Boulevard of broken hearts

      В этот раз Чонгук не пропадает и выходит на связь первым. Звонит Чимину спустя всего два дня с их последней встречи, надеясь, что тот уже закончил репетицию и ответит на его звонок.       И Чимин правда уже закончил, даже успел переодеться и выйти из театра, но так и остановился у выхода, услышав звонок. Берёт трубку сразу. Почему-то в моменте пугается, что что-то случилось: Чонгук сам до этого не звонил ему ни разу. Или это звонит не он, а другой человек, который собирается сообщить ему страшную новость?       Но, к счастью, Чимин слышит голос Чонгука и незаметно резко выдыхает.       — Привет, не помешал? — виновато спрашивает Чонгук. — Я бы не стал звонить, но… мне снова нужна твоя помощь, — совсем уже робко. — У Кекса обострилась его аллергия, ему ветеринар выписал новые препараты, которые надо принимать во время еды, а он отказывается вот уже второй день есть. Я, видимо, на него плохо влияю, — нервно смеётся, и Чимин этого не видит, но Чонгук треплет себя за волосы, как всегда делает, когда нервничает или расстроен.       Сейчас у него комбо. И он не ест и не спит, и Кекс с ним за компанию, словно у него тоже депрессия и экзистенциальный кризис. Чонгук уже сомневается, что это было хорошей идеей — взять пса себе. Даже если на время. Он вроде старается о нём заботиться, но явно делает что-то не так. И боится, что сделает только хуже. Не знает, кому ещё позвонить: Николь сейчас не до собаки, а Яру беспокоить лишний раз тоже не хочется. Чонгук не представляет, как будет оправдываться за то, что Кекс себе всю шею до крови расчесал, а теперь ещё и объявил голодовку.       — Привет, нет, всё в порядке, я уже закончил, — отвечает Чимин, успокаивая Чонгука на этот счёт. Но теперь сам хмурится, думая о Кексе и о его отказе от еды. Это плохо. Тот явно продолжает стрессовать. И Чимин догадывается из-за чего, но пока не делает поспешных выводов. Нужно разобраться, хотя он не ветеринар и даже не собачий психолог, но опыт какой-никакой у него всё равно есть. — Хочешь, чтобы я приехал его покормил? — спрашивает Чимин, потому что не против. Он волнуется за Кекса. Как и за Чонгука. За Чонгука, наверное, даже больше. — Я, правда, не уверен, что смогу на него повлиять или заставить его есть, если его что-то тревожит. Может, он скучает по Николь и Дэвиду?! — задаёт риторический вопрос, потому что это всего лишь предположение.       Ему не хочется озвучивать то, о чём он думает на самом деле, чтобы не заставлять Чонгука испытывать вину ещё и за самочувствие Кекса. Оно может быть связано напрямую с тем, в каком состоянии сам Чонгук. Тот правда не виноват и справляется, как может, просто Кекс всегда был очень чувствительным и эмпатичным к людям, мгновенно считывая их настроение и намерения. Чимин не предполагал, что по итогу Кекс вовсе от еды откажется, пребывая в постоянном стрессе из-за того, что Чонгук, человек, который теперь с ним рядом, не в порядке. Кекс лишь индикатор того, что, кому и требуется срочная помощь в первую очередь, так это Чонгуку.       — Наверное, — соглашается Чонгук тихо. Кекс правда переживает из-за расставания с Николь и Дэвидом, из-за чего у него на нервной почве и началась эта проблема с кожей, но, пока тот был у Яры, от еды не отказывался. — Не знаю, что с этим делать, — растерянно произносит Чонгук, потому что Кекс вряд ли в ближайшее время увидится со своими хозяевами. — Ты сможешь приехать? Может, он у тебя из рук поест, — осторожно уточняет Чонгук. — Я закажу тебе такси, — тут же произносит, чтобы Чимин не думал, как ему добираться до нового жилища Чонгука. Торопится, словно Чимин может передумать к нему приезжать.       Хотя Чонгук совершенно не готов к его приезду. Но Кекс волнует его намного сильнее, чем то, что Чимин увидит, как он живёт и выглядит последнее время. Эти два дня он полностью посвятил Кексу, отвёл его к ветеринару, как и обещал Яре, потому что Кекс давно себя расчёсывает, но сейчас начал сильнее. А Чонгук ему даже лекарство дать не может: Кекс наотрез отказывается от своей обычной еды. Чонгук не рискует ему давать что-то ещё, потому что ветеринар, пока ещё нет анализов, предположил, что это может быть и пищевая аллергия, которая просто усугубилась на фоне стресса, и посадил пса на диету. Чонгук очень надеется, что Кекс обрадуется приходу Чимина, приободрится и наконец хоть что-то съест. Он упитанный, но если так дальше пойдёт, это может уже плохо сказаться на его самочувствии и здоровье.       — Хорошо, — соглашается Чимин. Он мог бы и сам себе такси вызвать, это не проблема, но не хочет сейчас тратить время на препирания. — У Кекса есть какие-то его любимые вкусняшки? — спрашивает, чтобы иметь хоть какую-то подстраховку на случай, если совсем туго будет в уговорах. Чимин всё равно не собирается покупать их мешком, а так, разовая акция, как обманный манёвр — попытаться стоит. — Надо попробовать все варианты.       И Чимин даже невольно оглядывается по сторонам в поисках зоомагазина. В округе их вроде бы нет, но надо посмотреть точнее по карте: раньше у Чимина в этом не было необходимости, а потому он и не в курсе, может, где-то за эти пять лет и открылся тут магазин для животных. И чтобы попробовать задобрить и приободрить Кекса с порога, Чимин планирует купить тому какую-то игрушку.       — Ему сейчас нельзя ничего, — неловко произносит Чонгук. — Он на временной диете, но корм тот же, что он ел всегда. Я попробовал добавить масло, чтобы ему стало вкуснее, но он только слизал его сверху и ничего не съел, — сразу обрисовывает Чимину картину, чтобы тот был морально готов к тому, что увидит по приезде. — Но он вроде активный, гулял нормально, не знаю, что с ним. Я вызову такси к театру, ладно?       Пока он говорит с Чимином по своему личному телефону, с планшета уже открывает приложение, которым всё время пользуется, и вбивает адрес. Чимину ехать сорок минут из-за вечерних пробок. Чонгук успеет, наверное, только еду им заказать. Он не собирался ужинать, но раз Чимин приедет, надо будет его чем-то накормить, а у Чонгука в холодильнике арктическая пустота.       — Нет, я пришлю тебе локацию куда. Мне по-любому надо заскочить в магазин, — сразу предупреждает, чтобы Чонгук так не торопился. Чимин всё равно никуда не опаздывает. Только Мингю нужно предупредить. И вот с этим проблема, потому что, если он скажет, что едет к Чонгуку домой, даже если и для того, чтобы помочь с псом, Мингю в эту правду не поверит и попросту взбесится, окончательно потеряв над собой контроль. У Чимина правда создаётся такое впечатление, что тот терпит и ждёт, когда это всё закончится. Но любому терпению рано или поздно приходит конец, и Чимину кажется, что Мингю к этому уже близок.       Они всё ещё не наладили свои отношения, чтобы не испытывать дискомфорта, когда на горизонте маячит Чонгук, но хотя бы перестали вести себя так, будто чужие друг другу люди. Мингю не смирился, но принял ситуацию такой, какая она есть, понимая, что другого выбора у него попросту нет. Или есть, но сделать его слишком тяжело. И Чимин ему благодарен хотя бы за то, что тот больше не пытается ему что-то доказывать или в чём-либо убеждать, открывая глаза. Чимин далеко не слепой. Возможно, в этом и вся проблема?       И когда Чонгук соглашается подождать от Чимина локацию, тот сбрасывает вызов и сразу же заходит в карты, вбивая в поисковик зоомагазин. Находит ближайший в пяти минутах ходьбы, чему радуется, и сразу же двигается туда. Он слишком давно не был в подобных местах, а потому в магазине, да ещё и в отделе с игрушками, у Чимина глаза разбегаются от изобилия. На любой вкус, цвет и форму. Но Чимин понимает, что может запросто потратить тут целый час, выбирая, и принимает решение взять сразу две приглянувшиеся ему с первого взгляда игрушки. По-классике: это туго сплетённый канат с несколькими завязанными узлами по всей длине и уже более веселящая, мягкая игрушка в форме бобра, которого можно вдоволь потрепать. Тот ещё и хрюкает, если его помять. Идеально!       И уже на пути к кассе Чимин отправляет Чонгуку свою геолокацию, чтобы тот, как и хотел, вызвал ему такси. Что Чонгук и делает, после чего сбрасывает Чимину информацию об автомобиле. Бизнес-класса, конечно же, — удачно, что театр в центре, а тут как раз много такси такого класса, согласные везти клиентов куда угодно с максимальным комфортом. Водитель даже подрывается выйти, чтобы открыть для Чимина дверцу, хотя у того в руках только небольшой пакет с двумя игрушками, да и он не девушка, за которой положено ухаживать.       Чимин такому рвению слегка удивляется, но не противится. Он не тянет на человека из высших слоёв, чтобы принимать это как само собой разумеющееся, но понимает, что это всего лишь входит в обязанности водителя. Хотя Чонгуку не обязательно было вызвать такси такого уровня комфорта, Чимину бы подошёл и стандарт. Но он молча садится в салон, благодаря водителя за обходительность. Внутри вкусно пахнет освежителем и чистотой. И вот за это, пожалуй, стоит быть благодарным, потому что в обычном такси — это буквально роскошь, а сопутствующий аромат — это либо выхлопы, либо запах бензина, свидетельствующий о том, что машину недавно заправили.       И убедившись, что Чимину удобно на заднем сиденье, водитель сообщает, что им ехать около сорока минут, и предлагает музыку на выбор или тишину, прежде чем поднять экран между ними, чтобы Чимина ничто не раздражало и тот мог насладиться своей поездкой.       Чимин выбирает музыку, но просит не делать громко, оставив её скорее как фон. Садится удобнее, почти стекая по сиденью вниз, чтобы опустить голову на спинку вместо подголовника. Расслабляется, чувствуя в мышцах усталость после рабочего дня. Шея будто снова начала его беспокоить, хотя он не даёт себе каких-то больших, противопоказанных ему нагрузок. Но Чимин подозревает, что это связано совсем не с физическим состоянием. Он глядит в окно на мелькающие огни ночного города и погружается в своего рода транс, думая о разном, но в частности о Чонгуке и Кексе.       Такси привозит Чимина в спальный район, далеко от центра города, практически на его окраине, где очень зелено и вся застройка — современные малоэтажные таунхаусы. Водитель останавливается по указанному адресу, но покинуть салон первым не успевает, потому что Чонгук уже ждёт их на улице: он вышел специально с зонтом, когда по окнам застучал дождь, но зонт у него только один, так что он держит его над Чимином, открыв для него дверцу, чтобы помочь ему выйти.       — Спасибо, — благодарит водителя, опустившего вновь экран, после чего дверцу захлопывает. И такси уезжает, оставив Чимина и Чонгука вдвоём на подъездной дорожке перед домом. Кекс ещё не знает, кто к нему приехал, иначе бы уже жарко дышал в окно, поставив передние лапы на подоконник, как он всегда делает, когда Чонгук возвращается после коротких отлучек по делам. Он старается не оставлять Кекса надолго, чтобы тот не переживал ещё больше — Николь предупредила, что Кекс плохо переносит одиночество, скулит и нервничает, если никого нет дома.       Чонгук не двигается и сверху вниз на Чимина смотрит. После чего сразу тихо выдыхает:       — Спасибо, что приехал.       Под зонтом стоять приходится близко, чтобы не промокнуть, но Чонгук не спешит вести Чимина к крыльцу. Снова подвисает на его лице, скользя по нему взглядом, словно не верит, что это правда Чимин, который согласился к нему приехать после работы, наверняка устав. И Чонгуку снова стыдно, как и в тот раз, когда он потерялся, что пришлось Чимина дёрнуть. Но опять вышло так, что больше некого.       Чимин также не сводит своего взгляда с Чонгука, замерев перед ним. Ничего не говорит, никак не реагирует на чужие слова, просто молчит. И всё это сейчас выглядит так странно, будто Чонгук лишь придумал предлог для того, чтобы Чимин приехал. К нему, а не к Кексу, за что и благодарит.       Но Чимин быстро отметает все эти мысли, потому что внутри начинает всё больно сжиматься и сдавливать, отбирая возможность дышать.       — Мне не сложно, — наконец говорит Чимин, но голос сипит. И вроде бы это так, ему действительно не сложно, но на деле, сука, с каждым разом всё сложнее и сложнее.       И они всё так и стоят, Чимин не сдвигается даже на шаг — не может. И дело вовсе не в дожде, от которого может промокнуть, если выйдет из-под зонта, лишь бы оказаться подальше от Чонгука. Чонгук же колеблется, выглядит немного растерянным, но спустя десяток секунд всё-таки так же тихо, как говорил по телефону часом ранее, предлагает Чимину зайти в дом.       