ПОРОЧНЫЙ КРУГ

После того взрывного выступления в «Echoes» каждая встреча группы могла обернуться катастрофой. Между Мануэлем и Финном искрило, как между оголенными проводами, и любая мелочь грозила коротким замыканием. Напряжение копилось, копилось, и вот… В тот день все началось как обычно: лязг гитарных струн, привычный треп, Сара и Джейк пытаются разрядить обстановку дурацкими шутками. Никто не чуял беды. Мануэль рассеянно теребил свежий пирсинг в брови, когда вдруг выпалил: — У меня новый материал. Он раздал листы с текстом, и пока все читали, воздух в студии стал душным. Финн побледнел, вчитываясь в строчки: — Какого… Ману, это за гранью. Мы такое петь не будем. Мануэль вскинул бровь и усмехнулся: — И почему же? — Ты издеваешься? — Финн потряс листком перед его носом. — «Скользни глубже»? «Трахнуться еще еще раз»? Это ж чистая порнография, твою мать! — Это искусство, придурок, — прошипел Мануэль. — Настоящие чувства. То, что заводит людей. Сара нервно терзала струны: — Может, хоть немного подправим? Это слишком… откровенно. — Подправим? — Мануэль оскалился. — Чтобы опять звучать как сопливые подростки? — Эй! — Финн побагровел. — Наши старые песни были настоящими! — Они были детскими, — отрезал Мануэль. — Пора вырасти из пеленок. Джейк подал голос: — Слушай, принцесса, мы все за эксперименты. Но это… это уже какой-то треш. Внутри Мануэля словно взорвалась бомба. — Треш? Вы просто зассали выйти из своей уютной песочницы! А я не собираюсь прозябать в детском саду! — Да что с тобой стало?! — заорал Финн. — Ты как будто одержимый! Мануэль растянул губы в змеиной улыбке: — Я просто нашел свой путь. Жаль, что ты слишком слаб, чтобы следовать за мной. Сара с Джейком обменялись взглядами. В студии стало жарко. — Слаб? — Финн с грохотом швырнул микрофон. — Очнись! Эти песни уже не про музыку. Они про твое больное эго! Мануэль шагнул к нему: — Завидно? Что я могу дать публике то, о чем ты можешь только мечтать? — Народ, давайте притормозим… — взмолилась Сара, но ее голос утонул в криках. — Пошел ты! — Финн схватил рюкзак. — Хватит с меня! Хочешь быть гребаной звездой? Вперед. Без меня. Джейк выронил палочки, и они со стуком раскатились по полу. — Ты… уходишь? — голос Сары надломился. Финн обвел всех потемневшим взглядом: — А что мне остается? Это уже не наша группа. И ты, — он ткнул пальцем в Мануэля, — ты уже не тот друг, которого я знал. Что-то в груди Мануэля екнуло, но он задавил это чувство ядовитой злостью: — Прекрасно. Катись. Без тебя справимся. Финн покачал головой: — Надеюсь, оно того стоит, Ману. Богом клянусь, надеюсь, не пожалеешь. Дверь хлопнула так, что со стен посыпалась штукатурка. — И что теперь? — выдавил Джейк. Мануэль провел рукой по волосам, зацепив свежий пирсинг. Острая боль прояснила мысли. — Теперь делаем то, что должны были давно. Уходим во тьму. Глубже. Жестче. По-настоящему. Сара с Джейком снова переглянулись. — Может, притормозим? — Сара прикусила губу. — Возьмем паузу, все обдумаем? — Какая пауза? — отрезал Мануэль. — Мир не ждет. Вы со мной или как? Тишина. Потом — два неохотных кивка. Мануэль развернулся к микрофону, в венах гудела кровь. Где-то глубоко внутри ныла потеря друга, но новое опьяняющее и яркое чувство затопило все остальное. Теперь никто не встанет на пути. Он всем покажет. — Сначала, — рявкнул он. — И на этот раз реально вложитесь. Музыка хлынула из него, мрачная и полная ярости и огня. Гимн перемен, рожденный из пепла старой дружбы.

