гремучей смеси из всего сразу, — равнодушным он никого не оставляет. А Чимин на него смотрел, как на пустое место. И Чонгуку вдруг очень страшно, что он посмотрит так снова, если он что-нибудь не то сделает. Руки непроизвольно сами собой сжимаются крепче на чужом животе: Чонгуку категорически не хочется Чимина отпускать. И если он захочет уйти, Чонгук точно поведёт себя, как ублюдок: кинется ему в ноги и повиснет кандалами, так что Чимину придётся или отпинать его до потери сознания, или тащить волоком за собой, куда бы он ни собрался. Чонгук поползёт с ним.       Чимин от вопроса аж оборачивается на Чонгука через плечо. Не может понять, почему Чонгук об этом спрашивает. Чимин что-то сделал или сказал, что заставил Чонгука сомневаться?       — Кто сказал, что ты ублюдочный? — Чимин аж хмурится. — Думаешь, я считал тебя ублюдком? — ещё больше меняется в лице. Что же тогда сам Чонгук думал или думает о Чимине?! — Избалованным мажором, не знающим ничего, кроме вседозволенности, — да. Я привык видеть только таких, особенно в своём студенческом окружении. Но точно не ублюдком. Чтобы делать такие выводы, надо хоть немного, но знать человека, даже если заочно. О тебе я не знал ничего. — Чимину хочется вывернуться в руках Чонгука, чтобы встать к нему лицом, но тот держит так крепко, что у Чимина ничего не выходит. Такой разговор не должен происходить вот так, со спины. — Почему ты думаешь, что лишишься моего кредита доверия? — смотрит Чонгуку прямо в глаза. Чимин невольно начинает напрягаться от этого разговора. — Ты потеряешь его, если нарушишь своё обещание… Собираешься сделать мне больно? — хмуро спрашивает Чимин. Чонгук, вероятно, не думал, что этот разговор может свернуть в подобном направлении, но Чимин тоже умеет себя накручивать на ровном месте за рекордное время. — Изменишь мне — я тебе яйца вырву с корнем, — угрожает Чимин и тут же так удачно в своём положении хватает Чонгука за ширинку, сжав покрепче, но ещё не так, чтобы доставить даже дискомфорт, не то что боль. Но Чимин совсем не шутит. Прощения Чонгук не дождётся, как бы ни каялся и что бы ни делал. Предательству нет ни прощения, ни оправдания.       Чонгук вздрагивает невольно от этого неожиданного контакта, но даже не пытается отстраниться. Он его не пугает, только волнует до мурашек.       — Значит, не ублюдочным, а блядуном? — усмехается криво Чонгук. — Если бы меня только голые задницы в жизни волновали, думаешь, я был бы здесь сейчас с тобой? — он всё-таки убирает одну руку и накрывает ею ладонь Чимина, сжимая его пальцы крепче на своём члене, потому что сквозь грубую джинсу этого давления не достаточно. — Можешь надеть на меня пояс верности, я не против, если тебе станет спокойнее от этого. А ещё лучше — давай сбежим. Я серьёзно. Как закончишь свою академию, я украду тебя в лучших восточных традициях.       Уже не может сохранять серьёзное лицо и начинает посмеиваться. Хотя, наверное, ему должно быть не до смеха, учитывая, что его всё ещё крепко держат за ширинку. И Чонгуку хочется толкнуться провокационно, потому что желанный зад Чимина прямо тут, но вот так с ходу, едва они с байка слезли, Чимина зажимать кажется неправильным. Чонгук не хочет, чтобы Чимин подумал, будто он только для этого эту поездку и организовал.       — Пойдём гулять? — предлагает он, раз уж они притащились сюда в такую даль.       Чимин, выслушав всё, что Чонгук сказал, немного успокаивается, хотя до этого не сильно так напрягался на этот счёт. Просто решил сразу обрисовать Чонгуку картину того, что его ждёт, если вдруг что-то подобное случится.       — Обойдёшься со своим поясом верности. Всё на твоей совести и ответственности, — вроде бы и шутливо говорит Чимин, отвечая Чонгуку на его слова, но всё-таки правду. Даже смеётся. — Пошли, — соглашается на предложение Чонгука, решив больше не продолжать этот разговор. Чимин не такой ревнивый, каким может показаться Чонгуку. А его слова об измене — скорее лишь непроизвольное проявление его внутренних страхов, развившихся из-за негативного опыта в прошлом. Ему изменяли. И не просто один раз по пьяни, глупости или как там ещё любят оправдываться, а довольно продолжительное время и вполне осознанно. А потому Чимину не хочется вновь испытать эти чувства, решив наконец довериться кому-то. У всех свои шрамы. У кого-то они видимые снаружи, а у кого-то скрыты глубоко внутри.       — Пошли, — соглашается Чонгук, улыбаясь, как дурачок, и разворачивает Чимина на месте, оторвав его легко от пола и поставив лицом в нужном направлении. Шагает вот так неудобно, паровозиком, к дверям, раскачивая Чимина по дороге, пока не слышит ответный смех, от которого у него сразу в груди разливается тепло.       На улице, конечно, Чонгук дурачиться перестаёт, берёт Чимина за руку, переплетая сразу их пальцы, и ведёт его за собой к краю обрыва. Они идут вдоль него, и Чонгук продолжает улыбаться, беззаботно раскачивая их руки. Не говорит ничего даже, а только бесконечно Чимином любуется, забывая смотреть под ноги. Спотыкается пару раз, получает втык за это и уже сосредотачивается на маршруте.       — Держись за мою руку и шагай следом, — говорит Чонгук перед тем, как начать спуск. Он кажется несколько крутым, но на самом деле под цветущими травами скрыты пологие уступы, как естественные ступени, и наебнуться со скалы можно, только если ты очень пьяный и тебя шатает из стороны в сторону. Конечно, в первый раз первые секунд тридцать напряжение не отпускает, но потом, чувствуя твёрдую, не скользкую почву под ногами, расслабляешься.       Чонгук делает запланированную остановку, привалившись спиной к скале, предлагая Чимину последовать его примеру и насладиться потрясающим видом на океан с высоты птичьего полёта. Его руки он так и не выпустил и теперь мягко поглаживает большим пальцем по кисти.       — Иногда я просто сажусь здесь и сижу часами, — говорит Чонгук внезапно, рассматривая далёкий горизонт. — Компанию мне обычно составляют только чайки. Я рад, что в этот раз это ты, — поворачивает голову и смотрит на стоящего рядом Чимина. Тянется к нему и нежно целует в щёку. Они ещё не спустились к воде, но почему-то уже от кожи и волос Чимина пахнет океаном и солью. Чонгуку нравится.       Чимин не хочет портить такой момент, но…       — Могу покричать, как чайка, для поддержания атмосферы. — И тут же смеётся, не сдержавшись. Говорил ведь, что это заразно. Так теперь всегда будет? Надо с этим что-то делать.       Но издевается Чимин недолго.       — Мне нравится, — говорит, отсмеявшись. Глядит на океан, видя у берега не слишком сильные, но пенистые волны. Поднялся небольшой ветер. Он пока не доставляет дискомфорта и воздух холоднее не делает, но чем ближе они будут к воде, тем стремительнее это может измениться. — Тут очень красиво и так спокойно, — Чимин сам сжимает ладонь Чонгука крепче, продолжая смотреть куда-то вдаль. — Должны быть очень красивые закаты, жаль, сегодня пасмурно и мы этого не увидим, — раздосадованно вздыхает Чимин, но сильно не расстраивается. Ему хорошо здесь и без закатов, рядом с Чонгуком. Даже если это место внезапно настигнет шторм. Им есть, где укрыться и чем заняться. Друг другом, например.       — Я смотрел прогноз, завтра встретим рассвет, если не проспим, и, если хочешь, останемся до заката. А потом поедем домой, — предлагает Чонгук, а после без предупреждения кричит, изображая чайку. Старается не заржать, потому что Чимин охреневает от неожиданности, и кричит снова, всё убедительнее имитируя птичий голос: сразу видно, много часов провёл в обществе пернатых.       И резкий ахер Чимина сменяется удушливым приступом смеха. Он едва не виснет на Чонгуке, потому что ноги буквально не держат. Мог бы, упал бы на землю и катался по ней, продолжая задыхаться от смеха. Но вместо этого он только лупит орущего чайкой Чонгука то по сиське, то в живот, не в силах успокоиться. Уже почти плачет.       Смахивает капли из уголков глаз, воет, пытаясь заглушить приступ. Теребит Чонгука за руку.       — Дурак, — бросает напоследок Чимин, наконец сумев взять себя в руки. Периодически ещё прыскает смешком, но уже хотя бы не заводится по новой.       Отсмеявшись, они продолжают свой спуск, потому что уже хочется дойти до воды. Песок влажный, плотный из-за дождей, так что они не сильно проваливаются, пока идут по нему, и Чонгук настойчиво тянет Чимина к линии прибоя. Но в воду не заходит, чтобы не мочить обувь — просто тут гулять приятнее, чем там, дальше, утопая в песке и наступая на камни.       — Я осип, — признаётся Чонгук, прокашливается даже. — Чайкой быть тяжело, чайником — проще, — продолжает шутить, потому что не хочет, чтобы эта яркая улыбка сходила с лица Чимина даже на секунду. Хоть сейчас пасмурно и ветрено, когда Чонгук видит, как Чимин улыбается, внутри становится так тепло и хорошо.       — Даже не сомневаюсь, — снова смеётся Чимин. Он, кажется, за сегодня выполнил норму по подходам на пресс. И что-то ему подсказывает, что это не конец.       Чимин не может сдержать себя от порыва схватить Чонгука за футболку на животе под расстёгнутой курткой и дёрнуть на себя, чтобы в итоге привстать на носочки и Чонгука поцеловать. Так жадно, будто впервые. Но Чимина переполняют чувства, с которыми сложно справиться. А когда он дал им волю, они вовсе кажутся теперь бесконтрольными. Но Чимина ничего не смущает и больше не пугает. Он готов быть ведом своими чувствами и эмоциями.       Чимин перехватывает свободной рукой Чонгука за шею сзади, прижимаясь к нему ещё теснее, когда руки Чонгука так плотно обвивают его за талию, едва не отрывая Чимина от земли. Поцелуй выходит с каким-то особенным, морским привкусом, который Чимину запомнится надолго.       Всем известно, что погода на море меняется очень быстро, но Чонгук почему-то к такому раскладу был не готов. Усилившиеся порывы ветра его нисколько не смутили, не напрягли даже, потому что он был поглощён исключительно Чимином и их жадным поцелуем в борьбе за инициативу, а когда слышит раскат грома, то бежать уже поздно.       Как в каком-то фильме, их окатывает водой, как из гидранта-распылителя: стена дождя появляется из ниоткуда за секунду, а ведь Чонгук смотрел этот чёртов прогноз на автозаправке, и никто не обещал им тайфун! Чонгук едва успевает снять с себя кожаную куртку, чтобы накинуть её на голову Чимина и хотя бы частично его закрыть от ливня. Хочется разозлиться, на синоптиков как минимум и как максимум на эту дурацкую погоду, которая обломала им и поцелуй, и романтическую прогулку по пляжу. Но вместо этого Чонгук начинает смеяться, зачесав обеими руками мокрые волосы назад.       — Ну вот и искупались. Всё, как ты хотел, — сквозь смех говорит он. Даже не думает нестись обратно в дом — какой смысл? Они пока дойдут до тропинки вдоль скалы, уже промокнут до трусов. Так что проще расслабиться и получать удовольствие от этого природного душа, раз уж он застал их врасплох. Хотя с такими порывами ветра зонты, которые они в доме оставили, их бы не спасли всё равно.       Чимин такой исход предполагал, но всё же не рассчитывал, что это случится прямо сейчас. Думал, что дождь будет вечером, как обычно это бывает, ближе к ночи, чтобы завтра утром их встретило ясное небо и солнце. Но погода решила над ними поиздеваться.       — Это ты хотел купаться, — подхватывает смех Чонгука Чимин. — Доволен? — спрашивает Чимин из-под куртки Чонгука, но смысла в ней не видит, потому что спина и ноги у него всё равно мокнут. Джинсы уже прилипли к бёдрам и заднице намертво. — Очень освежает, — язвит беззлобно Чимин и всё-таки скидывает с головы куртку Чонгука. Тот выглядит ещё более сексуальным, когда весь мокрый, а впитавшие воду вещи так чётко очерчивают рельеф его тела. И им бы пойти в дом, чтобы как минимум не заболеть обоим, но Чимин, хоть и может быть душнилой, но точно не сейчас, когда его самого по сути этот ливень нисколько не волнует, снова тянется к Чонгуку, бросив куртку к ногам. Обхватывает уже обеими ладонями чужую мощную, такую приятно горячую в дождь шею и снова Чонгука целует. Вот прямо так, под потоком этого ливня, заливающего им лица, и раскаты грома, которые пронзают всё тело, будоража и без того разогнавшуюся по венам кровь.       И Чимин бы мог сказать, как в книжных романах, что его греет любовь, и где-то отчасти так и есть, но тем не менее он всё равно в какой-то момент начинает дрожать в руках Чонгука, хоть и оторваться от него невозможно, как и прерывать этот дурманящий поцелуй. Но порывы ветра не играют им на руку. Шторм ещё не разыгрался в полную силу, что радует, но дожидаться этого на открытом берегу не хочется. Чем сильнее будут ветер и дождь, тем сложнее им будет подняться обратно наверх.       — Я очень доволен, — бормочет Чонгук в губы Чимина, прижимая его к себе плотнее, не столько чтобы согреть, сколько из уже почти непреодолимого желания почувствовать его всего, всем телом, без преграды из одежды. Чимин ещё на заправке начал распалять в нём желание, в доме продолжил, а теперь явно решил добить бедного и безвольного Чонгука окончательно. Чонгук уже не может справиться с порывом схватить Чимина за задницу и облапать её всю, что он и делает. А потом и вовсе нагло забирается руками под пояс джинсов и под бельё, чтобы потрогать восхитительно упругую и ещё не успевшую стать холодной от влаги кожу.       — Давай вернёмся в дом? — спрашивает, предлагает и быстро Чимина целует, не давая им обоим увлечься. Вряд ли Чимин себе представлял их первый раз вот так, на песке, во время грозы, под дождём и молниями. Возможно, романтично, но стрёмно. А потом даже целоваться не смогут из-за соплей.       Чимин в ответ только кивает, соглашаясь. Сам нагибается и быстро хватает куртку Чонгука с песка. Надевать её уже никто не будет — бессмысленно. Они оба промокшие до нитки.       И путь обратно оказывается куда более тернистым, чем когда они спускались. Грунт уже мокрый, легко поскользнуться и сорваться, но Чонгук намеренно пустил Чимина первым, чтобы страховать его сзади, а потому не упускает возможности снова схватить его за задницу, якобы придерживая и подталкивая вперёд. Чимина это не смущает, если только совсем чуть-чуть отвлекает, но он даже не оборачивается на Чонгука, чтобы сверкнуть своим взглядом сирены. Дождь по сути заливает лицо, поэтому вряд ли бы у Чимина получилось произвести желаемый эффект.       Но, к счастью, они добираются наверх без происшествий и травм, что уже подвиг, учитывая ветер, который всё сильнее и сильнее, буквально подгоняет Чимина в спину. Чонгук его опережает и, подбежав, первым оказывается у двери, тут же её открывая и удерживая для Чимина, чтобы того ею не пришибло. Сам забегает следом и плотно закрывает дверь, для верности провернув несколько раз замок.       Чимин же, недолго думая, начинает сразу раздеваться. И нет, не для того, чтобы на Чонгука накинуться и начать трахаться с порога, а потому что в мокрых вещах уже просто невыносимо неприятно и пиздец как холодно. Первыми с ног летят грязные и промокшие кроссовки. Следом худи, который от влаги тяжелый и снимается с трудом, что Чимина злит и он аж рыкает, сдёргивая его силой. Мокрые волосы сперва топорщатся ёжиком, а потом прилипают обратно к лицу. Но на этом Чимин не останавливается, а снимает и футболку. Дальше должны идти джинсы, но в какой-то момент он ловит на себе взгляд Чонгука и невольно тормозит, только успев схватиться за пуговицу на поясе.       Чимин весь дрожит, кожа гусиная. Губы уже далеко не сочно розовые, а слегка синеватые, по которым продолжает стекать каплями вода с волос.       — Я бы мог предложить согреть тебя теплом своего тела, но лучше в душ, — сипит Чонгук, но вовсе не из-за холода или быстрых перемещений. Он Чимина голым видел только раз, а потому даже тактично глаза отвести не может, жадно облизывая каждый пленяющий изгиб желанного тела тёмным взглядом. В полумраке, потому что они не включили свет в прихожей, глаза Чонгука кажутся непроглядно чёрными, как у демона.       Но Чонгук ещё чудом удерживает своих демонов на коротком поводке и первым проходит к двери в ванную, чтобы включить газовый бойлер. И пока тот раскочегаривается, Чонгук сам быстро избавляется от тяжёлой и мокрой одежды, скидывая её на пол в углу. Посушат, когда он разожжёт камин, потому что на улице солнца нет, только шквалистый ветрище и ливень — туда даже возвращаться не хочется. А в доме неожиданно тихо, тепло и уютно. Хотя, наверное, это ощущение дают не четыре стены и крыша над головой, а Чимин.       Чимин Чонгука полностью обнажённым тоже ещё не видел: в прошлый раз тот только штаны приспустил, когда Чимин забрался в них рукой. И как Чонгук и говорил, на ногах у него целая коллекция шрамов от собачьих клыков, потому что потрепали его тогда за ноги и руку знатно. Но бить татухи на ногах Чонгук не стал: это правую руку сложно скрывать постоянно, а какие-нибудь летние шорты у него в гардеробе не водятся даже. В жаркую погоду он надевает лёгкие и свободные хлопковые бриджи. А плавательные шорты даже не помнит, где у него вообще лежат, как и не может сказать, когда последний раз ходил в бассейн или плавал в море.       Стянув с себя с трудом наконец мокрые джинсы, Чимин знатно так подвисает на обнажённом Чонгуке. И вроде надо что-то сказать или хотя бы снять с себя оставшиеся боксеры, но Чимин просто стоит и таращится. Губы дрожат, но мурашки по коже сходят уже не из-за холода, а из-за осознания, что в душ они пойдут вместе. И нет, Чимину не становится вдруг ссыкотно, и желания внезапно слиться не появляется. Скорее, наоборот, хочется зажать Чонгука прямо у стены, а потом уволочь в душ, как паук свою добычу в нору, чтобы в итоге безжалостно сожрать. И Чимин готов к этому: сожрать Чонгука, всего целиком.       