Кекс встречает их в дверях. Чонгук пропускает Чимина первым, так что тот принимает на себя основной удар. Пёс едва не попискивает, как щенок, пока вьётся у Чимина в ногах, обтираясь о него всеми боками, и лупит его нещадно хвостом, будто не два дня его не видел, а пять лет. Чонгук закрывает зонт, ставит его сушиться в подставку при входе и двигает в сторону Чимина тапочки, которые заранее приготовил. Полы дома тёплые, но тут теперь живёт собака, которой Чонгук моет лапы, но шерсть с Кекса из-за болезни сыплется, как с рождественской ёлки, поэтому он тоже стал дома тапки надевать.       — Только не трогай шею, там намазано, — заранее предупреждает Чонгук, чтобы Чимин не испачкался антисептиком. Чонгук надел на Кекса импровизированную повязку из своего шарфа, лишь бы тот не расчесал всё снова. Так что тот модный, с фирменным платком от люксового бренда.       Чонгук терпеливо ждёт, когда Кекс утихомирится, чтобы Чимин мог раздеться, а Чонгук — повесить его куртку.       — Ты что-то купил? — удивляется он, только сейчас заметив пакет.       И Чимин вдруг спохватывается, вспомнив.       — А, да, — улыбается, резко обернувшись на Чонгука. Но после снова возвращает свой взгляд на Кекса. — Сидеть, Кекс, — командует Чимин. Ему нужно, чтобы тот успокоился хотя бы на минутку, пока Чимин снимет куртку и достанет наконец подарки.       И Кекс по старой памяти слушается, выполняя команду, даже если всё равно его жопка продолжает трястись и ходуном ходить от непрерывно виляющего хвоста.       Чимин успевает только расстегнуть куртку, как Чонгук сразу помогает её ему снять и повесить. Чимин коротко его благодарит, а потом берёт в руки пакет. Вдруг мысленно сокрушается, что не подумал взять что-то и для Чонгука. Не игрушку, конечно же, но хотя бы к чаю что-то. Неудобно ведь с пустыми руками. Но уже ничего не поделаешь. Поэтому Чимин немного смущённо поворачивается к Чонгуку только лицом и говорит:       — Прости, тут подарки только для него, — суёт не глядя руку в пакет. — Но можешь, конечно, забрать бобра себе, — и начинает слабо смеяться, доставая эту игрушку из пакета первой. Жмакает её, и бобёр пару раз хрюкает, на что первым реагирует, естественно, Кекс. Оживляется весь и уже смерть как не может усидеть на месте. Аж зрачки шире стали, будто это не игрушечный бобёр максимально придурковатого вида, а та самая белка, на которую Кекс в прошлую их встречу устроил охоту.       — Мы точно из-за него подерёмся, — смеётся Чонгук, хоть это и выходит немного нервно, потому что со своей привычной защитной реакцией — юмором — он ничего сделать не может. И выдаёт: — Хотя из-за тебя раньше.       Чонгук обходит их, чтобы не толпиться всем в прихожей, и идёт в сторону ванной. Открывает дверь и включает для Чимина свет, показав, где тот может помыть руки, после чего сообщает:       — Я заказал нам ужин. Надеюсь, ты ещё любишь это есть, — сконфуженно заканчивает, неуверенный, что за пять лет вкусы у Чимина не поменялись. Но Чонгук старался ему угодить, чтобы Чимину было вкусно. — Я поставил всё на подогрев, так что скажешь, когда захочешь поесть. Может, что-то хочешь выпить? — он старается за Чимином поухаживать, проявив гостеприимство, но чувствует себя так неловко, что никак не найдёт себе места, будто это не его дом. Хотя и не его по факту, но он успел уже привыкнуть немного. А Чимин заставляет его нервничать. И Чонгук пока не может сказать, что в хорошем смысле. Ему как-то дико с ним находиться в замкнутом пространстве жилого помещения, а не в общественном месте. Это слишком интимно. У Чонгука холодеют и дрожат руки, и он прячет их в карманы спортивных штанов, которые носит дома вместе с оверсайз футболкой.       Чимин немного теряется. На ужин он точно не рассчитывал, но отказать Чонгуку будет некрасиво, да и Чимин, откровенно говоря, голодный, чего греха таить. Но вот от выпивки он, пожалуй, всё-таки откажется, о чём Чонгуку сразу же и сообщает. Чимин не в том положении сейчас, чтобы позволять себе вот так расслабляться. Он не рискует пить даже в одиночестве, боясь, что алкоголь размоет возведённую Чимином же крепость вокруг своих чувств и воспоминаний — и те утянут его на дно окончательно, когда же Чимин так упорно старается удержаться на плаву.       — Давай сначала попробуем покормить Кекса, а потом можем и сами. Не смогу есть, если он так и останется голодным, — предлагает Чимин, честно признаваясь после. И это не просто отмазка, а правда. Чимину кусок в горло не полезет.       Он идёт в ванную, чтобы вымыть наконец руки, так и не надев тапочки — до сих пор нет такой привычки. На собачью шерсть ему всё равно, дефицита носков у Чимина нет, чтобы париться о них и том, что такая шерсть из вещей очень трудно выстирывается: Чимин это помнит ещё со времён своего волонтёрства в приюте: тогда он собирал коллекцию из разной шерсти на себе, как и отпечатков грязных лап.       Чонгук поднимает тапочки и вместе с Кексом хвостом увязывается за Чимином. Ставит тапочки снова рядом с ним, пока тот моет руки. Кекс вьётся рядом, жарко дышит, по-очереди заглядывая им в лица, но больше не прыгает и не пыхтит, как паровоз любви, готовый всё снести на своём пути.       — Я не думал, что возникнут проблемы, — виновато произносит Чонгук, который не знает, как оправдаться, что заставил Чимина приехать. В прошлый раз он об этом тоже пожалел, а сейчас не хотел изначально, но Кекс не оставил ему выбора. А теперь сидит в ногах у Чимина, пока тот вытирает руки предложенным Чонгуком полотенцем. И довольный такой, будто и не болеет вовсе. — Не понимаю, почему он не хочет есть. Надеюсь, что у тебя получится его покормить. Нам сюда.       Он выходит из ванной и ведёт Чимина в гостиную, совмещённую с кухонным островком. На барной стойке уже стоит приготовленная еда Кекса — его гипоаллергенный сухой корм и влажный, который ситуацию тоже не спас, потому что и к нему Кекс проявил полное равнодушие, понюхал только и ушёл на свою лежанку, которую Чонгук постелил ему у окна, выходящего на задний двор. Кекс сам это место себе выбрал, когда впервые сюда попал и искал, где ему лечь и поспать после дороги.       Чимин заглядывает в обе миски по очереди. Корм выглядит отлично и даже пахнет приятно, что так сразу и не скажешь, что это собачья еда. У некоторых кормов бывает специфический запах, но в их случае с этим точно никаких проблем нет, поэтому Чимин понимает, что тут вопрос точно не в самой еде.       — Всё нормально, — успокаивает Чимин Чонгука. — Это вполне нормальное явление, учитывая, что Кекс сменил обстановку и давно уже не виделся со своей семьёй, — всё ещё продолжает приводить Чонгуку эту версию событий. Потому что это действительно может быть так, а то, о чём Чимин думает на самом деле, — надуманное им на почве того, о чём говорила Сохи, беспокоясь о брате. Как и Кекс, Чонгук с виду выглядит нормально. Но внешность бывает обманчива.       Чимин не берёт всю миску с сухим кормом в руки, а только достаёт оттуда несколько гранул.       — Кекс, — зовёт он того, потому что пёс уже переключился на новые игрушки, не зная, с какой поиграть первой. Но выбрал всё-таки для начала бобра — он будет поинтереснее каната, ещё и хрюкает, будто дразнится.       Но на свою кличку Кекс реагирует почти сразу же, подбегая к Чимину вместе с бобром в пасти. Не перестаёт сжимать игрушку, с восторгом её жуя.       — Ты почему не ешь, морда? — спрашивает его Чимин и присаживается перед ним на корточки. Пытается свободной рукой забрать игрушку, но Кекс воспринимает это как начало совместной игры «попробуй отобрать». Рычит незлобно, крепче сжимая челюсти. И пару секунд Чимин ему подыгрывает, но потом строго просит игрушку отдать. И Кекс неохотно, совсем медленно разжимает челюсти, но сам бобра не выплёвывает, а лишь позволяет Чимину его вытащить из своей полной слюней пасти. — Молодец, хороший мальчик, — хвалит его Чимин, поднимая обмусоленного бобра вверх, чтобы Чонгук забрал. Если Чимин оставит его рядом с собой на полу, Кекс запросто может его снова выхватить, продолжив их игру.       Чонгук кладёт несчастного бобра на край барной стойки, где Кексу его не видно, чтобы тот не отвлекался. А Чимин раскрывает перед псом ладонь, предлагая ему будто в вознаграждение еду. Ждёт, пока тот обнюхает и его руку, и те несчастные пару гранул корма. Затаивает дыхание, надеясь, что Кекс не откажется. Может, хоть так заставят его поесть, во время игры, вознаграждая за хорошее поведение… И Кекс вроде как соглашается, слизнув корм, но потом выплёвывает его. И самозабвенно продолжает лизать руку Чимина, после чего порывается кабанчиком подпрыгнуть и лизнуть его ещё и в лицо, обслюнявив всего, как и бобра.       Чонгуку приходится присесть, чтобы собрать гранулы по полу, а то ещё кто-нибудь на них наступит — приятного мало. Глядит на довольного пса, думая, что придётся завтра ещё полдня провести с ним в ветклинике — надо же найти причину, по которой тот не хочет есть, хотя не похоже, что чувствует себя плохо. Даже согласен играть, да и на прогулке носился с другими собаками, а не плёлся, умирая, позади на провисшем поводке.       — Засранец, — вздыхает Чонгук как-то обречённо, хлопнув Кекса по упитанному боку, и встаёт обратно на ноги.       Хочет сделать шаг, но теряет на пару секунд связь с телом, когда в глазах резко темнеет, и чудом, не иначе, успевает навалиться на барную стойку, спасающую его от падения. Глухота сменяется противным писком в ушах, Чонгук морщится, ещё и от мерзкого давления в носу, но радуется уже тому, что не прилёг на пол, а остался стоять на ногах. Выпрямляется медленно, опираясь рукой о столешницу, и борется с отвратительным ощущением холодка, бегущего вниз по спине от онемевшего затылка. Проводит рукой по голове, снимая это неприятное ощущение, забыв и про шрамы, которые прячет, и про седые клоки волос, которые теперь отчётливо видно на фоне чёрных отросших корней — Чонгуку надо было покраситься, но он завозился с Кексом, напрочь забыв про себя. Да и не думал, что они с Чимином так скоро увидятся. Хотя, наверное, уже нет смысла от него что-то скрывать, но Чонгук делает это уже на автомате, потому что, как и Чимин, старался не вспоминать об аварии эти годы. Но воспоминания всё равно догнали его… Ему пришлось заново проживать их вместе с Чимином, дособирая картинку из сохранившейся информации на карте памяти. Многого он, возможно, ещё не знает и не вспомнит, но это нормально — так устроена человеческая память, которая не может удержать и сохранить всё.       — Всё нормально, — уже машинально произносит он то, что говорит всегда, когда рядом находятся другие люди, которые могут начать беспокоиться. Чонгука уже самого мутит от этих проблем, но что поделаешь — последствия ушиба головного мозга, с которыми приходится учиться жить, принимая их как данность.       Но Чимина этот ответ ни хрена не успокаивает. Он не успел среагировать сразу, потому что по сути даже не понял сперва, что происходит. Но теперь поднимается быстро на ноги. Кекс также начинает беспокоиться, подходя осторожно к Чонгуку и еле слышно поскуливая. Переминается с лапы на лапу и как-то заискивающе заглядывает уже Чимину в глаза, словно бы прося у него помощи. Но знал бы Чимин, как помочь…       — Это не нормально, Чонгук, — отрезает Чимин строго. Все эти стандартные отмазки на нём не работают. И если после слов Сохи он ещё ни разу не был свидетелем истинного состояния Чонгука, то теперь увидел всё собственными глазами. А если бы всё вышло не так? Хуже, и Чонгук бы вместо того, чтобы на столешницу опереться, ударился бы о неё головой? Чёрт! Чимин даже думать о таком не хочет.       И без разрешения и долгих колебаний Чимин берёт Чонгука под локоть, чтобы проводить его до дивана и усадить. Нет гарантии, что Чонгук не упадёт-таки в обморок. Чимин, конечно, рядом и не собирается далеко отходить, но лучше перестраховаться наверняка.       — Пойдём, сядешь на диван, — говорит Чимин твёрдо, не предлагает, а ставит перед фактом. Пусть Чонгук говорит ему, что хочет, Чимин верит своим глазам, и как бы странно это ни звучало, но и Сохи. Перед Чимином не нужно выделываться и казаться сильным и храбрым, стойким оловянным солдатиком. Если Чонгук пытается уберечь Чимина от тревоги, то тот вынужден будет его огорчить, потому что уже поздно: Чимин переживает за Чонгука ещё с того дня, как тот потерялся, забыв, где остановился. И все попытки убедить Чимина в том, что с Чонгуком всё в порядке и это что-то нормальное и привычное, будут тщетными.       Чонгук не сопротивляется — просто потому, что у него нет сил ни на препирательства, ни на физическую борьбу. Садится на диван и снова трогает голову, чувствуя всё ещё эти отвратительные холодные мурашки. И дело не в травме, а в том, что он уже много недель нихрена не спит нормально и не ест. Даже Кекса заразил своей хронической хворью.       