***

Вечером Мануэль ворвался в студию, бледный как смерть, с растрепанными волосами и безумными глазами: — Финн ушел. Совсем. Хлопнул дверью! Дэниел медленно поднялся из-за пульта и притянул его к себе плавным движением: — Так и должно быть, малыш, — пальцы зарылись в спутанные пряди и чуть потянули, заставляя Мануэля запрокинуть голову. — Ты же чувствуешь, что происходит, когда берешь микрофон? Эта чистая энергия, этот огонь, он всегда горел в тебе, а не в нем. Ты не просто поешь эти песни, ты проживаешь их на сцене. Финн никогда не мог заставить толпу дышать в такт музыке. А ты… — Дэниел провел большим пальцем по его дрожащей нижней губе, — ты держишь их за горло каждой нотой. Мануэль вцепился в его рубашку, и ткань жалобно затрещала. — Я не… — он задохнулся. — Просто кажется, что я всех тащу куда-то силой. Ребята едва успевают, они… Дэниел резко взял его лицо в ладони, впиваясь в него почти черным из-за расширившихся зрачков взглядом: — Слушай меня внимательно, Ману. В настоящем искусстве нет полумер. Ты должен рвать вперед и прожигать этот чертов мир насквозь, даже если кто-то сгорит позади тебя. Только так создается величие. Мануэль кивнул, чувствуя, как под взглядом Дэниела тают сомнения. — Я тебе верю, — прошептал он. — Во всем. Глаза Дэниела блеснули, и на лице расплылась улыбка, от которой у Мануэля мурашки побежали по коже. — Отлично, — промурлыкал Дэниел. — Потому что я собираюсь показать тебе новые грани творчества. Готов? Мануэль снова кивнул. Дэниел медленно достал из кармана маленький белый квадратик. Мануэль уставился на таблетку. С виду безобидная, но он знал, что это за дрянь. Часть его хотела отшатнуться и сказать «нет», но другая часть рвалась попробовать. — Знаешь, я как-то планировал дожить хотя бы до двадцати, — он нервно усмехнулся, откидывая прядь с лица. — Мануэль, — Дэниел присел рядом. — Вспомни Хендрикса, Моррисона. Они не боялись экспериментировать. Шли по краю и стали легендами. — Ага, и где они сейчас? В Клубе 27, — он попытался улыбнуться. — Это опасно, Дэн. — Жизнь опасна, малыш. Искусство опасно. Хочешь быть великим или остаться никем? Перед глазами пронеслись бесконечные уроки в душном классе, где каждый день был похож на предыдущий. Отец, качающий головой над его табелем. «Музыка не прокормит тебя, сынок». Финн, лицо искажено болью, дверь студии захлопывается за его спиной. — А, к черту все, — выдохнул он с деланной небрежностью. Пальцы дрогнули и потянулись вперед. — Давай устроим рок-н-ролл. Разве не об этом мы все мечтали? Следующие часы слились в вихрь ощущений. Мозг словно вывернули наизнанку. Цвета стали ярче, звуки — глубже, каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Он играл, и музыка лилась прямо из души, минуя все преграды. Когда первая волна схлынула, Мануэль огляделся, будто впервые видел студию. Мир казался острее и одновременно нереальнее. Помещение тонуло в полумраке, красная лампа отбрасывала причудливые тени. Он чувствовал на себе тяжелый, обжигающий взгляд. — Хочешь попробовать кое-что еще? — голос Дэниела звучал ниже обычного. Мануэль сглотнул пересохшим горлом: — Да. Хочу прочувствовать все. До дна. Дэниел приблизился, плавный и хищный. — Доверяешь мне? — спросил он, впиваясь взглядом. — Полностью, — выдохнул Мануэль, чувствуя, как тело отзывается на его близость. — Хорошо, — Дэниел провел пальцами по его щеке, и Мануэль подался навстречу прикосновению. — Потому что то, что я хочу показать… может быть жестким. Точно готов? Мануэль кивнул, не в силах выдавить ни слова. Сердце колотилось так, что казалось, проломит ребра. Дэниел взял его за руку и повел к дивану в углу. — Если что-то будет слишком, — тихо сказал он, — просто скажи, и я остановлюсь. По телу Мануэля прокатилась волна жара: — Не дождешься. Пару часов спустя он лежал на полу студии, хватая губами воздух. Тело ныло от царапин и укусов, но вместо боли была странная эйфория. Он наблюдал за Дэниелом, возившимся с аппаратурой. Свет настольной лампы окутывал его золотистым сиянием. — Как ты? — бросил тот, не оборачиваясь. Мануэль прислушался к ощущениям: — Живой. Кажется, впервые по-настоящему живой. Он не мог объяснить это чувство. Боль будто пробуждала что-то глубоко внутри. Каждая метка на коже доказывала, что он существует и чувствует. Дэниел опустился рядом и зарылся пальцами в его волосы: — Вот почему мы здесь, — прошептал он. — Настоящее искусство рождается из боли. Теперь понимаешь? — Да, — Мануэль подался навстречу ласке. — Идем, — Дэниел поднялся, протягивая руку. — Тебе нужен отдых. Мануэль вцепился в него, с трудом вставая. Мир качался и плыл. Дэниел обнял за плечи, направляя к выходу. В глазах мутилось. До спальни добрались едва ли не ползком. Колени подгибались, пальцы скользили по перилам. Мануэль рухнул в постель, зарываясь в простыни, пропитанные запахом Дэниела. Сон накрыл в ту же секунду.