Но Чимин всё-таки приходит в себя, хоть это и сложно назвать трезвым состоянием. Кажется, у него уже начинает вставать, несмотря на холод. Яички поджались. И почему-то сейчас Чимин глупо смущается раздеваться полностью. Когда он начал это делать с порога, вообще не задумался о том, что будет дальше. Пытался лишь как можно скорее устранить страшный дискомфорт. Но теперь только хлопает ресницами, глядя на полностью обнажённого Чонгука, и по-прежнему дрожит. Так, ладно. Это же просто душ. Чтобы элементарно согреться. Ничего такого… Ага. Вообще ничего, учитывая, что у Чимина начинается обильное слюноотделение при виде голого Чонгука.       — Боюсь, душ меня всё-таки не согреет, — ляпает Чимин, будто уже не контролируя свой язык, а по правде мозги. Но это ещё ничего, мог ведь брякнуть и чего похуже.       Чонгук на Чимина оборачивается, глядит как-то удивлённо, будто не понял, что тот сказал ему, хотя понял прекрасно с первого раза. Он не из тех тугодумов-мужиков, которые намёки в упор не понимают. Скорее Чонгук удивлён тем, что Чимин ему сказал о своём желании так открыто, а не просто молча в душе прижался и полез целоваться. Или облапал бы всего под предлогом помочь помыться. Что Чонгук сам и собирался сделать, к слову.       Чонгук разворачивается к Чимину всем телом, нисколько не смущаясь своей наготы, потому что обычно прикрывают пах, но Чимин там в прошлый раз уже разглядел всё, что ему было интересно, а ничего нового у Чонгука не отросло и не отвалилось. И когда Чонгуку удаётся перехватить взгляд Чимина, успевший мельком скользнуть вновь по его телу, он делает ему шаг навстречу. Потом ещё один. И последний, вставая вплотную. Смотрит Чимину в глаза, а потом без предупреждения опускается перед ним на одно колено. И пока Чимин не понимает, что происходит, уже хватается за его боксеры и тянет их вниз по ногам, к которым Чонгук по очереди припадает губами. Ведёт ими по влажной, покрытой мурашками коже, щекоча своим горячим дыханием, целует хаотично, куда придётся, и намеренно или нет обходит пах. То ли чтобы Чимина не смущать ещё больше, пока тот переставляет ноги, давая Чонгуку избавиться себя от остатков одежды; то ли снова дразнится, что он делать обожает. Особенно когда понял, что Чимин не обижается, а, наоборот, охотно ему подыгрывает. Этакий детсадовский флирт на грани эпик фейла.       И да, у Чимина предательски, но вполне ожидаемо встаёт. Конечно, пока ещё не так, чтобы случайно упереться Чонгуку в лицо или ещё куда-то, когда тот будет возвращаться в прежнее положение, чтобы подняться; но достаточно, чтобы понять, что к чему. Но тормозить себя и свою фантазию сложно, а по факту почти что насилие над собой, когда Чонгук перед ним буквально на коленях, целует и гладит его ноги. И Чимин чувствует себя едва ли не девственником, но по сути с ним так нежно ещё никто не обходился. В иной ситуации, с другими, теми, кто был у Чимина до, его бы уже взяли нахрапом, как только он начал раздеваться, интерпретировав это по-своему: как прямое предложение и открытое приглашение. И в принципе для Чимина это не стало бы большой проблемой, если бы Чонгук так и сделал, потому что Чимину казалось, что это вроде как нормально. Обычная реакция. Но Чонгук и правда рвёт все шаблоны.       Чимин только шумно вдыхает, задержав дыхание, потому что с каждым касанием чужих губ к его коже у него будто проходят микроразряды тока по всему телу. Он сжимает ладони в кулаки, чтобы нечаянно не вцепиться в Чонгука: это может быть воспринято им неправильно, будто Чимин побуждает его к каким-то иным, более решительным действиям, склоняя к оральному сексу. Но Чимин не склоняет, даже мысли нет. Скорее он думает о том, как сам опустится перед Чонгуком на колени при первой же возможности.       Услышав этот вздох, Чонгук тут же вскидывает глаза на Чимина, пытаясь по его лицу понять, может он продолжить или нет. Если бы у него был хоть какой-то опыт с другими парнями, возможно, ему было бы проще интерпретировать чужие реакции, а пока приходится вслепую пробираться по минному полю, молясь, чтобы случайно не рвануло из-за следующего шага.       И раз Чонгук уже всё равно практически у ног Чимина, грех своим положением не воспользоваться. Проведя широко раскрытыми горячими ладонями вверх по чужим бёдрам, Чонгук крепко сжимает их в районе тазовых костей, чтобы Чимин не отстранился раньше времени, и уже целует его в тонкую кожу у линии паха, неминуемо приближаясь к своей цели — ожившему от всех его манипуляций члену. Но Чонгук только поддевает его своим носом, потому что хочет сначала поцеловать яички. Обхватывает их губами плотнее, собирая складку кожицы, которую лижет, а потом уже широкими мазками языка проходится по мошонке, глухо посмеиваясь от того, как от приливающей крови член Чимина дёргается, пока не встаёт уже вертикально. А Чонгук к нему даже не притронулся. Подышал только жарко, увлечённый своими ласками. Если честно, он даже не думал, что будет это делать — это желание возникло просто спонтанно, когда он встал перед Чимином на колени и его член оказался прямо у лица, так что невозможно было уже его прогнорировать, как и воспротивиться своему желанию изучить его губами.       Что Чонгук и делает, поймав головку в рот и сразу вобрав её глубже, даже не помогая себе руками, потому что они настойчиво блуждают по роскошным ногам Чимина, его твёрдым бокам и подтянутому животу, каждый раз неизбежно переходя к заднице, на которую у Чонгука фетиш. И он этого даже не скрывает, потому что при каждом удобном и неудобном случае на задницу Чимина беззастенчиво пялится, откровенно залипая. Представляя себе много чего эротического или вообще ни о чём не думая, а просто получая эстетическое наслаждение. Но всё это не сравнится, конечно, с тем, как восхитительно круглые половинки ягодиц ложатся в его большие ладони и ощущаются в них, когда Чонгук совсем не нежно стискивает их в своих сильных пальцах.       И вот всего этого Чимин совершенно точно не ждал, а потому успевает только ахнуть и всё-таки вцепляется руками в плечи Чонгука, чтобы не рухнуть от того, как внезапно начинают подкашиваться ноги.       — Чёрт… — глухо роняет Чимин, но смотрит вниз, на Чонгука, жадно впитывая этот образ. Чонгук ещё ничего не делает, а Чимину хочется уже кончить и кончиться как человек в целом.       Чимин много раз слышал, что качество секса и его итог не всегда зависят от наличия нехуйственного опыта за плечами, а чаще всего играет роль именно то, с кем конкретно он случается и какие чувства при этом испытывают партнёры. И вот сейчас, казалось бы, ничего такого сверхнеобычного не происходит. Просто минет, и то, пока такой невинный, будто только прелюдия к нему, но у Чимина уже картинка перед глазами теряет чёткость. Хочется рефлекторно толкнуться глубже, чтобы утолить эту растущую потребность ощутить жар, тесноту и влажность чужого рта. Но Чимин не делает ровным счётом ничего, словно оцепенев в моменте. Только тяжело и как-то прерывисто дышит, сосредоточенный весь у себя ниже пояса, чтобы действительно внезапно не кончить раньше времени или, того хуже, случайно Чонгуку прямо в рот. Он не уверен, что Чонгук к этому готов, как не уверен и в том, что сам физически выстоит до конца, если вдруг Чонгук собирается до него идти и продолжать эту сладкую пытку. Чимин точно завалится от перенапряжения.       Хоть Чонгук это всё затеял, спонтанно, как и всегда, импровизируя по ходу дела, что обычно удаётся ему легко и играючи, он пока сам не понимает, хочет он Чимина лишь возбудить или всё-таки довести до разрядки. И думать очень сложно, потому что, хоть Чонгук этого ни разу не делал, ему неожиданно — и даже за это не стыдно — нравится сосать и ласкать чужой член. Потому что это член Чимина, а Чонгук любит каждую часть его тела без исключения. Задницу особенно. Но, кажется, член теперь может с ней поспорить за первенство.       И всё-таки Чонгук отстраняется. Вовсе не потому, что боится, что Чимин кончит. Боится, что тот простудится, если и дальше будет стоять босой, голый и мокрый на холодном кафельном полу, который ни хрена не отапливается. В душевой уже нагрелась не только вода, но и пол, и надо поскорее Чимина туда отнести.       Чонгук резко встаёт и снова наклоняется, чтобы дотянуться до бёдер Чимина, подкинуть его вверх, как рабочий снаряд, и перехватить под задницу. Улыбается, потому что у Чимина словно рефлекторно ноги тут же обвиваются вокруг его талии, и Чонгуку нисколько не стыдно за то, что его член, такой же наглый, как и он сам, тычется теперь Чимину в промежность. Чимин может счесть это за комплимент: у Чонгука на него встал даже без малейшей стимуляции.       