Кекс тут же без разрешения запрыгивает на диван, садится рядом с Чонгуком и начинает жарко дышать ему в лицо. Тычется в него своим холодным, мокрым носом, и Чонгук вяло пытается отстранить его от себя, но Кекс сильнее и преуспевает в том, чтобы его облизать. Это окончательно Чонгука приводит в себя.       — Старость — не радость, — пытается пошутить он. — Скоро буду ходить с тонометром и таблетками от давления закидываться. Всё-всё, хватит, — отпихивает от себя слюнявую собачью морду. — Жри корм свой, а не меня.       Но Кекс не отходит, приваливается к Чонгуку боком и поднимает переднюю лапу, прося почесать себя по груди. Всячески к Чонгуку пристаёт и толкает его, словно пытаясь вернуть в нормальное состояние. Если бы Чонгук помнил, когда последний раз был в порядке… Иронично, но он правда этого не помнит, потому что последние пять лет он функционирует с перебоями.       Чонгук наконец отваживается поднять глаза и посмотреть на Чимина. Выглядит провинившимся, словно ребёнок, которого поставили в угол за плохое поведение. У Чонгука оно правда отвратительное: он явно на себя вообще забил, переключившись полностью на собаку и почему-то решая её проблемы, а не свои. Раньше такой вопиющей безответственностью Чонгук не страдал, но годы не щадят никого. И Чимин решает озвучить это Чонгуку в лицо.       — Это безответственность, а не старость, — сообщает Чимин очевидный и без того факт. Ему хочется Чонгука отругать, действительно как провинившегося ребёнка, но он попросту не имеет на это права. Это не его жизнь, а Чонгука, но вся эта ситуация, отношение Чонгука и собственное бессилие злят всё равно страшно. — Ты сам-то ешь что-то? — спрашивает, подозревая, что ответ будет отрицательным. Зато теперь он точно убеждается, что проблема Кекса всё-таки действительно заключается в Чонгуке. — Его ты ругаешь, а сам? — Чимин продолжает напирать, так и стоя перед Чонгуком, нависая над ним и глядя сверху вниз. — Ты в курсе, что собаки очень хорошо всё чувствуют? Они не люди, и у них хорошее не только обоняние и слух. Животные, не только собаки, способны перенимать состояние своих хозяев, считывая их настрой. Они в разы эмпатичнее людей, — всё-таки озвучивает это Чимин, хоть и не говорит Чонгуку грубо, что по факту — это его вина. Но это правда. И с этим нужно что-то делать.       Чимин всё ещё ждёт от Чонгука ответа, не сдвигаясь с места и не сводя с него тяжёлого, едва не сердитого взгляда, словно старается им Чонгука подавить.       — Не могу есть один, — совсем тихо произносит Чонгук. Будь на месте Чимина любой другой человек, та же Сохи, он бы послал его со своим участием туда, куда благими намерениями выстлана дорога. Но с Чимином Чонгук даже огрызнуться не может: у него будто язык не поворачивается.       Чонгук и Кексу сопротивляться не может. Даёт ему навалиться на себя и обнимает за шею, зафиксировав, чтобы тот сам не обтирался о него. Знает Чонгук, зачем тот это делает: чтобы почесать там, где чешется, раз задней лапой нельзя. Чонгук его за это ругает. Прямо как Чимин Чонгука сейчас.       И Чонгук сам всё прекрасно понимает, но… делать ничего не хочет. Если честно, он правда не понимает, зачем выжил. Это похоже больше на какое-то издевательство. И если раньше ещё худо-бедно он держался, типа молодец такой, боец, не падает духом, то сейчас насрать вообще, пусть хоть все обвинят его в том, что он слабак и не умеет быть благодарным. Ну да, за то, что поломали тело и жизнь, но не добили до конца — за это Чонгук премного благодарен. И поэтому инфантильно ждёт, когда что-нибудь первым его доконает.       Но все эти упаднические, вязкие мысли сменяются другими, хаотичными и беспокойными, когда появляется Чимин. Пока он далеко, Чонгук ещё как-то может со своими нездоровыми порывами бороться, но когда Чимин рядом, Чонгук уже не может врать себе, что совершенно к Чимину безразличен. Не может сделать вид, что ничего между ними не было, как и всех этих разговоров и встреч, и спокойно жить себе дальше без него.       «Не могу без тебя», — хочется сказать следом, но Чонгук молчит, только на Чимина смотрит. Не хочет всё испортить. Чонгук уверен: признайся он Чимину, что, кажется, умудрился наступить дважды на те же грабли и влюбиться в него снова, тот попросту уйдёт. Потому что Чимин в него больше не влюблён. Чонгук для него обуза, постоянно создающая проблемы на ровном месте, — как тот старый чемодан без ручки и колёс, который давно пора бросить и перестать жалеть. Чимин ведь с ним поэтому возится? Наверное, он для него как очередной его покалеченный улицей пёс, которому он захотел помочь, потому что тот не может помочь себе сам. И Чимин не планирует его оставить себе: он ему не нужен. У него и так много забот и проблем.       И Чимин мог бы сказать, что Чонгук не один, у него есть Кекс, но понимает, что эти слова будут неправильными. Собаки — прекрасные существа, но человеку всё-таки нужен человек. И Чонгуку нужны поддержка, участие и компания не собаки. Как ему помочь, Чимин не знает. И от этого ещё более тошно, потому что на самом деле ответ есть, где-то очень, очень глубоко внутри, погребённый под обломками их прошлого.       — Значит, будем есть вместе, — заявляет Чимин. Он помнит, что Чонгук заказал им ужин. И понятно, что они будут ужинать вдвоём, хотя Чимину сейчас уже не до еды.       Но это всё равно не решит проблемы. Чимин не может постоянно приезжать к Чонгуку, чтобы составлять ему компанию на ужин или обед, лишь бы тот ел и не загнулся вконец. Это неправильно. Даже если Чимин понимает, что по факту у Чонгука попросту больше никого нет. С сестрой Чонгук так и не виделся: он всё ещё не готов принять её в свою новую жизнь, вычеркнув из неё всех, кого больше не хочет видеть. Сохи плачет, плачется Чимину, но повлиять на брата не может. Не имеет права. Как и Чимин не посмеет лезть в их отношения. Да и нет никакой гарантии, что Сохи Чонгуку поможет. Может только сделать хуже, постоянно напоминая ему о том, что даже она по итогу предала его, его доверие и любовь.       Чимин оставляет эти тяжёлые мысли на потом, потому что точно знает, что они не дадут ему уснуть ни этой ночью, ни ближайшие дни тоже. Они все, и Чонгук, и Чимин, утащив за собой и Мингю, будто внезапно попали в ловушку, из которой невозможно выбраться, и чем отчаяннее стараться это сделать, тем сильнее и глубже в неё затягивает, отбирая любую надежду на просвет. Но, как известно, самый верный способ выбраться — перестать сопротивляться и принять это. Таким, какое оно есть. И проблема лишь в том, что кому-то всё равно придётся чем-то пожертвовать…       Чимин не просит Чонгука подняться с дивана и пойти показать ему, что где на кухне; где тот самый ужин, который он оставил на подогреве. Разберётся как-нибудь сам. Заодно придумает, как накрыть этот ужин в гостиной, чтобы Чонгук лишний раз не поднимался. Чимин понимает, что тот не инвалид и не немощный и способен дойти до кухни, чтобы сесть хотя бы за кухонный островок, но Чимин ищет вариант с минимальными рисками. Сейчас будет так, а потом Чонгук пусть делает, как хочет, лишь бы не доводил себя, иначе Чимин не выдержит и по-настоящему вызверится на него, высказав абсолютно всё. И нет, не за прожитые в боли годы — это уже совершенно не имеет значения.       Он находит взглядом духовку, на которой неизменно моргает лампочка, сообщая о включённом режиме, и Чимин понимает, что ужин там. Заглядывает внутрь, видя картонные закрытые боксы. Не понимает вот так сразу, что там, но хотя бы определяет, что это всё лучше бы переложить в нормальную посуду, которую теперь и ищет, шаря по подвесным ящикам.       — Крайний, слева от раковины, — помогает ему Чонгук, крикнув с дивана в гостиной.       И Чимин молча открывает нужный ящик, доставая им две тарелки и пару мисок на всякий случай, если придётся что-то перекладывать в общую посуду. Возится на кухне молча, негромко звеня приборами. Не вымещает свои эмоции на несчастных тарелках — они ни в чём не виноваты.       Чонгук, чувствуя состояние Чимина, сидит тихо и не отсвечивает, чтобы не вызывать ещё большего недовольства собой. Гладит Кекса, который благополучно заснул рядом, положив ему голову на бедро, словно успокоился, что все наконец дома и можно не переживать ни о чьём отсутствии. Чонгук не знает, как пёс, а он по Чимину чертовски скучает. Запрещает себе искать поводы для встреч, но они сами находятся. Чонгук себя чувствует паршиво: будто он безвольная кукла какая-то, не способная за себя ничего решить. Это возвращает его на несколько лет назад, когда по сути так и было. Он думал, что выбрался из этой ямы, но сейчас летит даже куда-то глубже, чем раньше, и света над собой не видит вообще. А до дна ещё падать и падать. Хорошо, что с такой высоты это будет стопроцентный летальный исход. Мучиться осталось недолго.       Хоть Чимин и будет протестовать, Чонгук всё равно встаёт, чтобы помочь ему подвинуть журнальный столик к дивану, раз уж они, вернее, Чимин, решили есть здесь. Кекс принюхивается к еде, которую ему нельзя, и Чонгук его сгоняет с дивана обратно на его место, чтобы тот не страдал, сглатывая слюни. В качестве моральной компенсации Чонгук ему возвращает игрушки, бросив их на подстилку. Кекс ложится, хрюкает немного бобром, а потом решает поспать ещё, раз никто не собирается его кормить запрещёнкой.       Чонгук рефлекторно двигается к самому краю, освобождая Чимину практически весь диван, чтобы тот сел рядом. Они всё делают молча, и это ужасно давит. Впрочем, как и всегда.       — Когда у вас следующее выступление? — осторожно нарушает тишину Чонгук и забирает у Чимина содовую, чтобы открыть её и разлить по стаканам. — Я бы хотел прийти… если ты не против.       Чимин ещё не успел сесть, потому что не закончил. И от вопроса немного тормозит, так и оставаясь стоять сбоку от столика у дивана. Он всё это время был поглощён совершенно другими мыслями, а потому ему требуется немного времени на то, чтобы вернуться в текущий момент и сообразить, о чём Чонгук его вообще спрашивает.       — Не раньше, чем через месяц, — в итоге сообщает Чимин. — Точной даты ещё нет, потому что довольно часто бывают всякие накладки, — как-то несобранно поясняет. И в итоге возвращается обратно на кухню, хочет взять с собой подставку для собачьих мисок и как раз одну с кормом, на этот раз влажным. Чимин уверен, что, как только они начнут с Чонгуком есть, аппетит проснётся и в Кексе, и ему придётся есть то, что положено, вместо того, что так вкусно пахнет и хочется.       Он оставляет миски сбоку от дивана, не слишком далеко, чтобы было удобно поглядывать и следить за тем, ест эта наглая морда или нет. И наконец Чимин садится на диван, но приступать к ужину не торопится.       — Ты это больше не любишь? — Чонгук не понимает, почему Чимин ничего себе не накладывает. Ему не нравится теперь итальянская кухня? Они очень часто заказывали её домой, судя по их переписке, и Чонгук даже сам готовил и пасту, и лазанью, скидывая Чимину фото с кухни, чтобы тот не задерживался после учёбы или репетиции и быстрее бежал домой. — Можем заказать что-то другое, — спешит найти выход Чонгук. — Но придётся подождать. Из альтернативы только собачий корм… Слушай, как думаешь, если я начну его есть, Кекс заревнует? — посмеивается нервно, потому что правда не пробовал вызвать у Кекса желание отобрать свою еду.       У Чимина не то настроение, но он всё равно прыскает смешком, чуть расслабляясь.       — Я всё ещё люблю это. Не надо ничего другого, — отвечает Чимин на первые вопросы Чонгука, чтобы тот не накручивал себя без повода. — И не надо есть собачий корм, — снова чуть смеётся. — Просто начни есть сам, свою нормальную еду, и увидишь, что и он перестанет отражать твоё состояние. — Чимин говорит это уже мягко, не так резко, как отчитывал Чонгука до этого.       И чтобы успокоить Чонгука окончательно, Чимин поясняет, почему до сих пор не притронулся к еде:       — Я жду, пока ты начнёшь первым. Хочу убедиться, что не будешь сразу блевать, — вроде шутливо говорит Чимин, но на самом деле он не шутит. Чимину правда нужно понимать, насколько всё плохо.       — Я же не беременный, почему я должен блевать? — удивляется Чонгук, из чего Чимин сделал такие выводы, и спокойно берётся за вилку, собираясь начать с пасты — она ему кажется более аппетитной. Он наклоняется ближе к столу, чтобы ничего мимо рта случайно не попало, и жуёт вдумчиво. А потом уже так знакомо Чимину хмурится, издавая кажущееся недовольным мычание, потому что, чёрт возьми, вкусно, и вовсе не с голодухи. В поисковике у ресторана стояло пять звёзд, и теперь Чонгук понимает почему. — Если ты не присоединишься, я съем всё без тебя. А потом и тебя, — с набитым ртом, но достаточно внятно озвучивает свою угрозу Чонгук и накладывает Чимину его любимый, а на его вкус просто омерзительный салат с апельсином.       