ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Тишину больничной палаты нарушало только попискивание приборов и тихие стоны Мануэля. Он лежал, бледный и изможденный, уставившись в окно невидящим взглядом. Прошла неделя с того дня, как его вытащили из дома Дэниела. Сэм, как обычно, сидел рядом. Он практически поселился в больнице, проводя ночи на жестком стуле у кровати брата. Видел, как дрожат руки Мануэля, как он морщится от боли и срывается на тихий плач. Медсестры постоянно меняли капельницы и делали уколы, пытаясь облегчить ломку. Но даже сквозь пелену лекарств Мануэль метался в агонии. То проваливался в беспокойный сон, то просыпался в холодном поту, зовя Дэниела сорванным, отчаянным голосом. Джейк и Сара навещали друга, пытаясь поддержать. Их визиты были короткими и неловкими. Они явно не знали, как вести себя с этим новым сломленным Мануэлем. Финн так и не пришел. Его отсутствие ощущалось как незаживающая рана — немой укор за то, как Мануэль отодвинул его с места вокалиста. Сара с Джейком рассказали, что он теперь играет в другой группе. Эта несказанная обида висела в воздухе, добавляя горечи к удушающей атмосфере палаты. — Еще пара дней, — сказал врач Сэму после очередного осмотра, — и мы сможем перевести его в реабилитационный центр. Там начнется настоящая детоксикация и терапия. Когда родители пришли на смену, Сэм поехал домой. У него оставалось незаконченное дело. Он тяжело опустился в кресло перед компьютером, вертя в пальцах крошечную флешку. Хотелось разбить ее вдребезги, чтобы стереть все следы этого кошмара. Но что-то его удерживало. Уничтожить альбом — все равно что предать Мануэля снова. Чертыхнувшись, Сэм воткнул флешку. Единственный файл — «Vicious Circle». Курсор остановился над «play». Сэм зажмурился и нажал. «Lightning in my veins» полилась, как солнечный свет. Легкий гитарный рифф и уверенный голос Мануэля с дрожью предвкушения: — Your eyes like fire, burning through my soul Your touch electric, I'm losing all control My mind's reeling Don't know where this goes I'm not supposed to want I'm not supposed to want you, God knows. Сэм поймал себя на том, что отбивает ритм ногой. Он почти видел улыбку Мануэля, записывающего эту песню. Столько надежды и жизни в этом голосе, что сердце сжалось. Вот он, прежний Ману, искрящийся энергией, с мечтой о большой сцене в глазах. «Our Secrets» ворвалась игривыми синтезаторами. Тембр Мануэля звучал почти кокетливо: — I never knew I could feel this alive With you, I'm ready to take a dive Into the unknown, into the night As long as you hold me tight. Сэм поперхнулся. Гордость за талант брата мешалась с неловкостью. Он и не знал, что Мануэль умеет петь… так. Когда мелодия закончилась, послышался тихий смех брата, а следом — низкий голос Дэниела: — Ты невероятен, малыш. Когда ты поешь… это чистая магия. — Все благодаря тебе, — выдохнул Мануэль с таким обожанием, что Сэма передернуло. Слышать столько любви в голосе близнеца к человеку, который причинил ему столько боли… А потом началась «Unveil Me», и Сэм почувствовал, как краска заливает лицо. Музыка стала чувственной: глубокие басы, мягкая электроника. Вокал Мануэля, низкий и соблазнительный, обволакивал: — Unveil me, unravel me Strip away my innocence Teach me pleasures I've never known I'll be your willing audience. Сэма бросило в жар. Слова били по нервам, слишком откровенные и личные. Страсть в исполнении брата была почти осязаемой. Сэм потянулся выключить, но рука замерла. Мелодия держала, как заколдованная. Вдруг между куплетами прорвался шепот Мануэля: — Пожалуйста… я хочу чувствовать тебя. Сэма передернуло, но оторваться он не мог: звуки затягивали глубже, заставляя слушать, несмотря на стыд. Песня стихла, и в тишине раздался влажный звук поцелуя, а потом — тихий стон Мануэля. Дэниел хрипло прошептал: — Ты мой. Только мой. Скажи это. — Я твой. Весь твой, — выдохнул Мануэль так, что у Сэма внутри все перевернулось. Он резко вскочил, чувствуя необходимость двигаться, делать что-то, лишь бы отвлечься от этих звуков. Метнулся по комнате, сжимая кулаки. Немного успокоившись, снова сел и включил следующий трек. Перед «Silver Needle» послышался приглушенный разговор: — Это может быть больно, малыш. Но ты же доверяешь мне? — голос Дэниела звучал мягко, но с властными нотками. — Да… да, я доверяю тебе, — ответил Мануэль с легкой дрожью. Раздался металлический звон, затем резкий вдох Мануэля. Сэма замутило. Что этот ублюдок делал с его братом? Композиция принесла первые нотки тревоги. Аранжировка потяжелела, басы запульсировали угрожающе. Исполнение Мануэля было почти зловещим: — They call it sacrifice But they