Но Чимин сейчас, кажется, вообще ни о чём не думает. Голова поразительно пустая, зато всё тело в напряжении. Холода Чимин уже на самом деле не ощущает, потому что его мозг сконцентрирован совершенно на других ощущениях. Как и горячая кровь, которая пульсирует в паху.       Он не целует Чонгука, хоть и хочется, чтобы не отвлекать его и не закрывать видимость того, куда они идут. Убиться вместе на пороге душевой нет желания. Они ещё не кончили. А после и умереть не страшно, зато счастливыми.       Чонгук заходит в душевую, переступив через бортик, и аккуратно ставит Чимина на ноги ближе к воде. Проверяет, насколько та горячая, и докручивает вентиль с холодной. У газового бойлера есть один существенный недостаток: он медленно накаляется, зато потом едва не кипяток выпускает.       И как только с регулировкой воды закончено, Чонгук тут же снова к Чимину прижимается, одновременно притянув его к себе и властно вжав в своё тело.       — Ещё не согрелся? — жарко шепчет ему в губы, но не целует. Хитро щурится. Опять дразнится.       — Не-а, — отрицательно мотает головой Чимин, а после хватает Чонгука за шею и целует сам. У Чимина начинает лопаться терпение, и все эти игры и дразнения уже не забавляют в той степени, как раньше. Он Чонгука уже правда сожрать готов, а потому противоречиво разрывает поцелуй первым, но лишь для того, чтобы толкнуть Чонгука к стенке.       Они неизбежно по очереди мокнут под потоком воды, но у стенки струи никому из них не мешают, а душевая уже давно прогрелась, что вне потока им не холодно. Чимин впечатывает Чонгука в твёрдую поверхность, прислонясь следом к его крепкой груди. Но не целует, а лишь бросает в самые губы:       — Теперь моя очередь. — И едва закончив фразу, скользит губами по шее Чонгука, собирая влагу языком. Но не это является целью Чимина, поэтому надолго он не задерживается ни на шее, ни на мощных грудных мышцах, успев только кончиком языка быстро подцепить чужой твёрдый сосок.       Чимин на колени не встаёт, но оседает перед Чонгуком на корточки. Потом сменит положение, если ноги устанут. И разрешения у Чонгука Чимин не спрашивает, может ли он поцеловать его ниже пояса, а сразу припадает губами к ярко выраженным косым мышцам живота, которые вообще укусил бы, но ограничивается только поцелуями. Перехватывает член Чонгука пальцами правой руки, чуть сдавливая у основания и ведя сжатым кулаком вверх, к головке, чтобы после прочертить тот же путь уже языком. И когда останавливается у головки, сместив пальцы снова вниз, вскидывает взгляд на Чонгука. Хочется видеть его лицо в тот момент, когда Чимин аккуратно пропускает головку между губ и всасывает, вбирая член в рот медленно, пока только до середины.       И Чонгук смотрит. Неотрывно. Жадно. Но ровно до того момента, как Чимин заглатывает глубже, потому что свою реакцию проконтролировать Чонгук уже не может: он громко стонет, даже не пытаясь заглушить рвущиеся из него звуки удовольствия, и запрокидывает голову назад, упираясь затылком в стекло. Кладёт руку Чимину на голову, путаясь пальцами в мокрых волосах, которые чуть сжимает, пытаясь помассировать у корней, но сбиваясь из-за движений чужого языка вокруг чувствительной головки.       Чимин точно знает, что делает. Это, вообще-то, не первый в жизни Чонгука минет. Но у Чонгука такое странное состояние, словно все эти ощущения и переживания он испытывает впервые. Может, потому, что ему никогда не отсасывали те, кто ему нравится. Как раз обычно это делали те, кто ему не нравился, чтобы механически вызвать эрекцию и потрахаться. Чонгук не может сказать, был это трах из жалости или способ наказать самого себя — вспоминать об этом сомнительном опыте лишний раз не хочется.       Сейчас Чонгук ни о чём не думает, даже о том, хочет Чимин заставить его кончить или нет: Чонгук просто плывёт по течению, пытаясь удержаться на ногах, которые впервые готовы вот-вот изменить ему и подломиться от охватившей всё его естество предательской слабости. Он чувствует, как тело горит, будто по венам течёт не кровь, а магма. И уже вторая рука оказывается у Чимина на голове. И Чонгук всё-таки толкается навстречу, очень мелко, словно конвульсивно, всего один раз, потому что сразу же тормозит себя. Еле-еле собирается с мыслями и хрипит:       — Я кончу.       Звучит как угроза. Ну или констатация факта. Что с ним делать, решать Чимину. И тот лишь хмыкает и выпускает член ненадолго, чтобы ответить на это громкое заявление:       — Думал, я оставлю тебе возможность не сделать этого? — даже как-то с насмешкой, потому что угроза эта и правда звучит смешно. Тоже мне — напугал ёжика голой сракой.       И Чимин сразу же вбирает член Чонгука в рот обратно. Его не смущают чужие руки на своей голове, как и то, что те могут дёрнуть Чимина вместе с толчком навстречу. Чимин и без подсказок хорошо справляется, буквально заглатывая член на всю длину. Он расслабляет максимально горло, отчего не следует рвотного позыва, а пальцами соскальзывает к яичкам, которые тут же нежно перебирает, слабо двигая при этом головой. Но чтобы довести Чонгука до нужной им обоим разрядки, Чимин возвращает всё своё внимание головке, которую в последний раз сдавливает горлом, сглатывая слюну. Сосредоточивается и даже прикрывает глаза, словно пытается высосать из Чонгука всю душу. И когда тот весь напрягается, сильнее впиваясь беспокойными пальцами в волосы Чимина на затылке, это служит Чимину сигналом о том, что Чонгук близко, отчего Чимин обхватывает ствол пальцами и скользит ими вслед за губами и языком. И правда выдавливает из Чонгука все соки, довольствуясь хриплыми стонами где-то сверху и конвульсивными вздрагиваниями мышц.       Чимин успевает в последний момент сжать горло, чтобы случайно не подавиться, когда Чонгук бурно кончает, спуская ему в рот. И никого из них этот момент не смущает. У Чимина всё по плану, он этого и хотел, а потому едва не урчит, довольный, когда Чонгук так глухо и будто задушенно стонет, весь содрогаясь. В какой-то момент даже ахает громко, когда Чимин снова задевает языком чувствительную уздечку перед тем, как выпустить его член изо рта. И, будто играючись, Чимин напоследок чмокает Чонгука прямо в головку. Но больше не издевается и не терзает её, потому что Чимин не приверженец этих игр с острыми и граничащими с болью ощущениями.       Медленно поднимается на ноги, ощущая слабый дискомфорт в мышцах, которые успели затечь, но не настолько, чтобы было уж совсем неприятно. Чонгук в себя приходит медленно, но верно, поэтому уже ловит Чимина своими загребущими руками и прижимает к себе с такой силой, что Чимин едва не теряет равновесие. Но упасть ему попросту не дадут.       Чонгук Чимина целует, ещё не отдышавшись, но привкус собственной спермы на чужих губах его не только не отвращает, а лишь сильнее заводит. Он не знает, позволит ли ему Чимин когда-нибудь сделать римминг, но Чонгук попытается до своей любимой задницы дорваться в любом случае. По жизни он тот ещё порядочный задрот и чистоплюй, который вечно гоняет неряшливую сестру, сеющую хаос повсюду, но Чимин нравится Чонгуку настолько, что он бы ему даже грязные носки, разбросанные по всему дому, простил, не обратив внимания. Чем меньше одежды на Чимине, тем лучше.       — Как ты хочешь? — шепчет Чонгук, продолжая касаться зацелованных губ Чимина своими. — Я сделаю, как ты хочешь. Рукой, ртом, только скажи.       Он просовывает руку между их телами, чтобы обхватить крепко стоящий член Чимина, который всё это время так настойчиво тыкался в Чонгука. Ему хочется что-то сделать, но он не знает что, поэтому согласен выполнить любое действие, какое Чимин пожелает. Ничего, Чонгук правда быстро учится. Ещё месяц, и он уже станет профи в доставлении Чимину всевозможного рода удовольствия.       Но Чимина нисколько не смущает тот факт, что желаемой разрядки он сам всё ещё не получил. Потому что хочется ему другого. А потому он озвучивает это без стеснения. Чонгук спросил, Чимин честно ему отвечает:       — Членом, — выдыхает Чимин Чонгуку в губы. — Хочу твой член в себе, — ещё более откровенно заявляет. Чонгук может, конечно, довести Чимина сейчас и рукой, и ртом, чем сам захочет — Чимин готов кончить для Чонгука и несколько раз. Но это не меняет и не отменяет того, что Чимин по-прежнему хочет Чонгука по-настоящему, полноценно. Может, не прямо здесь, в душе, потому что неудобно и от пара становится уже даже душно.       В момент, когда слышит ответ Чимина, Чонгук понимает, что у него какие-то трудности с когнитивными способностями. Хорошо, что Чимин после уточняет, какую именно роль должен сыграть его член, и плавающий на волнах послеоргазменной эйфории мозг Чонгука выносит окончательно.       — Сейчас? — хрипит он, судорожно пытаясь думать, анализировать, планировать, что вгоняет его в ещё больший ступор, потому что он не может представить, как ему желание Чимина осуществить сиюсекундно. Чонгук, может, и сможет себя быстро простимулировать, чтобы член снова встал, но пихать его в Чимина без подготовки — совершенно и однозначно неприемлемый вариант.       И в следующий момент Чонгук себя чувствует полным идиотом. Каким-то наивным дурачком, который к своим двадцати семи даже не может спрогнозировать вполне очевидный вариант развития событий и подготовиться к нему. Когда Чонгук думал, чем они с Чимином в эти выходные займутся, он рассчитывал только на петтинг, ну максимум минет. У него мелькнула шальная мысль всё-таки взять смазку и резинки, но он посчитал, что если Чимин их случайно найдёт в его вещах, решит, что Чонгук как раз из тех, кого в отношениях волнует единственная плоскость — постели. И как только Чонгук получит желаемое, сразу свалит в закат, как порядочный кобель.       — Ну можем и в следующей жизни, — не удерживается от шутки Чимин, неуместно веселясь и смеясь после. Чонгук такой забавный в своей реакции. Но чтобы того окончательно не закоротило, Чимин кладёт свою ладонь поверх пальцев Чонгука на своём члене и двигает ими активнее. Дышит чаще и глубже, потому что приятно, а тело давно просит разрядки. — Я хочу тебя, — глухо выдыхает. — Полностью, — мажет по подбородку Чонгука губами, не целуя, потому что не договорил. — Хочу стать твоим всецело, — ещё один короткий поцелуй в шею. — Если ты готов принять меня вот так, — договаривает и утыкается лбом Чонгуку в ключицу, подрагивая от усиливающегося напряжения внизу живота. На самом деле Чимину много не надо, чтобы кончить. Он слишком возбуждён, что даже удивительно, как не сорвался сразу, едва только Чонгук обхватил его член.       Чонгук в порыве Чимина тут же хватает свободной рукой сзади за шею, сжимает крепко пальцами у основания, словно удерживая, хотя на самом деле вот-вот отлетит тут первым он сам. Он никогда не думал, что пара слов может возыметь на него такой эффект, будто он закинулся сверхдозой наркоты: эйфорическая лёгкость стирает остатки самоконтроля, и Чонгуку хочется Чимина уже не просто трахнуть, а буквально сожрать. Он уже не сдерживается, когда впивается и губами, и зубами в изгиб его шеи, чувствуя, как содрогается в его хватке чужое тело на нарастающей волне оргазма. И Чонгук выдавливает Чимина до последней капли, пока тот не начинает скулить над его ухом от сверхчувствительности, но даже тогда Чонгуку приходится приложить неимоверные моральные усилия, чтобы выпустить хотя бы член Чимина. Сделав это, он сразу же властно обнимает его рукой поперёк поясницы, рывком привлекая к себе. Всё ещё не может оторваться от шеи — истерзанная кожа горит и пульсирует под его губами, но Чонгук уже не мучает её, а лишь лижет и целует, испытывая какое-то почти садисткое удовольствие от того, как Чимин мелко вздрагивает от малейшего его прикосновения. Боже, такой чувствительный, что, будь Чимин девушкой, Чонгук бы уже давно развернул его к себе спиной и взял прямо стоя, не став даже выходить из душевой. Но ни одну девушку Чонгук не хотел так сильно, как Чимина, уже почти до трясучки.       — Ты точно готов стать моим? — жарко шепчет Чимину на ухо, переключаясь с его шеи на нежную мочку, которую вбирает в рот: у него-то он может быть занят, потому что ответ Чонгук ждёт от Чимина. Если тот в состоянии сейчас его дать. Он всё ещё дрожит, а Чонгук и не думает его отпускать.       И Чимину действительно сложно не то что преобразовать свои мысли в слова, а потом и собрать в предложение, но и думать в целом. Но всё-таки приходится взять своё тело, а особенно язык, под контроль и, тяжело и глубоко вдохнув, попытаться Чонгуку ответить. Чимин мог бы просто коротко бросить «да», потому что согласен ведь. Но он будет не он, если не подкольнёт Чонгука даже сейчас, даже в такой ситуации.       — Ты правда об этом спрашиваешь? — немного запыхавшись. — После того, как я только что кончил в твой кулак, и всего, что сказал до этого? — глухо и как-то задушенно смеётся Чимин. Отклоняется немного головой назад, чтобы взглянуть Чонгуку в глаза. — Я правда не встречал ещё таких, как ты, — и это Чимин говорит уже без какой-либо насмешки или шутки, но с мягкой улыбкой, потому что его всего разрывает изнутри от эмоций, даже если с виду это не совсем заметно.       Чимин касается щеки Чонгука ладонью, гладит большим пальцем скулу, ведёт подушечкой по брови, возвращается вниз, к губам. Проводит по контуру, гладит пирсинг, залипнув на своих же действиях, а после снова поднимает взгляд и глядит прямо в чёрные провалы чужих глаз.       — Твой вопрос звучит так, словно ты меня пытаешься запугать. — Снова хмыкает смешком, но после добавляет: — Но даже если и так, я всё равно не боюсь. Я уже вляпался, — внезапно признаётся. — И выбираться не хочу. Поэтому да, Чонгук, я готов стать твоим, — договаривает абсолютно серьёзно, хотя взгляд у Чимина буквально пожирающий. И следом, не дожидаясь никакого ответа или реакции от Чонгука, Чимин снова льнёт к нему ближе, к самому уху, чтобы, продолжая удерживать лицо Чонгука одной ладонью, шепнуть ему: — И если ты не возьмёшь меня, я сам сяду на твой член. Выбора у тебя немного, — угрожает Чимин, обдавая ушную раковину горячим дыханием, а после игриво прикусывает за мочку, зацепив металлические серёжки в ней.       Чимин прекрасно отдаёт себе отчёт в том, какой эффект могут возыметь его слова и какие последствия его могут ждать. И он готов ко всему.       — Я совершенно не против, чтобы ты сел на мой член… после того, как я возьму тебя, — бормочет Чонгук, но ответа не ждёт. — Не забудь, на чём мы остановились, а сейчас давай выбираться, — выключает воду. Они и так уже, наверное, половину бака слили, придётся опять включать насос в скважине, но со всем этим Чонгук позже разберётся. Пока его волнуют только Чимин и его голый зад, который он успевает облапать перед тем, как Чимин первым выходит из душевой.       Чимин хватает сразу два полотенца, одно из которых отдаёт Чонгуку. Он, конечно, весь такой закалённый и горячий, но Чимин не сможет смотреть на то, как Чонгук будет рассекать голым и мокрым по дому, который даже не отапливается: они не успели ещё разжечь камин. Поэтому, вытерев себя и накинув полотенце на оба плеча, Чимин помогает вытереться Чонгуку, найдя повод лишний раз того полапать. Промакивает его волосы, сжав оба конца полотенца и дёрнув за них на себя, чтобы нагло украсть поцелуй. Но задерживать и углублять его Чимин не собирается, иначе из ванной они уже не выберутся. А им всё равно придётся, потому что, чтобы продолжить и осуществить свои же угрозы, Чимину нужна смазка как минимум, а ещё резинки, которые у него в сумке.       Когда они выходят, Чимин, укутанный во влажное полотенце, идёт сразу к своим вещам, а Чонгук по-прежнему полностью голый, только с полотенцем на плече, направляется к камину, чтобы позаботиться о тепле в доме и их с Чимином комфортном дальнейшем нахождении в нём. Пока они довольствуются тем, что играют в переглядки, многозначительно улыбаясь и поигрывая бровями. Запал у них однозначно не прошёл, наоборот, они только сильнее распаляют огонь друг в друге этим коротким вынужденным воздержанием.       Чимин подхватывает свою сумку, но не лезет в неё, чтобы достать всё нужное им, а просто кидает её к дивану со стороны сиденья, на углу которого лежит с виду тёплый, мягкий и вроде бы чистый плед, и Чимин тут же в него кутается вместо влажного полотенца, от которого мурашки на теле не сходят. Боже. Это ощущается так блаженно. Сухое тепло.       Чимин выглядит, как гусеница, в этом пледе, зато зубы не стучат и губы не синие — на остальное плевать. Он хранит тепло, в которое собирается позже заманить и Чонгука, когда тот закончит с камином. Падает на диван и безбожно залипает на то, как Чонгук, притащив от окна связку дров, закидывает ту в камин и пытается её поджечь, облив древесину жидкостью для розжига. Хорошо, что часть дров хранится в доме, отчего бруски сухие, не промокшие от ливня. Потому что в противном случае разжигали бы они их очень долго. Проще было бы сломать деревянный стул к херам и поджечь его. Поленья быстро вспыхивают, окрашивая комнату в приятные оранжевые оттенки.       