И на последнюю реплику Чимин реагирует не удивлением, как мог бы, а слишком привычно, как было когда-то: толкает несильно Чонгука в плечо. Вот только не улыбается на это похабно. Это были извечные шуточки Чонгука, которые когда-то шутками и не были, а всегда имели под собой довольно очевидный подтекст. Но сейчас не тот случай. Поэтому Чимин не собирается акцентировать на этом внимание, будто воспринял это ближе, чем следовало. Даже если внутри что-то щёлкнуло.       — Будешь говорить с набитым ртом — подавишься, — говорит Чонгуку Чимин, точно как взрослый своему ребёнку. Но это скорее как угроза, что ещё раз Чонгук что-то такое выкинет или ляпнет, и Чимин точно треснет его куда сильнее, отчего тот и правда может подавиться. А Чимин бы хотел избежать подобных исходов, где придётся Чонгука откачивать и возвращать к жизни.       Наконец начинает есть сам, начав с салата — его Чонгук наложил ему в тарелку, не пожалев, будто Чимин тут самый голодный. И на какое-то время, пока они едят, снова повисает тишина, но та уже не так напрягает и давит. Но Чимин внезапно легко толкает Чонгука в бедро рукой, чтобы было не так заметно, и одними глазами и кивком головы показывает, в какую сторону тому смотреть. Чимин не ошибся: Кекса надолго не хватило. Тот стоит у своей миски и снова принюхивается к корму. И Чонгук с Чимином замирают и, кажется, даже не дышат, осторожно подглядывая за псом. Тот успевает разыграть драму, когда снова от миски отходит, так и не притронувшись к еде, но на полпути передумывает, возвращается обратно и наконец начинает есть.       Чонгук уже не может проконтролировать дурную улыбку до ушей, когда слышит эти чавкающие звуки и звон миски от столкновения с собачьими зубами. Смотрит на Кекса, будто не веря, что тот ест сам, добровольно, хоть и без особого аппетита. После чего, не думая, Чонгук подаётся ближе к Чимину, потянувшись к его уху, и шепчет, боясь говорить громко, лишь бы не спугнуть Кекса:       — Ты волшебник.       И в моменте даже не понимает, что делает что-то не так, потому что осознание нагоняет уже тогда, когда он отводит взгляд от Кекса на Чимина и видит его лицо всего в пяти сантиметрах от своего. Так близко, что почти слышит его дыхание. И надо отстраниться, желательно сделав вид, что ничего особенного и предосудительного сейчас не произошло, но Чонгук словно цепенеет. Голова становится пугающе пустой, без единой здравой мысли. И только сердце отчего-то начинает биться отчаянно быстро, словно предчувствуя что-то, хотя ещё ничего даже не произошло.       А Чимин от этого шёпота вздрагивает и машинально поворачивает лицо к Чонгуку, застигнутый врасплох, чем совершает фатальную ошибку. Потому что задевает нос Чонгука кончиком своего. И сам замирает тут же. Но не отстраняется резко, как ошпаренный, хотя стоило бы. Вместо этого он смотрит на Чонгука так, будто впервые видит. Сглатывает с трудом, бегая от одного чужого зрачка к другому, проваливаясь в их черноту.       Сердце срывается, бьётся, как заведённое. В ушах сплошной белый шум. И где-то отдалённо, так глухо, Чимин слышит этот назойливый и будто отчаянный сигнал тревоги, предупреждающий о чём-то. Но Чимин упорно продолжает его игнорировать, словно не может иначе. Кажется, будто в это мгновение он не принадлежит сам себе, павший ниц под этим взглядом напротив. Проклятье какое-то… повторяющееся снова.       Чонгук скользит взглядом по лицу Чимина, нигде не задерживаясь, даже на губах, обходя этот момент осознанно. Он не ищет ответы в чужой мимике, пытаясь считать настроение и отношение к происходящему, а просто изучает лицо Чимина, так вдумчиво, будто пришёл в картинную галерею и нашёл для себя шедевр, который затянул его своей красотой, количеством деталей и, самое главное, смыслом.       А потом он медленно поднимает руку и касается уголка чужих губ лишь подушечкой большого пальца, стирая каплю соуса, оставшуюся там, потому что они оба отвлеклись от еды, когда начал есть Кекс. Который продолжает это делать, не обращая на них никакого внимания.       — Соус, — комментирует Чонгук свои действия, чтобы они не были восприняты превратно, но делает этим только хуже: его голос предательски сипит, аж до хрипотцы, которая у него обычно проскальзывает, когда он напряжён или возбуждён. И это всё меньше выглядит как безобидный жест лишь из желания за Чимином поухаживать.       И всё же Чонгук правда ничего больше не делает. Бросает последний взгляд на Кекса, который за компанию хрустит уже сухим кормом, поняв, что влажным не наелся, и сам молча возвращается к еде, желая хоть на что-то отвлечься и сбежать из этой опасной ситуации. Хочется даже трусливо отсесть подальше, но Чонгук давит в себе этот порыв. Он не настолько хуёво себя контролирует, но всё же у него возникают сомнения и опасения на свой счёт.       Ему как будто хочется поставить на кон всё и проебаться с вероятностью девяносто девять и девять процентов. Но в то же время остаётся один жалкий процент возможности сорвать куш, если он всё-таки рискнёт и сделает то, что хочет. Хочет уже давно и почти до трясучки, пока только внутренней, похожей на тихую истерику. Но Чонгук не хочет всё усложнять для Чимина. Это только Чонгуку по сути-то терять нечего: Чимин даже не его друг, и их эпизодическое общение всё равно рано или поздно сойдёт на нет.       Но кто Чонгук для Чимина? У Чонгука нет ответа на этот вопрос. Но он мог бы получить его, если бы сделал то, что собирался, — поцеловал Чимина, наплевав на здравый смысл и ещё подающий признаки жизни голос разума. Сердце щемит от одной мысли, что он бы почувствовал в этот момент, даже если бы этот невинный поцелуй, лишь соприкосновения губ, длился несколько секунд, прежде чем Чимин Чонгука бы оттолкнул или отстранился сам, своим строгим тоном заявив, чтобы тот не смел этого делать. А потом он бы отрезал, что задачу свою выполнил, Кекс поел, поэтому он уходит. И больше они не увидятся — раз Чонгук себе такое позволяет, пусть сам расхлёбывает проблемы, которые себе создал. Никто же не заставлял его брать собаку, верно? И Чонгук взял её, даже не думая в тот момент, что это свяжет его с Чимином. Он просто хотел помочь Николь. И Кексу, в которого влюбился по огромному количеству видео из прошлого.       Чонгук не стремится вернуться назад, он не дурак и понимает, что время вспять не обернуть, как не изменить и то, что уже случилось. Но почему-то в его глупом сердце теплится надежда, что он может попытаться снова Чимина влюбить в себя, как сделал это когда-то. Только вся проблема в том, что он больше не тот Чонгук, кого Чимин знал и любил. А вот Чимин, кажется, что совсем не изменился…       И тот так и сидит, замерший, слушая своё бешено колотящееся сердце. Даже не заметил, как вцепился руками в сиденье дивана мёртвой хваткой, сжав обивку так, что побелели костяшки пальцев. Он будто был на краю обрыва, и оставались секунды до момента, когда он неминуемо сорвётся вниз. Но этого не случилось, и теперь адреналин в крови зашкаливает. Чимину бы подышать свежим воздухом, а то кислорода катастрофически не хватает. Ещё чуть-чуть и мозг начнёт испытывать в нём острую нехватку, и велика вероятность того, что в обморок грохнется уже Чимин. Но он сидит, ему не грозит картинно упасть на пол, перепугав тут всех. Лучше ему вообще лишний раз не двигаться, чего он правда будто боится сделать.       Продолжает смотреть на Чонгука, который вернулся к своему ужину. Это не выглядело как открытая провокация, в которой Чимин может Чонгука обвинить. Это выглядело как что-то, что было тяжело проконтролировать. И, как выяснилось, им обоим. Но ничего в итоге не произошло, и надо бы выдохнуть, что Чимин и делает, вот только толку мало — не помогает.       Чимин, в отличие от Чонгука, есть уже и не хочет. Всего одно мгновение, длящееся пару секунд, выбило у него почву из-под ног, отбило аппетит и будто загнало в угол. И вместо еды Чимин со стола подхватывает стакан с содовой, прикладываясь к нему, как к сосуду с живительной влагой, единственной, что сможет исцелить его. И он выпивает едва не весь, но в какой-то момент пузырьки берут верх и ударяют ему в нос, что заставляет прерваться и поставить стакан обратно. Спасибо, что содовая ещё сама носом не пошла, а то было бы феерично, и Чимин бы словил жёсткое дежавю, которое и не дежавю вовсе.       У него правда создаётся впечатление, что он проживает своё прошлое по новой, за исключением некоторых изменённых деталей и своего читерства в виде того, что он знает всё наперёд. Отличие лишь в том, что закончится всё это иначе…       Чонгук считывает состояние Чимина, понимает его причину, а потому долго не выдерживает делать вид, что ничего не было. Потому что было. Потому что желание натворить глупостей никуда не пропало, а стало только сильнее из-за того, что Чимин замер под его взглядом, не отшатнулся от его руки и как будто ждал… что Чонгук его всё-таки поцелует, наплевав на всё. И он действительно так бы сделал, если бы не сопереживал всему, что Чимин по его вине пережил. И раз уж судьба распорядилась так, что они вынуждены были расстаться, может быть, правильно будет это просто принять? Не пытаться что-то возродить. Не пытаться себя возродить…       Чонгук только ждёт подходящего момента, чтобы, не вызывая подозрений на свой счёт, оказаться от Чимина как можно быстрее и как можно дальше, на безопасном расстоянии. Которого не существует. Чонгук мечется на месте, в своих мыслях, словно угодил в капкан.       — Молодец, Кекс, — Чонгук подрывается сразу, как Кекс заканчивает вылизывать миску, и под этим предлогом сбегает. Нет нужды убирать собачьи тарелки, но Чонгук это делает, а потом зовёт Кекса на кухню попить. Он бы угостил его собачьим лакомством, но его пока тоже нельзя, поэтому только наклоняется, чтобы довольного пса погладить и почухать. Даёт себе хотя бы ещё пару минут на подышать и подумать, но плохо справляется и с тем, и с другим.       У него какое-то навязчивое состояние, одержимость, которую он осознаёт, но как будто противиться ей не может. И лучше держаться от Чимина подальше. Не может он сидеть с ним рядом и делать вид, что они просто знакомые; что они друг другу никто, а потому и переживаний никаких не вызывают. Чонгук за эти пять лет столько не чувствовал, сколько всего испытывает сейчас, даже когда Чимина физически рядом нет, но он постоянно в его мыслях. Всё время. Чонгук не может сбежать из своей головы. Хотя нет, наверное, может, если специально травмирует себя. Но это как будто не про него. Наверное, он просто мазохист, поэтому продолжает вариться в этом Аду.       Чимин осторожно за всем этим наблюдает, справившись с коварными пузырьками. Больше не пьёт, но и не ест. Продолжает сидеть на диване, не зная, куда себя деть и как оправдать резко пропавший аппетит. Ему до сих пор не хочется Чонгука расстраивать, чтобы тот думал, что Чимину что-то не нравится. Единственное, что Чимину не нравится, — это его глупое сердце, которое никак не хочет затихать. Мысль, которую Чимин лишь допустил на мгновение, пугает. И Чимину бы не думать об этом, но он не может. Лицо Чонгука будто застыло перед его глазами, так близко, буквально в миллиметрах. Отпечаталось на сетчатке — не сморгнуть.       Чёрт. Чимину бы проветриться или умыться, желательно ледяной водой. И вот свалить в ванную не проблема, в отличие от поисков балкона и выхода на него, потому что спрашивать об этом Чимин не хочет, ведь нужно будет придумать причину, почему ему резко понадобилось на кислород.       И он встаёт с дивана, ничего не говорит, видя, что Чонгук занят Кексом. Тот и так услышит шум воды и догадается, что Чимин пошёл в ванную. Чимин, встав у раковины, включает сразу холодную воду, ждёт, когда она точно станет ледяной, чтобы набрать в сложенные ладони и плеснуть себе в лицо. Выдыхает резко и упирается обеими руками в края умывальника. Стоит вот так, сгорбленный, с приоткрытыми глазами, и смотрит, как с лица капают капли. Кажется, что этого мало, потому что мысли всё ещё никуда не уходят. И Чимин яростно умывается снова и снова. Его всего аж пробирает и наконец хоть немного отпускает, когда мозг всё-таки переключается на эти не самые приятные физические ощущения.       