don't know How sweet it feels to finally show What burns beneath this perfect snow. Сэм вздрогнул, услышав между куплетами приглушенный стон наслаждения. Слишком реальный. Теперь он не сомневался, что этот альбом был чем-то большим, чем просто набором треков. Внезапно ритм сменился, и в наушниках заиграла «Feel Mean». Сэм дернулся от неожиданности. Эта песня била током, заставляя кровь бежать быстрее. Голос Мануэля звучал дерзко и нахально: — You've got me hooked, I'm crawling on my knees Electric shock, your touch, it makes me bleed Dark alleyways where we can hide our sin Don't they look inviting? Сэм, сам не замечая, закачал головой под музыку. В этой песне бурлила жизнь и чистая эйфория, будто Мануэль был пьян от собственного голоса. И вдруг между куплетами просочилось прерывистое дыхание и приглушенный стон. — Черт… — выдохнул Мануэль. — Я на грани. Еще немного, и я забуду слова. Голос Дэниела звучал хрипло от возбуждения: — Не смей, малыш. Пой. Покажи, как умеешь балансировать на краю. Сэм вскочил, чувствуя тошноту, и потер лицо ладонями, пытаясь стереть услышанное из памяти. Но слова и звуки впечатались намертво. «Chained to You» ударила кувалдой. Тяжелые гитарные риффы, агрессивные ударные — все кричало о неконтролируемой страсти. Вокал Мануэля звенел от ярости и желания: — Whispers in the dark, they haunt my dreams, Nothing's ever quite the way it seems. I dance on the edge of pleasure and pain, In your arms, I've gone insane. В интонациях брата теперь слышалась не только страсть, но и боль, смешанная с каким-то удовольствием. — Не смей останавливаться, — прошептал Мануэль дрожащим голосом. Сэм сжал мышку так, что она хрустнула. «Beautiful Pain» оказалась пугающе красивой в своей мрачности. Гипнотические электронные звуки сплетались с хрупкими переливами пианино, создавая жуткий контраст с голосом Мануэля на грани истерики: — Beautiful pain, coursing through my veins Beautiful pain, breaking all my chains In your arms I fall, in your eyes I rise Beautiful pain, make me realize. Сквозь музыку Сэм услышал тяжелое дыхание брата, быстрое и прерывистое, как в лихорадке. — Еще, — простонал он сипло. — Мне нужно… больше. — Уверен? — в голосе Дэниела слышалась странная смесь заботы и жадного предвкушения. — Это может быть слишком. — Нет ничего «слишком», — огрызнулся Мануэль. — Сделай это. Короткая пауза, густая от напряжения, — и глубокий судорожный вдох. Когда Мануэль снова запел, его голос яростно забился между экстазом и агонией. Сэм не узнавал брата. «Toxic Lullaby» вывернула желудок наизнанку. Музыка потяжелела, звуки искажались, а ритмы запульсировали, как в бреду. Мануэль звучал на грани безумия: — Your love's a drug, I can't get enough Break me apart, I like it rough In the shadows of shame, we find our bliss Heaven and hell in every kiss. Мелодия оборвалась. Сэм застыл, слыша, как брат давится рыданиями, хватая воздух. — Мне остановиться? — в голосе Дэниела прорезалось беспокойство. Тишина. Сэм представлял, как Мануэль стискивает зубы, пытаясь собраться. — Нет, — наконец выдавил он. — Продолжай. Просто… это слишком сильно. Когда Мануэль снова запел, его вокал был пропитан болью и страстью. Он звучал на грани срыва, но в этом было что-то завораживающее. Перед «Tides of Despair» раздался звон бьющегося стекла, а затем — серия тихих металлических звуков и болезненных вскриков. — Пожалуйста… я больше не могу, — всхлипывал Мануэль, задыхаясь. — Мы почти закончили, — напряженно ответил Дэниел. — Используй эту боль, малыш. Звук рвущейся ткани, и за ним — сдавленный крик Мануэля, переходящий в рыдания. Дэниел что-то шептал, слишком тихо, чтобы разобрать слова. Удары бас-бочки отдавались в груди Сэма тупой болью. Музыка рвала воздух. Тяжелые басы вгрызались в стены, а искаженные гитары царапали нервы. Голос Мануэля, сорванный и хриплый, все еще прожигал насквозь каждым словом: — I know I should run, should fight But I'm too weak, too tired to try Your love, it kills me slow But it's all I've come to know Tomorrow brings more pain But tonight, let me remain In this moment, in your embrace Before the storm shows its face Tides of despair, they're closing in I'm sinking, don't know how to swim Your love, my curse, my only light In this never-ending night. — Ты справишься. Еще один дубль, — прошелестел Дэниел в паузе между куплетами, лаская и угрожая. Внезапно атмосфера сгустилась. Первые ноты «Hollow Embrace» зазвучали как скрежет металла по стеклу, заставив Сэма поежиться. Музыка была искаженной, как будто доносилась из самых глубин ада. Голос Мануэля, некогда полный жизни, теперь звучал бесплотно и жутко, а тяжелое дыхание