Чимин довольно и радостно почти вскрикивает, нахваливая Чонгука, а потом всё-таки с дивана встаёт, не выдержав, чтобы к Чонгуку подойти сзади и обхватить его со спины руками, когда тот встаёт обратно на ноги. Укутывает Чонгука в плед и свои объятия. У камина намного теплее, жар от огня пока ещё не такой сильный, потому что дрова не разгорелись нормально, но всё-таки ощутимый. И нужды в том, чтобы согреть Чонгука, нет, но Чимин это делает больше для того, чтобы просто Чонгука обнять, прилипнуть к его обнажённому телу своим, снова ощутить этот безумно приятный контакт, в котором Чимин буквально нуждается. Физически он ещё не возбуждён, но это может измениться в мгновение ока. Хотя даже просто так стоять с Чонгуком, ничего не делая, только глядя на красиво играющее пламя в камине, очень приятно и комфортно.       — Ты, оказывается, всё умеешь, — шутливо говорит Чимин, будто сомневался в этом. — С тобой не страшно застрять на необитаемом острове, — трётся щекой о плечо Чонгука, ластясь. Мог бы и членом сзади притереться, но это будет воспринято немного не так, а он уже сказал Чонгуку, в какой позиции видит их обоих в сексе, и вводить Чонгука в заблуждение или вообще пугать членом у задницы не хочет.       — Делать так, чтобы всё полыхало? Это я могу, умею, практикую, — шутит Чонгук в ответ, имея в виду, конечно, свою сверхспособность доводить людей до белого каления. Хотя в свете последних событий это звучит двусмысленно: полыхать-то может и в другом месте.       Чонгук накрывает руки Чимина своими, позволяя себе чуть откинуться назад, перенеся небольшую часть веса на Чимина: ему очень странно, волнительно, но безусловно приятно ощущать опору в другом человеке. Во всех смыслах. Чонгук правда привык быть один, и до встречи с Чимином ему казалось, что его всё устраивает.       — Чем не необитаемый остров и хибара на нём? — спрашивает, не дожидаясь ответа на первый риторический вопрос, и поворачивает голову, уже так привычно потираясь своим большим и наглым носом о щёку Чимина. — Здесь только мы с тобой, — шепчет уже на ухо, целует в мочку, а после под ней, зная, какая там кожа чувствительная. — Можем застрять, насколько ты хочешь, потому что я уже точно безвозвратно застрял в тебе, Чимин, — целует его в шею, куда дотягивается из такого положения, мажет губами по линии челюсти, подбираясь к губам, и когда Чимин поворачивает к нему голову, Чонгук целует его, одновременно разворачиваясь в его руках, чтобы встать лицом. И руки Чонгука так правильно и нужно ложатся горячей тяжестью на талию Чимина, сжимая ощутимо. Чонгуку достаточно сделать всего полшага, чтобы прижаться к Чимину всем телом, но он этого не делает. Целует его не так, будто окончательно с цепи сорвался, а даже куда более трепетно и неспешно, чем вышло у них в самый первый раз у него дома.       Чимин на поцелуй отвечает, не разжимая рук вокруг Чонгука, сжимая в обеих ладонях края пледа. Будто всё ещё переживает за сохранность их тепла. Но по большому счёту в этом уже нет большой необходимости: им тепло от тел друг друга, у камина не так холодно, как в доме было изначально, да и мысли уже заняты совсем другим. А потому, когда у Чимина появляется острая потребность в том, чтобы пройтись ладонями по горячей коже Чонгука на спине и не только, он разжимает пальцы и выпускает плед, который тут же скатывается по его плечам вниз, опадая у ног. И Чимин не чувствует сильного перепада температуры, вообще почти на это не обращает внимания, потому что поглощён процессом, углубляющимся так осторожно и медленно поцелуем. Чимину не хочется сбивать этот момент, проявляя какую-то несдержанность, даже если Чонгук и сводит его буквально с ума и тем, какой нежный, и тем, какой сексуальный и желанный.       Но ладони Чимина волей-неволей сжимаются на спине Чонгука, плавно скользят ниже, к запредельно-узкой талии и пояснице, но дальше не спускаются, чтобы сжать обе упругие половинки задницы и собственнически дёрнуть Чонгука на себя, потому что Чимину это необходимо — вот такой тесный контакт. Он позволяет Чонгуку целовать себя так, как тому хочется, наслаждаясь нежностью момента не меньше самого Чонгука. Не форсирует события, завалив Чонгука на диван или на пол, оседлав и предложив себя уже наконец трахнуть.       Чимин все свои желания Чонгуку озвучил, но это всё ещё не значит, что они должны воплотиться в жизнь прямо сейчас, сегодня, в этот их уикенд. У Чонгука в голове тоже никакого плана нет: он просто упивается моментом и Чимином, едва ли отдавая себе отчёт в своих действиях. Но всё же одно острое желание у него возникает, и он осуществляет его сразу, не колеблясь. Снова подхватывает Чимина на руки и проносит несколько метров до дивана. Садится сам, развернувшись, а Чимин неизбежно оказывается сверху. Вот теперь всё идеально. Но в голове тут же вспыхивает провокационная фраза Чимина, когда тот угрожал Чонгуку тем, что объездит его, как строптивого жеребца, и руки сами собой сильнее сжимаются на чужих упругих бёдрах. Чонгук судорожно пытается думать о чём-то другом, но получается только об этом. И за стояк свой ему не стыдно, но ведь теперь надо с ним что-то делать, а это как будто всё портит.       Он отстраняется первым. Запрокидывает голову назад, кладя затылок на спинку дивана, и разглядывает Чимина из-под опустившихся ресниц. Облизывается, пробуя чуть снизить пульсацию в зацелованных губах, и снова невольно улыбается.       — У тебя в сумке же не только чупа-чупсы? — урчит, бесстыже поигрывая бровями. Смещает ладони с бёдер на ягодицы Чимина и начинает мягко, ласково их массировать, больше поглаживая, чем пробуя сжать посильнее.       Чимин довольно и как-то хитро хмыкает. Но прежде, чем ответить, склоняется к Чонгуку и сперва нежно целует того в шею, так удачно ему открытую. Поцелуй кажется невинным, почти невесомым. Чимин глубоко вдыхает чужой запах распаренной кожи, не перебитый никакими отдушками гелей для душа, а после горячо выдыхает. Не отстраняется, а приоткрывает рот, чтобы после им буквально присосаться к шее Чонгука, действуя уже не так невинно. Пускает в ход зубы, словно вампир, и прикусывает складку кожи, упиваясь её вкусом буквально. Смахивает на извращенца, но ему всё равно, пока не слышит от Чонгука ни единого звука протеста. Наоборот, тот хрипло мычит и жёстче впивается пальцами в бёдра Чимина, соскальзывая ладонями выше, к талии, но задерживается на полпути, вцепившись в подвздошные кости.       — Что конкретно тебя интересует в моей сумке? — интимно понизив голос, спрашивает Чимин на самое ухо, выпустив смачно обмусоленную складку кожи, которая успела покраснеть. Чимин не против, если там останется след на подольше. — Смазка? — задаёт уточняющий вопрос. — Резинки? — ещё один, не отстраняясь от чужого уха. — Анальная пробка? — И вот здесь закусывает губу, чтобы не заржать, потому что он шутит, ясное дело, но ему интересно, как на это отреагирует Чонгук. Понятно, что напугать Чимин Чонгука не пытается. Просто забавляется. Пробку с собой Чимин не брал, рассчитывая на то, что, если дойдёт дело до растяжки, они прибегнут к пальцам Чонгука, которые в себе почувствовать хочется куда больше, чем холодный и твёрдый металл.       И чтобы видеть ту самую реакцию, Чимин уже немного отстраняется, глядя Чонгуку в лицо. Улыбается так блядски и довольно. Начинает провокационно на Чонгуке сверху покачиваться. Интересно, Чонгук может сорваться? Насколько велики его терпение и выдержка? Конечно, валить и трахать — это не их вариант, но пылающее пламя желания в глазах никто не отменял.       И Чимину стоит быть готовым к тому, что он в нём сгорит, потому что Чонгук честно старался тормозить, но ему не оставили шанса проявить благоразумие и тактичность — их, видимо, посчитали неуместными. А ведь он даже не планировал Чимина склонять к сексу, подумав, что ещё слишком рано, но явно просчитался в своём анализе. И Чонгук не знает, что так на Чимина подействовало: это уединённое место, холодный ливень или сам Чонгук, всё ещё голый, потому что, в отличие от Чимина, он не стал даже кутаться в плед или полотенце. И это не было намеренной провокацией: он просто спешил поскорее разжечь камин, чтобы Чимин не заболел, а в итоге распалил самого Чимина. Чему тайно, эгоистично рад.       — Чтобы я тебя потом ревновал к ней, что она побывала в тебе раньше, чем я? — Чонгук ничего не имеет против секс-игрушек, если обоим партнёрам нравится с ними баловаться в поисках новых, неизведанных ранее ощущений. Но для первого раза это всё явно лишнее — и так впечатлений выше крыши. — Хочу потрогать тебя изнутри, — тоже дразнится, приподнявшись, чтобы выдохнуть это жарким шёпотом Чимину практически в губы. — Уверен, там ты куда более нежный и податливый, чем снаружи, — не сдерживается и шлёпает Чимина по заднице, которой тот бесстыже по нему елозит. И если бы можно было вот так сразу завалить Чимина на диван, Чонгук бы давно это сделал.       