Чонгук видел, что Чимин пошёл в ванную, проследив за ним краем глаза, и он бы не придал этому никакого значения, если бы тот захотел в туалет. Но Чимин сразу включил воду, и она шумит до сих пор: в доме хорошая звукоизоляция, но трубы между ванной и кухней общие, поэтому звук идёт по ним. А Чонгук по-прежнему на кухне, уже один, потому что довольный Кекс ушёл дальше мутузить игрушки на свою подстилку, а Чонгук стоит посреди островка, как потерянный, и не знает, куда себя деть. Задаётся вопросом, что Чимин делает в ванной так долго; ждёт, когда тот закроет кран, но этого не происходит.       И Чонгук зачем-то идёт проверять, в порядке ли Чимин. Предполагает, что тот умывается, может быть, ему стало плохо? Тошнит? Он замирает у закрытой двери, не зная, стоит ли стучаться, ведь его всё равно могут не услышать, а если услышат, то не ответят — вдруг Чимина совсем мутит? Как-то небезопасно его в ванной одного оставлять.       Поэтому Чонгук проверяет, закрыта ли дверь, бесшумно опустив ручку. Не закрыта. Чонгук приоткрывает дверь лишь на щёлочку, чтобы воровато заглянуть внутрь — просто убедиться, что у Чимина всё под контролем. Но видит его, склонившегося над раковиной, с опущенной вниз головой, и тут же толкает дверь, заходя внутрь. Сердце испуганно стучит, потому что за секунду Чонгук успел подумать о самом плохом, и поэтому его голос звучит высоко от волнения, когда он окликает Чимина по имени, стремительно подходя к нему, словно тот на его глазах уже начал оседать на пол.       — Чимин, ты в порядке? — Чонгук машинально кладёт руку на его плечо, пытаясь заглянуть ему в лицо, если внятного ответа не получит. Чонгук распереживался уже не на шутку, поэтому не может мыслить хладнокровно. Будь это так, он бы не стал вообще Чимина трогать, а тем более так беспардонно лезть к нему. На диване это вышло случайно, а сейчас Чонгук целенаправленно ищет зрительный контакт с чужими глазами, наклонившись тоже к раковине.       А Чимину вот хочется выматериться и после рассмеяться в голос. Сука, что за грёбаная насмешка над ним?! Вселенная решила, раз он не сдох пять лет назад, значит, должен сделать это сейчас, словно в той аварии что-то пошло не так, нарушилась предрешённая цепочка событий, исход которых должен был быть один. Но почему тогда догнало только сейчас? Когда он снова встретил Чонгука? За что так жестоко?       — Да, — глухо отвечает Чимин. Врёт, но а как иначе?! — Всё нормально.       Но к Чонгуку не поворачивается, не глядит ему в глаза, потому что его собственные дадут Чонгуку совершенно противоположный ответ. Поэтому Чимин пытается выпрямиться обратно, не скидывает чужую руку со своего плеча, ощущая это прикосновение обжигающим, покалывающим кожу даже сквозь ткань футболки. Вытирает капли воды с носа и губ рукой, избегая даже в отражение зеркала глядеть, потому что их с Чонгуком взгляды могут пересечься, а Чимин в данный момент к этому не готов, потому что не выстоит. Это будет последним… шагом с того чёртового обрыва.       Чонгук отстраняется и медленно опускает руку. Стоит молча рядом и смотрит, как оставшиеся капли воды попадают с лица Чимина на ворот его футболки, быстро впитываясь в ткань. Ему нужно дать Чимину чистое полотенце, но Чонгук не двигается, словно пребывает в какой-то прострации. В голове только каша из разрозненных мыслей.       Словно придя в себя, Чонгук мелко вздрагивает и так же, не проронив ни слова, ни звука, идёт к шкафу с бельём и достаёт оттуда свежее полотенце для лица. Возвращается с ним к Чимину и протягивает ему. Но из-за того, что Чимин избегает прямо на него смотреть, не рассчитывает расстояние, и контакт их пальцев, которого можно было бы избежать, всё-таки происходит. И Чонгук вздрагивает во второй раз от того, какие у Чимина пальцы ледяные — сколько он держал руки под водой?!       — Эй, — глухо зовёт он его, и Чимин не может не среагировать на этот звук, вскинув на него кажущиеся испуганными глаза, словно Чонгук снова застал его врасплох. Чонгук же смотрит на Чимина пристально, с пугающе мрачной решимостью. И он мог бы сразу податься навстречу и накрыть своими губами чужие, но вместо этого аккуратно обхватывает обеими ладонями влажные щёки Чимина. Его ладони кажутся обжигающе горячими, и Чонгук чуть хмурится, произнося так же негромко: — Замёрзнешь же.       Он хочет Чимина согреть. Не только его лицо, но и всего его, схватив и крепко прижав к себе, обхватив обеими руками так, чтобы он не смог вырваться. Но, может, Чимин бы и не захотел? Чонгук не узнает, пока не проверит. И всё же он по-прежнему выбирает бездействовать, как будто это слишком страшно и больно — поставить окончательную точку в истории, ожившей вновь в его памяти и сердце.       А Чимину хочется ответить: «лучше бы уже замёрз наконец», но он не говорит ничего. Снова смотрит на Чонгука так же, как минутами ранее, там, на диване. Молчит, только неровно дышит. И кажется, что скоро начнёт всхлипывать.       Он был прав. Этот зрительный контакт становится решающим, потому что внутри всё трескается, и Чимин мгновенно проваливается куда-то на дно своей души, где были заперты все его чувства. Непрожитые, заброшенные, забытые, покрытые многолетней пылью. Он крепче сжимает в руках полотенце, которое Чонгук ему дал. Должен оттолкнуть того от себя, запретить к себе прикасаться, быть так близко, смотреть так нежно. Но Чимин не может. А если быть откровенным с самим собой — не хочет. Как бы это ни было неправильно, жестоко по отношению к Мингю, который всего этого не заслуживает. Чимин всегда знал, что сволочь не Чонгук, как он его назвал в их встречу несколько месяцев назад, а он сам. Потому что столько лет он продолжал лишь принимать, ничего толком не отдавая взамен. Чимин себя ненавидит, но не может ненавидеть Чонгука, внезапно появившегося в его жизни снова…       И из-за того, что Чимин смотрит, ничего не делает, Чонгук уже не может воспринимать это молчание иначе, чем согласие. Болезненное принятие того, что Чимин так и не смог отпустить его за эти пять лет, а Чонгук тоже пытался последние недели, но тщетно. Он не может. Не может и не хочет представлять свою жизнь без Чимина — она слишком пустая, холодная и бессмысленная.       — Ты должен меня остановить, — шепчет Чонгук и начинает тихонько, мягко поглаживать скулы Чимина большими пальцами, всё так же нежно обнимая широкими ладонями его лицо — кожа уже согрелась, почти высохла, а вот глаза у Чимина как будто на мокром месте.       Чонгук делает ровно полшага вперёд, навстречу Чимину и неизвестности, а может, и своей смерти, и одновременно с этим тянется к чужим губам. Находит их на ощупь, зажмурившись, словно от испуга, и целует порывисто, потому что уверен, у него есть только эти несколько секунд, за которые ему нужно успеть показать Чимину свои чувства, о которых он не осмелится сказать вслух; дать Чимину понять, ощутить, сколько всего у Чонгука горит внутри: и любовь, и нежность, и признательность, и благодарность, и восхищение, и желание, и страсть, и отчаяние. Это правда больше похоже на жест отчаяния, словно Чонгуку очень надо получить эту пощёчину от Чимина и наконец очнуться, прийти в себя, взглянуть на действительность трезвым взглядом. Он слишком глубоко ушёл в своё прошлое, откуда на самом деле не хочет возвращаться, если в настоящем Чимина рядом не будет. Чонгуку хватит их общих воспоминаний. Но для этого он должен перестать так глупо и наивно надеяться на чудо.       Но вместо той самой, правильной пощёчины Чимин закрывает глаза. И по щекам таки срываются обжигающие дорожки слёз, сталкиваясь с пальцами Чонгука.       Чонгук прав: Чимин должен его остановить. Но продолжает бездействовать, позволяя Чонгуку себя целовать. У Чимина начинают трястись руки, и полотенце из них выскальзывает, падая к их ногам. Он на грани и сам рухнуть на пол, сломавшись окончательно, но вместо этого цепляется за подол футболки Чонгука пальцами, комкая её, словно пытаясь и его удержать, и себя. Медленно прощаясь с рассудком и собственной совестью, он будто заторможенно отвечает на поцелуй, когда должен был его пресечь. Перехватывает губы Чонгука своими, делая рваный, глубокий вдох. А слёзы не перестают катиться из-под закрытых век.       Почувствовав солёный привкус, Чонгук тут же начинает хаотично лицо Чимина целовать, но снова и снова возвращается к его губам, ловя прерывистые, уже больше похожие на всхлипывания вздохи. Не останавливается, наоборот, будто торопится осыпать Чимина всего своими горячими поцелуями. Приобнимает его за шею, соскользнув на неё ладонями, почти невесомо касается закрытых, трепещущих век, целуя их, и снова соскальзывает к дрожащим губам. Наверное, продолжать неправильно, особенно когда Чимин плачет, но тот отвечает на его поцелуй, и Чонгук уже ни о чём не думает, кроме того, что хочет ещё, хочет всего Чимина, обратно только себе; хочет вновь сделать его своим, чтобы тот остался с ним; чтобы он больше не уходил. Потому что Чонгуку кажется, что если он увидит, как Чимин покидает его, закрыв за собой дверь, его сердце попросту остановится. Оно и так бьётся последние минуты на пределе своих возможностей.       Как и сердце Чимина равняется с чужим неровным ритмом, отбивая в унисон. С каждым разом Чимину всё сложнее дышать, и он всё отчаяннее хватается за Чонгука, выпустив подол его футболки и переведя руки к его плечам и шее.       Всё. Чимин стремительно падает вниз, и финалом всего это будет его смерть. Моральная или физическая — уже не имеет значения. Он точно знает — разобьётся, а потому и кажется, что терять ему уже нечего. Перехватывает Чонгука крепче, едва не вставая на носочки, и жмётся плотнее. Стоит неустойчиво, а потом и вовсе ощущает, как Чонгук начинает напирать, вынуждая Чимина, наоборот, отступать назад. До тех пор, пока Чимин не чувствует лопатками твёрдую стену. Не бьётся о неё головой, потому что на его затылке в мгновение оказывается чужая ладонь, пальцы которой так до дрожи знакомо вплетаются в его волосы. Всё становится только хуже, потому что теперь Чимину точно некуда бежать. Словно бы он пытался…       Как не пытается и до сих пор, позволяя Чонгуку больше, впуская его язык в свой рот. Впервые глухо, едва слышно стонет, не переставая шумно и жадно дышать, когда лёгкие обжигает чужим запахом, который воскрешает такие болезненные воспоминания слишком отчётливо, реально.       Чонгук и не собирался заходить так далеко, потому что был уверен, что его прервут в этом неконтролируемом порыве сразу, жёстко и безжалостно. Он даже не понимает в полной мере, что сейчас происходит, отдавшись полностью своим желаниям и ощущениям. Чувствует всем телом, всем сердцем, всей душой живого, реального Чимина, который наконец в его руках. Чонгук соскальзывает ими вниз, к его груди, к талии, обхватывает крепко, впиваясь пальцами, словно Чимин пытается высвободиться, а Чонгуку нужно удержать его любой ценой, иначе он умрёт.       Но Чимин только податливо прогибается в ответ на властный рывок, и Чонгук жадно прижимает его к себе. Без всяких левых мыслей, лишь из витальной потребности ощутить Чимина как можно ближе, словно чтобы убедиться окончательно, что это взаправду происходит. Он целует его всё настойчивее, но не подавляюще, когда не даёт возможности даже ответить. Не позволяет Чимину отвлекаться от поцелуя, пока ещё не думая заходить никуда дальше этого.       Но, как это бывает у наркоманов, думающих, что они смогут всегда вовремя остановиться и соскочить в последний момент, Чонгук стремительно теряет самообладание и связь с реальностью. Он сам не осознаёт, в какой момент его руки оказываются у Чимина под футболкой, и он мнёт в пальцах уже горячую, нежную кожу, лаская, массируя, сдавливая. Двигается от талии к спине и обратно, порабощённый своими ощущениями. Кожа Чимина такая приятная, что хочется гладить его ещё и ещё, без остановки. Как и целовать его до горящих, пульсирующих, покрасневших губ, лишающих Чонгука разума и силы воли. Он упивается этим поцелуем, Чимином, его телом, всё более жадно исследуя его руками, пару раз проскользнув пальцами под пояс джинсов, пока в итоге одна рука не оказывается у Чимина на спине, со сжатыми у основания шеи пальцами, а второй Чонгук обвивает его за пояс, так крепко прижав к себе, что почти отрывает Чимина от пола.       И Чимин мог бы, как раньше, сам взять и запрыгнуть на Чонгука, обвив его талию ногами, но вместо этого он будто пытается удержаться в таком неустойчивом положении, хотя Чонгук держит так крепко, что Чимин точно не упадёт никуда. Разве что сам в своих глазах, потому что поступает сейчас неправильно. Он перебирает руками на плечах Чонгука, одну то запуская в волосы, то возвращая на плечи, а второй цепляется за ткань чужой футболки между лопатками. У него нет возможности потрогать Чонгука в ответ, а ведь ему тоже хочется.       