***

Солнце затопило спальню, высвечивая следы минувшей ночи на их телах. Мануэль лежал, впитывая новые ощущения. Каждая мышца отзывалась сладкой пульсацией, напоминая о пережитом. В голове туманилось от усталости и странной пьянящей легкости. Дэниел лениво перебирал его волосы: — Как себя чувствуешь? Мануэль прикрыл глаза, пытаясь разобраться в водовороте эмоций. Внутри все дрожало, пугающе и восхитительно одновременно. — Странно, — он облизнул пересохшие губы. — Будто меня вывернули наизнанку и собрали заново. Дэниел приподнялся на локте и впился в него внимательным взглядом: — Жалеешь? Мануэль не ответил. Что-то изменилось этой ночью, сдвинулось глубоко внутри, и вдруг захотелось рассказать то, о чем он молчал годами. — Никому не говори. Даже ребята в группе не знают. Думают, просто слабое здоровье было в детстве. Дэниел застыл, уловив значимость момента. Его пальцы замерли на шее Мануэля. — Расскажи. Мануэль сглотнул: — Я родился почти мертвым. В наступившей тишине было слышно их дыхание. Пальцы Дэниела на шее, там, где еще виднелись следы его ладони, стали мягче и нежнее. — Сэм родился первым. Крепкий и здоровый, — Мануэль смотрел в потолок невидящим взглядом. — А я… Он забрал почти все в утробе. Врачи говорили, чуть не поглотил меня полностью. — И с тех пор ты ищешь способы доказать, что жив? — тихо спросил Дэниел, положив руку ему на сердце. — Поэтому тебя так влечет к краю? Мануэль вздрогнул от этих слов. В темных глазах Дэниела было какое-то новое понимание и даже… благоговение? — Теперь ясно, почему ты так реагируешь на боль, — задумчиво продолжил он. — Она возвращает тебя к жизни. Напоминает, что ты выжил. Победил ту первую слабость. В горле встал ком. Никто и никогда не понимал его настолько глубоко. — Вчера… — Мануэль запнулся. — Ты наконец почувствовал себя настоящим, — Дэниел склонился ближе, обдавая горячим дыханием. — Живым. До этого момента ты и сам не осознавал, как сильно в этом нуждался. — Да, — выдохнул Мануэль. — Именно так. Дэниел провел большим пальцем по его губам: — Я покажу тебе еще столько способов чувствовать себя живым. Позволишь? — Да, — прошептал Мануэль. — Пожалуйста. — Хорошо. Помнишь, что я говорил? Каждую эмоцию и переживание — в музыку. Мануэль кивнул. В голове уже звучали новые мелодии. — Тогда пиши, — Дэниел подтолкнул ему блокнот. — Выплесни все. Не сдерживайся. — А если получится слишком откровенно? — В искусстве нет «слишком», забыл? Просто будь честным. С собой и с музыкой. Мануэль перевернулся на живот, стиснув ручку, и закрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Боль переплеталась с наслаждением, страх с восторгом, стыд с гордостью. Слова хлынули сами: «Bruises on my skin, proof that I'm alive Every touch a spark, makes me want to survive I'm losing myself just to find what's real In this dangerous game, I finally feel Beautiful pain, coursing through my veins Beautiful pain, breaking all my chains In your arms I fall, in your eyes I rise Beautiful pain, make me realize» Мануэль остановился, перечитывая. Сердце билось быстрее, дыхание участилось. Слишком откровенно, чересчур интимно. Но, вспомнив слова Дэниела о честности в искусстве, он продолжил: «Whispers in the dark, promises of more You see through my scars right down to my core My body screams to stop, my soul begs to stay In this twisted dance, I'll find my way Is this death or rebirth? Is this heaven or earth? I don't care anymore Just give me more» — Готово, — он откинулся на подушки, опустошенный и странно свободный. Глаза Дэниела пробежали по тексту, и губы растянулись в улыбке: — Это бомба, малыш. Чистое, мать его, искусство.