Но вместо этого он, не дожидаясь ответа, который и не требуется, жадно Чимина целует. Сумка предательски далеко, за ней просто рукой не дотянешься, и если бы Чонгук её увидел раньше, подсел бы ближе. Но ничто не мешает ему пока без смазки погладить Чимина по ложбинке между ягодиц. Он без колебаний спускается ниже, к чувствительному входу, потирая его подушечками пальцев, а второй рукой проскальзывает чуть дальше. Трогает промежность, где чувствует лишь гладкую, нежную кожу и шов, и у него вся кожа невольно покрывается мурашками, потому что для него это правда новые ощущения: он ещё ни одного парня между ног не трогал. И его это заводит не меньше, чем если бы пальцы наткнулись на привычные половые губы.       — Так хорошо? — бормочет Чонгук Чимину в губы, ловя его прерывистое дыхание — такое же, как и у него. Властно притягивает зад Чимина ближе, чтобы удобнее было его ласкать, и сам чуть подталкивает его, создавая трение между их животами, где зажат его член. А вот член Чонгука очень так недвусмысленно тычется примерно там же, где хозяйничают его пальцы.       — Мгм… — только и мычит Чимин. Не хочет произносить ничего больше, долго растягивать никому не нужные слова, отвлекаться на бесполезный трёп. Ему хорошо, и согласного мычания и кивка достаточно.       Он прикрывает глаза, хоть и лишает себя такого удовольствия, как лицезреть чужое выражение лица, но ничего с собой поделать не может: это происходит буквально непроизвольно, потому что ему чертовски приятно. И хочется большего, но Чимин Чонгука не торопит. Даёт не только ему насладиться этим моментом, но и себе. Погулять по этой тонкой грани возбуждения, когда вот-вот сорвёт чеку.       Чимин не привык к такой длительной и затяжной прелюдии, но это не значит, что ему она не нравится. Наоборот. Очень даже, а потому он и не торопится сползти с Чонгука и добраться наконец до своей сумки. Хочется ещё чуть-чуть, вот так нежно и неспешно. И единственное, в чём Чимин сейчас не уверен, так это в том, что не кончит у Чонгука прямо на пальцах, так и не дорвавшись до его члена, который, к слову, такой горячий и уже слегка влажный от выделяющейся естественной смазки.       Обычно Чонгук прелюдией вообще не заморачивается, ну не считая куни и минета для разогрева, но с Чимином даже это томительное ожидание приносит неожиданное удовольствие. И всё же одним петтингом в этот раз Чонгук не планирует ограничиваться, раз уж они всё обсудили и решили, что оба готовы и хотят. И он обдумывает, пока целует Чимина в шею и продолжает его методично возбуждать ещё сильнее, как дальше поступить. Но в итоге идёт на поводу у своих желаний и, перехватив Чимина поперёк спины одной рукой, вторую использует для опоры на диван, чтобы уложить его на сиденье быстро и мягко. Двигается, устраиваясь между ног, которые уже так призывно разведены, и с очень наглой улыбкой ложится сверху, не целиком, но притирается пахом к паху с нажимом, пока убирает одну руку и тянется ею вниз к сумке. И пока будет в ней искать среди чупа-чупсов и анальных пробок смазку, успеет насладиться стонами Чимина, которым очень хочется тоже вторить, но Чонгук пока сдерживается. А то увлечётся, и кончат они от раббинга, так и не приступив к главному.       — Ты специально для меня придумываешь испытания, да? — сипит он, умудряясь одновременно и сумку раскрыть на ощупь, и сделать ещё пару тягучих фрикций. Но тут же жалеет об этом, потому что сам стонет сквозь сомкнутые губы и стиснутые зубы: чёрт, он сейчас точно, как перевозбуждённый девственник, обкончает тут всего Чимина и диван, так в Чимина и не войдя.       Но Чимин на этот риторический, как ему кажется, вопрос не отвечает, только, закусив губу, тянется обеими руками вдоль боков Чонгука, чтобы ухватиться за чужую задницу и стиснуть обе половинки в ладонях, надавить и вжать в себя ещё сильнее. Кажется, Чимин готов кончить и так, даже чужих пальцев не дождавшись. С ним такое впервые — чтобы кто-то заводил его настолько, что хватит и просто притираний члена о член и пары несдержанных стонов. Но его действия служат Чонгуку ответом на заданный вопрос, потому что это вот нисколько не упрощает процесс поисков смазки и резинок в недрах чужой сумки. Чонгук даже замирает на мгновение, будто и правда силится не кончить, но у Чимина, очевидно, уже совсем башню сорвало. Потому что он явно задался целью довести Чонгука до края.       Чимин снова припадает к его шее, но жалит он своими губами не в то же место, а ниже, ближе к ключице, которую по итогу потом и вовсе кусает. Диван не шибко-то широкий, и сильно на нём не разгонишься. Как бы не свалиться на пол, потому что Чимин пытается под Чонгуком сползти чуть ниже, помогая себе ногой, которую опустил вниз, на пол, для опоры. У Чимина есть цель — манящие его твёрдые соски на восхитительных накачанных сиськах, которые очень хочется приласкать. И перед тем, как юркнуть к одному из сосков, до которого проще дотянуться, он глухо бросает:       — В боковом внутреннем кармане… Там всё, кроме пробки, — и прыскает смешком прямо в сосок, который в итоге аккуратно обводит кончиком языка.       Чонгук хочет ответить что-то в привычном духе: «ничего страшного, найдём что-то более подходящее, что в тебя вставить», но вместо этого он только хрипло выдыхает «фак», и на этом все мысли и слова у него кончаются.       Он вынужденно замирает, потому что забывает, что искал в сумке и даже не пробует найти боковой внутренний карман, куда его послали. Всё его внимание сосредоточено на Чимине, на которого он смотрит сверху вниз, и на том, что этот инкуб делает. Боже, что он творит…       — Если я сейчас кончу, виноват будешь ты, — страдальчески стонет Чонгук, который до этого момента и не подозревал, что у него настолько чувствительные соски. Просто так целенаправленно их ещё никто не ласкал, обычно по ним проходились неизбежно, когда лапали его за грудь, но Чимин явно решил вызвать каменную эрекцию всех частей тела Чонгука, а не только его члена. У Чонгука все мышцы спазмом скованы, но не потому, что он тут почти в планке на одной руке стоит — как раз эта нагрузка ему привычна. А вот каждое прикосновение Чимина пробирает его насквозь, словно разряды электричества, от которых вскипает кровь и кожа горит, пульсируя под чужими настойчивыми губами и руками.       Чимин лишь хмыкает на эту очаровательную угрозу, даже не думая останавливаться. У него нет цели заставить Чонгука кончить, ему просто хочется и нравится то, что он делает. Но больше всего он испытывает кайф от чужой реакции. Чимин и не подозревал, что Чонгук такой чувствительный, и это сносит крышу окончательно.       — Мгм, — снова только короткое мычание в ответ, а вторая рука выпускает наконец упругую ягодицу и скользит выше, перебирается на вторую грудь, чтобы мягко сдавить между пальцами второй сосок. Покрутить его, пока Чимин безжалостно присасывается к первому, вбирая тот в рот и интенсивно стимулируя языком.       Он будто в забытьи. Едва отдаёт себе отчёт, потому что довольно мычать, причмокивая, не прекращает. И он с удовольствием приласкал бы языком и второй сосок, но тогда Чонгук, вероятно, точно кончит, как и Чимин вслед за ним. А он всё ещё хочет хотя бы чужие пальцы в себя — если доживёт до члена, это будет достижение.       Чонгук забивает на сумку и её содержимое, потому что всё равно не может собраться с мыслями: Чимин очень методично и эффективно поглощает всё его внимание. И Чонгуку не хочется, чтобы тот останавливался, но определённо этого мало. Так что освободившаяся рука проскальзывает вниз между их телами и находит член Чимина. Приходится исхитриться, сев так, чтобы и Чимина не прерывать, когда он так занят, издавая все эти пошло-аппетитные звуки своими потрясающе мягкими и полными губами, и чтобы обхватить не только его член, но и свой. Так что Чонгуку ничего не остаётся, как перекинуть по очереди ноги, сдвинув ноги Чимина, чтобы сесть сверху. Видит Бог, Чонгук не хотел им дрочить, но придётся, потому что терпеть нет никаких сил. Но кончать один он не хочет, и раз Чимин это всё затеял, то пусть отдувается вместе с ним.       И теперь, когда Чонгук так удобно разместился на Чимине сверху, он может уже не использовать другую руку как опору и сразу находит сосок Чимина, будто хочет назло ему повторить всё то же, что делает сам Чимин. Не только Чонгуку же страдать. Но ему это не мешает ритмично двигать рукой по стволам их членов, не сбиваясь, даже когда Чонгук уже жмурится и стонет сквозь зубы, словно ему очень больно, но на самом деле так охрененно хорошо, что не жалко и умереть.       