Потому он тянет эту измученную футболку Чонгука на себя, стараясь её стянуть с него через голову. Хоть так добраться до чужой кожи, погладить и потрогать спину. У Чимина нет плана с Чонгуком спать, он по сути вообще сейчас ни о чём не думает, слепо следуя за своими чувствами, просто поддаваясь порывам, о которых, вероятнее всего, пожалеет, но отказаться от этого не может. Лучше жалеть о содеянном, чем о том, чего так и не сделал. И Чимин уверенно идёт этим эгоистичным путём, снова выбирая себя и то, чего хочет на самом деле, вместо того, что надо; что правильно; что честно. По отношению ко всем, но не к себе самому…       Чонгук послабляет свою хватку, когда понимает, чего Чимин добивается. И позволяет ему это сделать — стянуть с себя футболку через голову. Чимин откидывает ту на пол, не пытаясь Чонгука рассмотреть, он сразу хватается за его плечи и снова притягивает к себе одной рукой за шею. Их губы сталкиваются, вновь сливаясь в голодном поцелуе. Чимин хаотично шарит руками по чужой спине, рукам, очерчивая напряжённые мышцы на них. Ведёт пальцами от предплечий обратно к плечам, но в этот раз соскальзывает на ключицы, а после и на грудь. Кожа Чонгука всё такая же: горячая, будто раскалённая, и нежная. Чимин ещё помнит телосложение Чонгука пятилетней давности и без труда чувствует разницу. Не слишком разительную, но вполне ощутимую, увы, не в лучшую сторону. Но его это вообще никак не трогает. Зато внимание цепляет кое-что другое. То, что висит у Чонгука на шее, на что Чимин неизбежно натыкается пальцами, оглаживая торс. Сперва не придаёт никакого значения, мысленно предполагая, что это просто какая-то подвеска, пока кончики пальцев не начинают перебирать в руках не один предмет, а два. По форме Чимин определяет, что это кольца. И он бы забил на это, но сердце почему-то резко пропускает удар, заставляя Чимина задержать вдох.       Желание посмотреть на эту подвеску становится нестерпимым, и Чимин первым разрывает поцелуй, чуть отодвигая Чонгука от себя, потому что сам податься назад не может, чтобы посмотреть — он по-прежнему зажат у стены. И видит Чимин действительно два кольца. Но это точно не просто подвеска из двух кольцеобразных элементов. Они выглядят как… обручальные.       Сердце болезненно сжимается. Так сильно, что Чимин едва не заламывает видимо брови. Вскидывает глаза на лицо Чонгука, задавая ими немой вопрос, не выпуская из пальцев эти чёртовы кольца.       Чонгук же, напротив, опускает к ним глаза. Смотрит несколько секунд изучающе, будто только сейчас увидел и хочет рассмотреть лучше, а потом вновь встречает вопросительный взгляд Чимина.       — Сохи их сохранила, — произносит он тихо и накрывает пальцы Чимина своими, сжимая кольца в них. — В наш последний день у меня были грандиозные планы, которым не суждено было свершиться, — горькая усмешка. — Но я не отказываюсь от них. Я не могу отказаться от тебя, Чимин.       И от этих слов Чимину в моменте хочется буквально взвыть. Внутри так больно, просто невыносимо. За что? Почему судьба обошлась с ними так жестоко?       Чимин неизбежно начинает вспоминать тот злополучный день, на котором всё оборвалось. Только теперь узнаёт, спустя, сука, пять лет разбитой, покалеченной жизни, что за сюрприз его тогда ждал; что Чонгук хотел сделать — сделать ему предложение; что могло бы у них быть, когда Чимин бы ответил «ДА!»…       И слёзы вновь омывают его лицо, и его куда стремительнее и безжалостнее захлёстывывает в немую истерику. Ему нечего Чонгуку ответить, слова застревают в горле. Он не справляется со своими эмоциями и переживаниями, которые затмевают сейчас всё. И впервые за всё время Чимин хочет уйти. Сам. Трусливо сбежать, столкнувшись с тем, к чему оказался совершенно не готов. Осознание всего, что не случилось когда-то и едва не случилось только что, слишком давит, и Чимин будто отказывается это принимать.       Он всё-таки выпускает кольца из пальцев, металл которых успел нагреться от их с Чонгуком рук. Вырывает свою из сжимающих её пальцев Чонгука. И отстраняет его дальше, упираясь в его грудь обеими ладонями. Не делает это резко или грубо, но смотрит так, будто умоляет… отпустить его. Потому что Чимин не справляется. Мингю был прав, чёрт возьми, — это сильнее его. И Чимин не хочет тянуть за собой теперь и Чонгука.       Чимин не даёт ему перехватить себя за запястья, когда тот рефлекторно порывается это сделать, и порывисто убирает свои руки от чужой, тяжело вздымающейся груди. Смотрит ещё с полсекунды на Чонгука, а после глухо, надтреснуто роняет:       — Прости…       Не может ничего внятно объяснить. Но ему правда нужно уйти. Куда-нибудь, лишь бы подальше от Чонгука, чтобы того не зацепили осколки, на которые Чимина вот-вот разорвёт.       Он выходит из ванной, почти пошатываясь. Слышит будто в каком-то отдалении своё имя, которым Чонгук его окликает, но Чимин даже не оборачивается.       — Чимин! — зовёт Чонгук громче, понимая, что его не слышат, и останавливает Чимина в прихожей, схватив за локоть. — Куда ты? Чимин… — он пытается развернуть его к себе лицом, но понимает, что тогда для этого придётся применить силу, поэтому уступает: не хочет сделать Чимину случайно больно. Будто может быть ещё больнее. — Чимин… — шепчет надрывно и порывисто обнимает его со спины, обхватив обеими руками за плечи, прижимая к себе, лишь бы удержать. Утыкается носом в изгиб шеи, боится послабить объятия, потому что тогда Чимин наверняка захочет отстраниться. — Пожалуйста… останься. Останься со мной, — готов начать умолять, голос дрожит и ломается, и если в ванной Чонгук ещё держался, не поддавшись слезам сам, когда Чимин плакал и ему отчаянно хотелось тоже, то теперь уже не может остановить слёзы, попадающие на чужую кожу. — Ты нужен мне. Ты правда мне нужен, как тогда… нет, сильнее, чем тогда. Я всё сделаю… Я сделаю всё, о чём ты попросишь, просто скажи мне, что мне делать, Чимин. Я не знаю… не знаю, как всё исправить, — всхлипывает и закусывает губу, чтобы не разрыдаться. Чимину это сейчас ни к чему — ещё и иметь дело с его истерикой, когда он сам на грани.       Но Чимина всё-таки срывает в неё. Как можно выдержать после слов Чонгука? Как вообще после всего сказанного и увиденного можно выжить? Чимину правда кажется, что его сердце вот-вот остановится, разорвётся к чёртовой матери. Он хватается за руки Чонгука своими и заходится всё сильнее. Захлёбывается, всё же начиная выть от боли, которая ощущается нестерпимой. Хуже той физической, какую он испытывал после аварии и перенесённой операции. Как хуже и больнее того, когда думал, что Чонгук его предал, бросил без объяснений.       И ноги Чимина в итоге не выдерживают, подкашиваясь. Он начинает оседать на пол вместе с Чонгуком. Падает на колени, но после заваливается полностью на задницу, не переставая надрывно рыдать, словно у него умер кто-то, а на деле умирает он сам. Не пытается высвободиться из чужих давящих, словно тиски, объятий, потому что физически нет на это сил. И ответа Чонгуку он дать не может, потому что он не знает. Понятия не имеет, что делать Чонгуку; что делать ему самому; что делать им всем…       Чимин буквально задыхается, упирается одной рукой в пол, продолжая второй держаться за руки Чонгука на своих плечах. И в этот момент Чимин чувствует, как его кто-то бодает холодным и мокрым носом, поскуливая. Кекс нервничает и волнуется, не понимая, что происходит. Мечется от Чонгука к Чимину. Лезет Чимину в лицо, слизывая солёную влагу, не переставая коротко и тонко поскуливать, почти жалобно пищать. И только это начинает Чимина хоть немного приводить в чувства, вытягивая из трясины всех тех чувств, что безжалостно его затягивают.       А Чонгук так и сидит позади, спрятав лицо у Чимина на плече, и игнорирует влажный и горячий язык Кекса, который лижет его руки заодно с руками и лицом Чимина. Активно цокает когтями по полу, суетясь вокруг, и несколько раз попадает хвостом Чонгуку по спине, но он не реагирует даже на это. Боится даже пошевелиться, словно Чимин растворится в его руках, как его больное видение. И хорошо бы это так и было, тогда Чонгук бы знал, что не заставил Чимина рыдать и биться в агонии. Но теперь он знает. И видит то, что видел Мингю, но что не хотел показывать Чимин. Ничего не в порядке. И Чонгук не верит, что когда-то будет…       И всё-таки он Чимина отпускает, позволяя своим дрожащим рукам под собственной тяжестью упасть вниз, соскользнув по плечам Чимина. Чонгук садится прямо, смотрит на Кекса, который пляшет, виляя задницей и припадая грудью к полу, пытаясь разыграть их, но Чонгук даже не может улыбнуться в ответ на эти смешные собачьи ужимки. Глядит на ухо Чимина и его полупрофиль, чувствует холод на коже, на груди там, где соприкасались их тела, и с трудом, ощущая себя совершенно обескровленным, как после смертельного ранения, поднимается первым на ноги. Протягивает Чимину обе руки, чтобы помочь встать ему. Он не против посидеть ещё, но явно не в прихожей у входной двери.       Но Чимин реагирует на предложенную помощь не сразу. Смотрит растерянно, обернувшись на чужие руки, не в силах поднять своих заплаканных, красных и опухших глаз на лицо Чонгука. Но в итоге всё равно берётся сперва за одну, а потом и за другую предложенную руку, но даже сжать чужие ладони не может, полностью обессиленный.       И Чонгуку приходится самому Чимина поднять, использовав остатки своей силы, взяв на себя практически весь его вес. Но когда Чимин оказывается на своих двух, сам рефлекторно за Чонгука хватается сильнее, чувствуя, словно сейчас осядет обратно на пол. Голову ведёт, будто он пьяный. Он, кажется, переоценил свои возможности, когда думал от Чонгука просто сбежать. Рухнул бы где-то посреди улицы, где до сих пор идёт ливень. Хотя, может, и хорошо. Быстрее бы сдох от переохлаждения…       Но в итоге он всё ещё здесь, с Чонгуком. Всё-таки поднимает на него глаза, но по-прежнему не знает, что сказать. Чонгук тоже не говорит ничего, смотрит на Чимина в ответ. Больше не просит его ни о чём. Перехватывает одной рукой, чтобы наверняка удержать, и освобождает вторую руку. Вытирает его заплаканное лицо так аккуратно, как может, когда у самого руки ходуном ходят, холодные и непослушные.       — Придётся снова пойти в ванную, — пробует вернуться к своему привычному юмору, но звучит скорее как-то обречённо. Потому что там всё началось… хотя нет, началось всё раньше, намного раньше. И до сих пор не отпустило. Почему-то Чонгук уверен, что и не отпустит. Как он может теперь забыть о том, что Чимин ответил на его поцелуй? Он ведь не взял его силой, у Чимина была возможность и сказать ему «нет», и оттолкнуть его, но он этого не сделал. Все воспоминания о том, что происходило в ванной, какие-то смазанные, мутные, будто Чонгук снова схватил свой привычный приход, но ощущения не обманешь. Как и сердце. — Я не буду ничего делать, не бойся.       Старается Чимина хотя бы немного успокоить. Чонгук правда не собирается снова его целовать или обнимать, он только хочет помочь ему дойти до ванной, страхуя за талию. У него в теле тоже предательская слабость, но ему собраться проще, потому что Чимин дал выход всему, что накопилось, только сейчас. А у Чонгука плотину прорвало в тот день, когда он вставил карту памяти в свой ноутбук и открыл внутреннее хранилище, увидев там все эти фотографии и видео… Он рыдал так, что ему казалось, он попросту сдохнет, задохнувшись или захлебнувшись кровью, когда сердце взорвётся, разлетевшись безобразными, кровавыми ошмётками. Чонгук пытался с этим справиться, как-то существовать дальше, мужественно скрывал от Чимина своё истинное состояние, но по итогу всё оказалось тщетно. Они там, где они сейчас, с тем, что уже произошло. Они могут сделать вид, что ничего не было, но это ничего не изменит. Не изменит их чувств друг к другу. У них не получилось ни забыть, ни отпустить, как они собираются жить с этим дальше? Они вообще смогут выжить с этой постоянно кровоточащей раной в груди?       Когда Чонгук предлагает вернуться в ванную, Чимин соглашается коротким кивком головы. Ему нужно снова умыться, хотя, когда он делал в это в прошлый раз, его это не спасло. Но сейчас уже точно другой случай. А проще ситуация ни хрена не стала. Только ещё хуже, ещё тяжелее и болезненнее. И кажется, что выхода из неё действительно нет. Остаётся только признать своё тотальное поражение.       Чонгук оставляет Чимина в ванной одного, потому что чувствует: ему это сейчас нужно. А сам идёт умываться на кухню. Ему тоже надо привести в порядок себя, кое-как, и свои растерянные мысли, состоящие все из знаков вопроса. Что дальше? Что с ними будет? Что решит Чимин? Захочет остаться или уйти? Поговорить? Промолчать?       