***

Домой он вполз, когда солнце уже заливало гостиную ярким светом. Тело ныло, в голове туман, во рту пересохло. Он надеялся проскользнуть тихо: родители должны были уйти на работу, а Сэм — на тренировку. Но подняв глаза, Мануэль застыл. Сэм торчал в коридоре, все еще в домашнем. — Черт, Ману! — он метнулся к нему. — Ты где был? Я чуть с ума не сошел! Мануэль попытался выпрямиться, но его повело: — Господи, успокойся. У нас был прорыв с новой песней, я просто потерял счет времени. Сэм шагнул ближе, изучая брата. Его взгляд прилип к шее, и глаза расширились: — Это что за… — он потянулся к отметинам. — Это синяки, что ли? Мануэль отшатнулся, прикрывая горло: — Отвали. Не твое дело. Сэм нахмурился: — Черт, ты что-то принял? У тебя глаза стеклянные… — Нет! — Мануэля затрясло от злости и страха. — Я чистый! Это… фанатка, понял? Оттягивались всю ночь. — То есть песни вы не писали? — Сэм скрестил руки на груди. — Писали! — огрызнулся Мануэль. — А потом… потом я познакомился с девчонкой в баре. Что тут такого? Сэм покачал головой: — Серьезно? За все эти годы ты на девушек даже не смотрел. И вдруг провел ночь с какой-то фанаткой? Лицо Мануэля вспыхнуло огнем, и он резко развернулся: — На что ты намекаешь? Сэм отступил, тоже краснея: — Ни на что, просто… — Просто что? — Мануэль наступал. — Думаешь, все обо мне знаешь? Всю мою жизнь расписал? Сэм вскинул руки, пытаясь успокоить, но было видно, что слова задели за живое. Он шагнул ближе, разглядывая синяк: — Слушай, дело не в этом. Этот след… похож на отпечаток пальцев. Что реально случилось? — Ничего не случилось! — взорвался Мануэль, пятясь к стене. — Этот синяк не твоего ума дело! И моя ориентация тоже! Хватит копаться в моей жизни! Почему ты не можешь просто отвалить?! Сэм не отступал: — Потому что я за тебя боюсь, идиот! Я тебя таким никогда не видел! — Тебе везде мерещится какой-то криминал, — прошипел Мануэль. — Может, дашь мне просто жить? Он протиснулся мимо брата и рванул в комнату, грохнув дверью. Сэм остался в коридоре с выражением ужаса и отчаяния на лице. Мануэль сполз по двери, колени тряслись. Стыд, вина и остатки вчерашнего кайфа мешались в адский коктейль. Он обхватил голову руками. Да, Сэм не зря психовал. Но как объяснить ему то, чего сам не понимал?