И в какой-то момент продолжать свои сладкие пытки Чимин уже просто физически не может, потому что его всего пробирает, а мурашки буквально взрывают кожу. Он сейчас кончит. Это не то, что он может проконтролировать, потому что возбуждение уже достигает своего апогея. И как бы сильно ему ни хотелось сделать это на пальцах или члене Чонгука, Чимин знает, что больше не выдержит. Сам виноват, но нисколько не жалеет о содеянном, особенно глядя на выражение лица Чонгука и осознавая, как тому хорошо одновременно с ним. А потому Чимин не выдерживает и прикрывает глаза, выгибаясь непроизвольно в спине под Чонгуком, впиваясь тому ощутимо в бедро пальцами. Стонет так обрывисто, сбивчиво, потому что сердце колотится, готовое вот-вот вырваться. Дышит неровно, начиная мелко дёргаться — уже всё, он теряется в ощущениях, но в последний момент успевает открыть глаза и посмотреть на Чонгука. Хочется того силой рвануть на себя и поцеловать, но ещё больше хочется видеть, как они оба сорвутся в пропасть.       Что и происходит буквально за считанные секунды. Чимин заламывает брови, не смыкает приоткрытых губ, но продолжает упорно смотреть на то, как его живот и даже грудь пачкаются в белёсых брызгах; как медленно стекает обильная густая капля их смешавшейся спермы по двум головкам и чужим пальцам под ними.       Чимин весь мелко дрожит, почти трясётся. Не может произнести ни слова, только сбивчиво дышать. Не знает, от чего он по итогу кончил: от того, как ловко Чонгук довёл их обоих, применив на Чимине его же методы; или от того, как выглядел в этот момент Чонгук, сидя на нём сверху и нависая так сексуально. Вероятно, и то, и другое. И это просто что-то невозможное, учитывая, что это была лишь дрочка.       Словно умея читать мысли, Чонгук исполняет желание Чимина — их общее желание — с небольшой задержкой, дав себе несколько секунд отдышаться. Наклоняется и целует покрасневшие губы, сминая их уверенно своими. Мог бы сделать больно, даже прикусить, потому что хочется: впиться в Чимина и зубами, и пальцами, всего его обвить своими конечностями, вплавить в себя и никогда-никогда не отпускать. Но Чонгук останавливает себя в этом яростном порыве и оставляет последний поцелуй на кончике носа Чимина, который обожает: тот такой очаровательный, как и весь Чимин, особенно когда выглядит таким потерянным в своих ощущениях, растрепавшимся и охренительно разгорячённым — ничего более сексуального Чонгук в своей жизни не видел.       Он спускается губами ниже, мажет ими по нежной коже, добирается до шеи. Целует нежно, неторопливо, пытаясь успокоиться, потому что его всего трясёт внутри от потребности что-то сделать, чтобы выразить все те чувства, которые он сейчас испытывает, но не может озвучить вслух. Чёрт знает почему. Вместо этого он осыпает Чимина поцелуями всюду, подложив левую руку под его голову, приобняв так, потому что вторая рука вся перепачкана. И Чонгук медленно, будто рисует узоры, проводит ей по животу Чимина, смешивая все капли. Им всё равно однозначно снова в душ. Только если в волшебной сумке Чимина нет ещё и влажных салфеток.       И сумка Чимина не волшебная, но салфетки есть, ведь это совершенно обычная и крайне необходимая во многом вещь. Учитывая, что они отправились хрен знает куда на несколько дней. Чимин в принципе очень практичный. Но сообщить Чонгуку о том, что в сумке есть салфетки, он не может. Голос будто пропал. Сердце всё ещё бьётся в бешеном ритме, и все ощущения словно обострены. Эти мягкие поцелуи на коже кажутся едва не ожогами, но такими приятными, что после от них волнами расходятся мурашки.       Чимину нужна ещё пара секунд, чтобы прийти в себя, собраться окончательно и вынырнуть из этого эйфорического омута. Уверен, что на этом у них ничего не закончится, потому что все их обоюдные желания всё ещё не удовлетворены, но сейчас им обоим правда нужна передышка. У них вся ночь впереди и ещё весь следующий день на то, чтобы не отлипать друг от друга, наконец дорвавшись.       — Не хочу слезать с дивана… — сипло бормочет Чимин. — Не хочу тебя никуда отпускать, — глядит на Чонгука пьяно, совсем расфокусированно. — В сумке есть салфетки. Сухие, влажные, на любой вкус, — улыбается слабо, хмыкнув.       Сейчас Чимин уже Чонгука никак отвлекать от поисков не собирается. Тот может спокойно подтянуть сумку и порыться в ней нормально. Заодно найти и достать всё, что им может понадобиться потом, чтобы снова не отвлекаться и не мучить ни себя, ни несчастную сумку, в которой все вещи уже вверх дном.       — А кто тебя отпустит? — сипло посмеивается Чонгук. — Вообще-то, это я тебя зажал на этом диване, — и в подтверждение своих слов он сводит ноги чуть ближе, создавая ощутимое давление, которое может только исключительно завести Чимина снова. Ведь Чонгук совершенно не стесняется к нему притираться, словно не кончил только что и ему очень надо что-то делать со своим возбуждением.       И, может, стоило бы достать салфетки, про которые Чимин сам упомянул, но Чонгук физически не может оторваться от его ключиц. Слизывает солоноватую влагу с кожи, целует снова и снова, прикусывает там, где кожа особенно тонкая, прикрывающая лишь кость. Хочется на Чимина лечь сверху, но Чонгук пока держится — не хочет давить на него своим весом, когда Чимин ещё не отдышался. Остывать вместе приятно, но не когда между вами нет даже воздушной прослойки и вы продолжаете усиленно потеть от жара тел друг друга. Камин тоже уже раскочегарился, и поскольку диван стоит близко, в комнате стало ощутимо теплее. И это ощущается как-то по-особенному ценно и уютно, потому что за окном воет ветер, ливень стучит в окна, и сверкают молнии, сопровождаемые раскатами грома. Чонгук мелко вздрагивает, но вовсе не из-за звуков бушующей стихии, а от едва слышного стона Чимина, когда он снова добирается до его шеи и присасывается к ней, намереваясь оставить маленький, миленький засос — оставить на Чимине не только свой след, но и воспоминание об этой ночи.       Чимин не уверен, что выдержит третий заход вот так сразу, прямо сейчас, но Чонгука с себя не сталкивает, никак не протестует против его действий, потому что они приятны, и Чимин планирует этим наслаждаться столько, сколько Чонгук готов с ним делиться этой нежностью. Кожа неизбежно расходится мурашками, когда Чонгук всасывает небольшую складку кожи на шее, а член непроизвольно дёргается, но не встаёт обратно колом — ему нужно немного времени. Чимин хоть и молод, но беспрерывно трахаться могут только в порнухе под каким-то допингом. Он же ничем таким не балуется. Его личный допинг сейчас оставляет у него на шее засос, горячо выдыхая носом в кожу. И этот наркотик натуральный, совершенно безвредный, и Чимин готов хоть сторчаться от него, потому что ни одна химия в бутылочке не заставит сердце так сладко сжиматься и трепетать от банальных ласк.       Чимин не может лежать и совсем бездействовать, хотя только что стал виновником того, что они оба снова кончили — раньше, чем хотелось бы. Поэтому вплетает пальцы одной руки в тёмные, всё ещё слегка влажные пряди на затылке, массирует, пока Чонгук зализывает место засоса. Чимин даже роняет хриплый смешок, понимая, что Чонгук намеренно оставил на нём свой след. Почти пометил. И Чимин совершенно не против. Может, стоит сделать то же самое в ответ? Определённо да, но чуточку позже.       В итоге Чонгук с Чимина сползает, растекаясь рядом на краю дивана, и обнимает так крепко, что слышит невольное кряхтение, которое вызывает у него смех. Он глушит его в шее Чимина, зарывшись в неё лицом, и затихает, потому что хочет полежать вот так, близко-близко, ещё пару минут. Вдыхая запах чужой разгорячённой кожи. Ощущая жар чужого обнажённого, упругого тела, которое так приятно обнимать, что Чонгук обвивает Чимина и ногой за бёдра. Сопит усердно, ведь хочется ещё, а дальше уже никак — между ними и воздуха не осталось. Но Чонгуку этого как будто мало.       И пока Чимин продолжает перебирать его волосы, а за окном во всю бушует гроза, не думая стихать, Чонгук начинает дремать, убаюканный столь приятной близостью любимого человека. Но совесть не даёт ему спать: он помнит, что они даже не вытерлись, и высыхающая сперма уже начинает неприятно стягивать кожу. Так что Чонгук принимает волевое решение не просто наконец найти салфетки, а отнести Чимина в душ. После которого, как ни странно, они решают не продолжить, а организовать себе ужин у горящего камина, куда Чонгук ещё подкидывает дров.       Сначала казалось, что погода испортила им планы на этот вечер, но теперь Чонгук благодарен этому ливню, без которого они бы наверняка ещё долго топтались на месте, как стеснительные подростки, не зная, как друг к другу подступиться, чтобы не получить отказ. И Чонгук рад до бесов тому, что Чимину некуда теперь от него деваться, поэтому он может зажать его у дивана и заявить, что Чимин — его десерт. Но, как плохой мальчик, есть он его, смакуя каждый оттенок вкуса, будет, конечно же, в постели. И прихватывает по дороге волшебную сумку.