Чтобы не стоять под дверью, Чонгук идёт в гостиную и садится на диван. Не зовёт к себе Кекса, потому что не может сосредоточиться на нём, переключиться со своих мыслей, и теребит обручальные кольца на цепочке, не решаясь их снять. И правильно было бы отдать Чимину его кольцо, но Чонгук боится отказа, даже если это не предложение. Чимин всё равно это кольцо не примет, даже как просто артефакт неслучившегося прошлого. Не сейчас. И, может быть, никогда.       Чимин тратит больше времени, чем в предыдущий раз, когда Чонгук его прервал. Не плачет снова, потому что если позволит это себе, успокоиться уже точно не сможет, а доводить Чонгука до паники своим состоянием Чимин не хочет. Он вообще не хотел, чтобы Чонгук всё это видел, убедившись в том, что Мингю был прав. Чёрт бы и его побрал. Чимин злится. Хочется кого-то обвинить, во всём, что уже произошло и продолжает происходить, но никто, кроме него самого, в этом не виноват.       В итоге он выходит обратно в гостиную, бледный, но опухший, видит Чонгука сидящим на диване. И не знает, что ему делать: подойти и сесть рядом или остаться стоять вот так, посреди комнаты. Они снова смотрят друг на друга, не произнося ни звука, будто слова — это лезвия, о которые они обязательно поранятся.       Но поговорить им надо. Изначально Чимин собирался малодушно сбежать без объяснений, чтобы выстрадать это всё в одиночку, но судьба снова решила иначе, не оставив ему выбора. Теперь он не может молча развернуться и уйти. Не тогда, когда Чонгук так отчаянно молил его остаться.       И тем, кто в итоге Чимина подталкивает к очередным действиям, оказывается Кекс, который снова ластится к нему, бодается и толкает в ноги, прося ласки, на которую Чимин попросту не способен. Но всё равно делает это, будто машинально, бездумно гладит собаку по боку и спине, рассматривая пса совершенно потерянным взглядом. И после всё равно возвращает взгляд на Чонгука. И делает первые шаги в его сторону.       Чонгук перед тем, как уйти из ванной, оставив Чимина одного, забрал свою футболку и снова надел её. Но кольца висят теперь не под ней, а поверх, поблёскивая серебром в вечерней подсветке гостиной. Как будто обычные симпатичные ювелирные украшения, но они никогда ими не были. На Чонгуке даже пирсинга не осталось, и эти кольца бросаются в глаза, как нечто инородное. Они определённо не должны висеть у Чонгука на шее, будто военные жетоны. Если это они, то скоро они точно пригодятся для его опознания, потому что Чонгук совершенно не уверен, что Чимин подходит к нему сейчас, чтобы сесть рядом. Или сразу на колени. Обнять его и сказать, что он здесь; что всё уже позади; что теперь всё будет хорошо. В его глазах Чонгук читает свой приговор.       Но взгляда не отводит. Не собирается даже, чтобы как-то защититься. Он не хочет. Если Чимин хочет его добить, он этому только рад.       — Я не буду говорить, что это было спонтанно, необдуманно и неправильно. И что я жалею об этом. Что я больше так не сделаю, — первым начинает он, и это не атака на опережение, а признание своего тотального поражения. — Единственное, о чём я жалею, — это о том, что мы не смогли встретиться раньше. И эти пять лет… — вздыхает и проводит рукой по волосам, зачёсывая их назад, вновь открывая и свои шрамы, и видимую на корнях седину. — Смотря правде в глаза, в моём случае похерены впустую. Но я понимаю, что для тебя это не так. Что ты уже живёшь другую жизнь. Я не буду поступать эгоистично, даже если хочу этого. Поэтому решение за тобой. Моё ты уже знаешь.       Чонгук не глядя треплет по голове Кекса, который подбежал теперь и к нему. Чонгук смотрит на Чимина устало. Он правда устал. Не только физически. Может быть, Чимин будет к нему достаточно милосерден, чтобы убить его быстро. Прямым ударом в самое сердце, когда контрольного в голову уже даже не требуется.       От слов Чонгука Чимину совсем не легче. И он не уверен, что было бы легче, даже будь Чимин одинок, без Мингю. О котором он помнит, правда, а оттого и чувствует себя последним уродом.       Всё куда сложнее, и просто прийти к Мингю и сказать, что «прости, что так долго тебя обманывал и пользовался твоими чувствами, заполняя ими сквозящую пустоту внутри, но я не люблю тебя, давай расстанемся?!» — не решит проблему. Потому что Чимин не может сказать, что ничего к Мингю не испытывает. Чувства есть, но они разные, и в большей степени это благодарность. А ещё дурацкое чувство долга, за то, что тот не дал ему загнуться, вытащил из дерьма. А теперь Чимин отплатит ему… вот так. Но что бы Чимин ни сделал по итогу — всё равно всё кажется неправильным.       — Не думай, что и я сожалею о том, что произошло, — наконец начинает Чимин, но голос его совсем севший, будто не его. — Но… я столько лет учился жить без тебя, — сердце снова сжимается, — что теперь я правда не знаю, что мне делать… что в этой ситуации правильно, а что нет, Чонгук. — Чимин расписывается в собственном бессилии. — Всё слишком сложно, когда хотелось бы, чтобы, наконец, сука, уже всё стало проще, — горько хмыкает. — Ты просишь меня о выборе… — Чимин запинается. После истерики ему тяжело даются слова: они царапают нещадно горло. — Но я не могу его сделать. Не сейчас. Не вот так, — будто готов снова сорваться на истерику, но проглатывает это подступающее чувство. — Поэтому эгоистично поступлю я и скажу, что мне нужно время. И я не знаю сколько…       Чимин сжимает кулаки до боли, впиваясь короткими ногтями в кожу. Хочется уже не просто выть и плакать, но ещё кричать и что-то разбить. Например, кулаки в кровь.       — Но ты не обязан ждать, я не прошу этого от тебя. Не посмею. — И всё же глаза Чимин на мгновение уводит в сторону, чтобы передохнуть и глотнуть воздуха: ему тяжело смотреть на Чонгука и видеть его таким… разбитым и потерянным. Но Чимин не испытывает к нему жалости, отчего и даёт эту жалкую крупицу надежды… непонятно на что. Жалкий здесь только он. Ничтожный просто.       — Время — это единственное, что у меня осталось, — на лице Чонгука появляется кривая, болезненная ухмылка. — Можешь забрать всё.       Отводит взгляд от Чимина, чтобы не давить, потому что его ответ он уже услышал. И он знал, что он таким будет. Чонгук не испытывает разочарования или обиды. Лишь ещё большие усталость и апатию. Он правда не понимает, зачем тратить своё и чужое время, когда можно было давно решить вопрос быстро и эффективно — выйти в окно вместо двери. Но теперь Чонгука здесь держит Кекс, и пока он не вылечит его и его не заберёт обратно Николь, или они вместе найдут Кексу другую любящую семью, Чонгуку придётся остаться. Помучиться ещё немного. Возможно, он сменит свои медикаментозные колёса на настоящие — так время точно пролетит быстрее и веселее. Он подумает об этом. Но позже, точно не в ближайшие дни. Ему ещё рано распадаться на атомы.       — Собрать тебе с собой еду? Может, дома поешь, — предлагает Чонгук. Чимин вроде не выкинул упаковку ресторана, так что Мингю ничего не заподозрит, если Чимин не захочет с ним говорить о том, где он был. Чонгук признаёт, что Мингю явно более приятная компания для посиделок за одним столом, чем Чонгук сейчас. Но он благодарен Чимину за то, что тот попытался. Осталось только Чонгуку себя убедить, что это не он всё испортил. Окончательно и бесповоротно.       — Не надо, — тихо отвечает Чимин. Он вообще не уверен, что в ближайшие дни в принципе сможет есть, что уж говорить про сейчас. Кажется, он тоже подхватил эту заразу. Но радует лишь то, что хотя бы Кекс начал есть, и всё-таки нет гарантии, что тот не перестанет это делать, когда Чимин уйдёт. Потому что больше прийти он не сможет.       Им нужно научиться не жить прошлым, потому что его больше нет и уже никогда не будет. Но у них есть будущее, возможно… даже общее. Ведь для чего-то же судьба свела их снова вместе?! И чтобы к этому будущему прийти, они должны отпустить эту боль и все сожаления. Наконец-то, спустя пять лет, начать нормально дышать.       Чимин не хочет давать никаких обещаний, потому что не знает, как он с этим справится и сколько на это уйдёт времени, но и попрощаться с Чонгуком раз и навсегда он тоже не может. Он не смог забыть его даже спустя столько лет, живя другую жизнь, а значит, не сможет уже никогда…       — Я не вправе тебя о чём-либо просить, но… пожалуйста, — голос снова предательски ломается, — не доводи себя. Начни хотя бы есть, — всё-таки просит Чимин. Ему не нужен от Чонгука ответ, что тот его услышал, или обещание выполнить эту просьбу. Достаточно будет того, что Чонгук просто к нему прислушается, в итоге сделав выбор в пользу себя, даже если сейчас это кажется бессмысленным.       Чонгук смотрит на Чимина странным взглядом. Возможно, он больше обрадовался бы и воодушевился, если бы тот сказал, что оставил ему яд на столе, пусть не забудет выпить после его ухода. В глазах Чонгука нет упрёка, недовольства, скорее… непонимание? Если Чимин уходит, какая ему разница, что с Чонгуком будет?       — Я бы подвёз тебя, но, боюсь, мы точно попадём в аварию, которая может стать последней, — произносит глухо и тянется за своим планшетом, оставшимся лежать на подлокотнике дивана. — Я вызову тебе такси. Ты домой?       Он видит, что Чимину тяжело здесь оставаться, так что не предлагает ему ещё посидеть или пойти пройтись с Кексом — у них обоих попросту нет на это сейчас ни сил, ни желания.       Чонгук смахивает экран блокировки, и Чимин видит на фоне одну из старых фотографий: Чонгук её сделал, когда они первый раз поехали на пляж встречать рассвет. На фоне морского пейзажа и огромного, алого, раскалённого солнца, поднимающимся будто из глубин чёрных вод, силуэт Чимина. Это фото было сделано скорее случайно, чем специально: Чимин не позировал, а Чонгук собирался запечатлеть только восход. Но в итоге все фото, которые он сделал, как и видео, которые снял, были только с Чимином.       И прежде, чем ответить Чонгуку, что да, он собирается домой — куда же ещё ему идти, если только не на крышу какой-нибудь высотки, чтобы сделать свой последний шаг; или под колёса машины, с разбегу, чтобы наверняка, — Чимин застывает, глядя на это фото. Ничего не понимает. Мысли снова хаотично разбегаются. Кажется, Чимин скоро начнёт биться головой о что-то твёрдое, чтобы усмирить этот хаос в отказывающейся функционировать голове. Но после всё же глухо спрашивает:       — Откуда это у тебя? — успевает указать пальцем на экран и фоновое фото до того, как Чонгук открывает приложение для вызова такси: тот так и завис пальцем над иконкой, не успев на неё нажать.       Чимин ведь не присылал Чонгуку ничего, так и не осмелился даже сам найти тот чёртов жесткий диск, где всё это хранится. Внутри снова начинает всё дрожать. Этому когда-нибудь придёт конец?       Чонгук смотрит на Чимина, потом на свой планшет. Не сразу понимает, о чём идёт речь, а потом растерянно произносит:       — А… — Не собирается ничего выдумывать, так что говорит как есть: — Сохи удалось не только кольца спрятать, но и карту памяти из моего старого телефона. Там всё сохранилось, что было, до того дня. Если хочешь… я могу тебе скинуть архив, — чуть пожимает плечами. Ему всё равно, даже если Чимин откажется. Чонгук не знает, что тот сохранил на своём жёстком диске. Вероятно, у Чонгука хранилось больше. Он не увидел и половины фотографий и видео в их переписке, так что вряд ли он пересылал это каким-то другим путём. Наверняка хранил только для себя. И молодец, что ни в какие облачные хранилища это всё не слил перед тем, как удалить с карты памяти, потому что его семья позаботилась о том, чтобы подчистить всё. Они сделали это настолько тщательно, что Чонгук о существовании Чимина все эти пять лет даже не подозревал. Но жалеет ли он о том, что узнал? Нет. Старается только не злиться на Сохи за то, что она так долго молчала, утаивая от него правду, но по итогу только благодаря ей встреча с Чимином случилась снова в этой жизни, как когда-то из-за сестры они и познакомились. Так что Чонгук Сохи уже простил. Но всё ещё немного на неё зол. А избегает он их общения лишь потому, что выглядит и чувствует себя сейчас откровенно хуёво. Не хочет подтверждать её опасения и тревоги.       Услышав ответ, Чимин понимает, что Чонгук не просто получил весь архив их прошлой жизни, уместившийся в крошечный кусок пластмассы, но и просмотрел его. А зная, какой он одержимый в таких вещах, — проштудировал и вызубрил всё наизусть.       Стоять на ногах снова становится трудно, поэтому Чимин делает ещё несколько шагов к Чонгуку и падает прямо рядом с ним на диван, обречённо выдохнув, словно стоит перед лицом смерти и понимает, что это всё, бежать некуда, конец достигнут… И стоит с гордо поднятой головой это просто принять. Что Чимин и делает.       Он запрокидывает голову на мягкую спинку дивана. Смотрит в потолок, а по вискам снова бегут влажные, блестящие дорожки слёз. Похоже, он ещё не всё выплакал. Но падать снова в истерику он не собирается — просто держаться нет никаких сил.       — Хотел бы я сказать, что всё будет хорошо, — горькая усмешка, заломленные брови и больно прикушенная губа после. Чимин только поворачивает лицо к Чонгуку, глядит на него вот так, буквально измученно, и всё-таки договаривает: — Но я понятия не имею, когда это наступит.       Рискует, знает, что поступает неправильно, но подносит руку к лицу Чонгука и касается его щеки костяшками пальцев, мягко, почти невесомо поглаживая, будто нарушает правила, когда ему это не позволено.       — Прости меня…       Но извиняется Чимин не за то, что бросает Чонгука, потому что на самом деле не делает этого. Просто не может остаться с ним сейчас. Ему правда нужно время. Но просит Чимин прощения за всё остальное, что Чонгук пережил и продолжает переживать, будто это Чимин во всём виноват. Но те, кто действительно виноват, увы, никогда не признают своей вины и точно не раскаются, поэтому это делает сейчас Чимин. Но не уверен, что это чем-то поможет.       Чонгук смотрит на Чимина долгих несколько секунд, после чего закрывает глаза и позволяет себе потереться щекой о чужую руку, накрыв её своей, чтобы продлить ненамного этот контакт. После чего руку Чимина отпускает. Он обещал ему, что ничего делать не будет. Только ждать.       — Поступай так, как считаешь правильным, — говорит Чонгук, всё-таки открыв меню вызова такси, но он не спешит вбивать маршрут и искать машину. — Лучше принять то решение, с которым будет проще жить, даже если все варианты кажутся беспросветным дерьмом.       Чонгук на Чимина не смотрит, наблюдает за Кексом, который счастлив, играя сам с собой в свои игрушки, перекладывая их туда-сюда и по очереди держа в пасти. Хотел бы Чонгук родиться собакой: поел, поспал, поиграл, пометил территорию — всё, твоя жизнь уже удалась. А если ещё получилось найти партнёра и спариться, так и вовсе программа максимум выполнена. И Чонгук вроде как почти достиг всего, чего мог бы пожелать, но лишился даже себя в одно мгновенье. И хрен знает кому известно, когда наступит следующий переломный момент. Может, у него ещё есть несколько лет. А может, он покинет этот мир завтра. И ему хотелось бы провести столько времени, сколько ему отведено, с Чимином, пускай даже не в тех отношениях, в каких он хотел бы с ним быть, но компанию ему согласен составить только Кекс.       А Чимин вот от Чонгука глаз не отводит, словно пытается запомнить все его черты, которые никогда и не забывал. Но руку свою всё-таки опускает, кладя её поверх ладони Чонгука и не сильно сжимая.       — Спасибо, — почти шёпотом, надтреснуто. Но Чимин Чонгуку правда благодарен. За понимание и принятие, каким бы тяжёлым и болезненным оно ни было.       Проводит большим пальцем по тыльной стороне и костяшкам чужой ладони, но не задерживает надолго этот контакт: он даётся им обоим с трудом. И когда Чимин больше ничего не говорит, снова повернув голову лицом к потолку, но на этот раз прикрыв уже глаза, Чонгук всё-таки вбивает адрес Чимина в приложение и подтверждает заказ.       Когда приезжает такси, Чонгук выходит проводить Чимина с зонтом. Дождь по-прежнему идёт. И чтобы Чимин не промок, Чонгук доводит его до машины. Ничего не говорит, ни о чём не спрашивает, ни о чём не просит. Чимин попросил дать ему время, и Чонгук согласен ему его дать. Он не хочет делать Чимина ещё более несчастным. И если он чувствует себя более счастливым в своей новой жизни, с Мингю, то Чонгук это примет. Его собственное благополучие его мало волнует. Наверное, он найдёт, чем заняться, если раньше не сторчится.       О следующей встрече Чонгук не договаривается. Не уточняет осторожно, будет ли она вообще. Вместо этого он наконец произносит:       — Спасибо, что приехал и помог с Кексом… Надеюсь, я с ним справлюсь. Если нет… я скину тебе кандидатуры, кто согласен будет его взять на передержку. Обещаю не писать просто для того, чтобы спросить, как твои дела, — добавляет, потому что опасается, что Чимин захочет его кинуть в бан. Хотя Чонгук и так ему первым и не писал последнее время.       — Вы нужны друг другу, поэтому вы справитесь, — отвечает Чимин, стоя с Чонгуком под зонтом у ждущего его такси. Смотрит Чонгуку прямо в глаза. Хочется его поцеловать, так сильно, что губы жжёт, а пальцы рук только сильнее сминают ткань куртки на рукавах. Но Чимин не станет этого делать, так, словно бы это прощальный, последний их поцелуй. Точку не получилось поставить пять лет назад, и сейчас происходит то же самое. Будто сама Вселенная не даёт им этого сделать, продолжая мучить обоих. Знать бы только зачем…       — Я в вас верю. — И это последнее, что Чимин говорит перед тем, как сесть наконец в такси. Не прощается, только смотрит в окно уже отъезжающей машины на Чонгука, который так и стоит одиноко под зонтом у дороги, провожая Чимина взглядом, который Чимину видно всё хуже, особенно под дождём. А после силуэт Чонгука и сам теряет чёткость, оставаясь размытым пятном на покрытом каплями дождя стекле.       У Чимина снова трясутся руки. Кажется, повторной истерики ему не избежать. Хорошо, что Чонгук этого уже не увидит. А вот Мингю…

***

      Мингю, всё это время напряжённо сидящий в гостиной и с тревогой ждущий возвращения Чимина, буквально вздрагивает весь, когда слышит звук дверного замка. Дверь закрывается тихо и аккуратно, словно боясь его потревожить. Он встаёт, чтобы выйти в прихожую и встретить Чимина, а ещё всё же поинтересоваться, где тот был, почему так задержался и ни о чём не предупредил. Мингю ведь уже кое-как смирился с тем, что Чимин видится вопреки всему с Чонгуком, или Чимин побоялся, что он закатит скандал?       — Чимин, — зовёт он его, выйдя наконец в прихожую. Но в ответ лишь тишина.       Чимин молча раздевается, бросив на пол свою сумку. Снимает намокшую куртку. С волос по лицу стекают капли, но Мингю всё равно видит, что с Чимином не всё в порядке. И теперь даже спрашивать нет смысла, где и с кем был Чимин, что вернулся в таком разбитом состоянии. И бессилие стягивает горло.       Мингю порывается к Чимину подойти, но тот пресекает это всего одним жестом руки, выставленной между ними.       — Не надо, Мингю… Пожалуйста, — и это звучит почти умоляюще. Потому что у Чимина совершенно нет никаких сил на разговор, выяснение отношений или оправдания, которых у него и не будет. Правда такая, какая есть, и с этим ничего не поделаешь. — Мне нужно побыть одному.       И больше Чимин не говорит ничего. Как и Мингю ничего не делает, так и застыв на том же месте, где и стоял, бессильно опустив руки вдоль тела. Он только провожает Чимина, идущего в сторону ванной, будто обречённым взглядом. Он ведь знал, сука, что так будет. Предупреждал и Чимина, и Чонгука… Но никто не стал его слушать, хотя Чонгук вроде как пытался, но хуёво, судя по всему. И сложнее всего принять то, что сделать Мингю ничего не может. Не сможет, как не смог и за все эти годы. Будто бы стараясь напрасно. Но на самом деле нет. Без него Чимин бы загнулся и сломался намного раньше, отказался бы от подаренной ему возможности жить дальше.       Но, наверное, Мингю стоит уже наконец отпустить… и Чимина, и эти попытки спасти того, кто этого спасения не хочет. Потому что, как бы тяжело ни было это признавать, но спасение Чимина сокрыто в другом человеке.       Чимин закрывает дверь ванной так же тихо, как и сделал со входной, будто стараясь издавать как можно меньше звуков, быть максимально незаметным. Но всё это похоже на затишье перед бурей, которая настигает Чимина минутой позже. Как не обходит стороной и Мингю, который стоит в коридоре, так и не сумев сделать и шага, и слышит, как в ванной не только шумит вода, но и громко всхлипывает Чимин.       Мингю, словно мазохист, медленно идёт в сторону ванной. Останавливается у двери, но ни стучать, ни тем более тревожить Чимина он не собирается. Только прислушивается к чужой истерике, которая разрывает ему душу и заставляет сердце обливаться кровью. Он упирается в дверь лбом, зажмуриваясь и морщась, когда слух режет уже не просто плач, а вой Чимина, который, судя по всему, давно сидит на полу. И Мингю боится, он не хочет думать о чём-то страшном, на что Чимин может решиться в таком состоянии, всё же надеясь, что тот не собирается по итогу сдаваться.       И как бы это ни звучало, но пока Мингю слышит эту надрывную, душераздирающую истерику, это не даёт панике охватить его, успокаивая тем, что Чимин хотя бы живой и не проводит последние свои минуты в этой чёртовой ванной на холодном полу. На который в итоге оседает и Мингю по другую от Чимина сторону двери. Упирается в неё уже затылком и закрывает лицо руками, поджав к себе ноги и упираясь локтями в колени. Плачет. Потому что в это самое мгновение принимает самое сложное, тяжелое и болезненное для себя решение, которое, очевидно, должен был принять намного раньше, задолго до появления Чонгука в их жизни — этот призрак прошлого попросту стал катализатором всего того, что копилось в Чимине годами. Оно никуда не пропадало, было всегда. И кажется, что останется навсегда.       Мингю понятия не имеет, сколько вот так просидел под дверью, но по ощущениям, не меньше часа точно. И выводит из глубины и тяжести мыслей лишь то, что по ту сторону двери стало тихо, за исключением неизменно шумящей воды, счёт за которую придёт, вероятно, убийственный. Но это Мингю совершенно не заботит, потому что он резко разворачивается, оказываясь уже на коленях перед дверью. Прислушивается, прислонившись к двери ухом, а после плюёт на всё и зовёт Чимина, чтобы хотя бы услышать от него ответ, любой, даже если тот пошлёт его на хер. Но не слышит ничего.       — Чимин! — ещё громче пробует Мингю. Сердце уже колотится, как сумасшедшее, и Мингю подрывается на ноги, дёргает ручку двери, понимая, что та всё это время даже не была заперта. Распахивает дверь резко. И та картина, которую он видит в первые секунды, заставляет обомлеть, а кровь в жилах застыть.       Чимин лежит на полу с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни. И в первые секунды, охваченный паникой, Мингю не сразу соображает, что вокруг нет ни пустых пузырьков от таблеток, которых Чимин мог наглотаться; ни луж крови от вскрытых вен. Но Мингю всё равно кидается к Чимину и хватает того за лицо, приподняв с пола голову. И когда Чимин, не открывая глаз, лишь слабо, еле-еле хмурится, Мингю выдыхает, прижимая того к себе как можно ближе и крепче. Перехватывает полностью расслабленное тело за плечи и обнимает, начиная покачиваться вместе с ним. Не знает, потерял ли Чимин сознание или его попросту вырубило после часовой истерики. И это Мингю ещё не знает, что началась она намного раньше, дома у Чонгука. Поэтому совершенно не удивительно, что и без того уставший после работы организм Чимина ему в какой-то момент отказал, достигнув критической точки.       Мингю не вызывает скорую, понимая, что Чимин просто спит. Поэтому он аккуратно берёт его на руки и встаёт вот так вместе с ним. Несёт Чимина в спальню и бережно укладывает в постель. Снимает с того лишнюю одежду и укрывает одеялом. Хочет поцеловать в висок, но зависает в нескольких сантиметрах, так и не коснувшись чужой кожи губами. Внутри срабатывает какой-то барьер, словно он больше не имеет права этого сделать. Будто Чимин уже не его. А по правде, никогда его и не был. Чимин просто позволял Мингю любить себя, заботиться о себе, платя в ответ теплотой и нежностью, но не любовью… Не той, какой бы Мингю хотелось.       Он оставляет Чимина отдыхать. Сам же возвращается сперва в гостиную, а потом и на кухню, чтобы достать с полки бутылку виски, которую они с Чимином ещё не успели открыть — очередной подгон от благодарного пациента. Очень символично. Потому что эта бутылка станет для Мингю панацеей на ближайшие часы.       И перед тем, как откупорить крышку, Мингю пишет заведующему театра Чимина, номер которого у него есть на всякий случай, о том, что тот завтра не выйдет на работу по состоянию здоровья. Если Чимин не оклемается к послезавтра, возьмёт себе больничный, но уже сам. Больше Мингю лезть и вмешиваться в жизнь Чимина не собирается. Он сделал достаточно. Но недостаточно для того, чтобы его полюбили. Потому что любовь нельзя заслужить. Как и нельзя её убить, если она ещё жива. А вот убить время, стереть все мысли и утопить боль в алкоголе — ещё как можно. Чем Мингю и занят, прикладываясь к виски с горла. Лишь бы отпустило быстрее. Вот бы навсегда.