брата между куплетами напоминало хрипы умирающего. Голос Дэниела прорезался сквозь шипящие помехи: — Глубже, малыш. Дай мне свою боль. Всю до капли. — Я… не чувствую себя, — в ужасе прошептал Мануэль. — Я исчезаю… — Прекрасно, — в тоне Дэниела было почти сексуальное возбуждение. — Отпусти себя. Стань музыкой. Что-то затрещало, осыпаясь крошевом, казалось, это реальность вокруг Мануэля рассыпалась в пыль. А потом раздался крик. Такой, что волоски на руках встали дыбом. Будто из живого человека медленно, по кускам, вырывали душу. Этот вопль длился целую вечность, постепенно искажаясь, переходя в жуткую неземную мелодию. Сэм вскочил так резко, что стул откатился на середину комнаты. Нужно было вырвать эту чертову флешку и растоптать ее. Но он не мог. Должен был узнать, через какой ад прошел брат. И вот зазвучал уже не голос, а потусторонний хор проклятых душ: — Is this love or just addiction? My heart's caught in contradiction I hate the pain, but crave your touch Hollow embrace, it hurts so much. По спине потек ледяной пот. В комнате сгустилась тьма, стены как будто дышали в такт этой дьявольской музыке. Последние слова взвились нечеловеческим воем, и навалилась мертвая тишина, а в ней — лишь звук капающей жидкости. — Здесь так темно… — голос Мануэля донесся как со дна колодца. — Ты именно там, где должен быть, — в голосе Дэниела слышалось странное удовлетворение. — В самом сердце тьмы. Кулак Сэма врезался в стол. Дерево треснуло, и рука взорвалась болью, но он даже не почувствовал. Его колотило от бешенства. Этот выродок высасывал жизнь из Мануэля, превращая агонию брата в свое гребаное искусство. Последняя песня, «Echoes of Oblivion», обрушилась лавиной черного льда. Музыка — тяжелая и враждебная. Голос Мануэля, полный отчаяния и безнадеги, начал сильно: — I'm standing on the edge of time My heartbeat's just a fading rhyme One step forward, into the unknown Where pain can't reach, where I'm alone. Он почти кричал в середине композиции, но к последним строкам вокал становился все тише и безжизненнее. К финалу голос истончился совсем, и последние слова растворились в шорохе затихающей музыки. А потом тишина, и в ней — рыдания, от которых крошилось что-то внутри. Когда и они иссякли, прозвучал диалог: — Я хочу умереть… — едва слышный стон из пустоты. Долгое молчание. Затем Дэниел тихо, но твердо ответил: — Не смей так говорить. Ты жив, пока я с тобой. Я не дам тебе уйти. — Я так устал… — Я знаю, малыш. Я знаю, — в тоне Дэниела слышалась смесь нежности и властности. Беспомощный вздох — и запись умерла. Сэм уже тянулся к наушникам, когда аутро хлынуло в уши тревожным потоком. Низкие частоты вибрировали в костях, высокие ноты впивались иглами, и по коже поползли мурашки. Сквозь завесу звука пробивались рваные всхлипы Мануэля и его загнанное дыхание. Потом — хриплый шепот Дэниела: — Ты был великолепен, малыш. Твоя боль… превратилась в музыку. Звук поцелуя, затем то ли стон, то ли плач Мануэля. — Больно… — выдавил он сквозь слезы. — Я не выдержу больше… — Выдержишь, — мягко перебил Дэниел. — Ты сильнее, чем думаешь. Металлический звон, и следом — такой крик, что Сэм дернулся всем телом. Мануэлю зажали рот, но агония все равно прорывалась. — Вот так, — сказал Дэниел, когда вопль растаял. — Чувствуешь? В этом твоя сила. Дальше — россыпь приглушенных стонов и шепотов, тонущих в нарастающей музыке. Плач Мануэля то взмывал, то затихал, вплетаясь в жуткую симфонию. — Теперь понимаешь, почему мы делаем это? — голос Дэниела прорезался четче. — Почему это так важно? — Да, — выдох Мануэля, измученный и дрожащий, но с ноткой темного экстаза. — Ради музыки. Ради искусства. — И? Пауза, всхлип. Потом — шелест: — Ради любви. Нашей любви. — Именно, — в голосе Дэниела расцвела улыбка. — Я люблю тебя. Больше жизни. — И я тебя, — Мануэль дрожал каждым словом. — Всем сердцем. Всей душой. Звук поцелуя и шорох простыней. — Отдыхай, ангел мой, — шепнул Дэниел. — Ты заслужил. Долгая пауза, в которой было только тихое дыхание Мануэля, будто он заснул. Музыка стихла, оставив гнетущую тишину. Сэм думал, что это конец, но вдруг раздались первые ноты «Lightning in my veins» — песни, открывавшей альбом. Но теперь мелодия звучала зловеще и искаженно. Сквозь нее пробивались тихие звуки: шелест простыней, тяжелое дыхание, тихий смех Дэниела: — Готов начать сначала? Мануэль промолчал, но его вздох говорил сам за себя, в нем сплелись ужас и жажда. Музыка набирала силу, но вместо того светлого и полного надежд голоса из начала альбома раздался измученный шепот: — Your eyes like fire, burning through my soul Your touch electric, I'm losing all control… Слова, раньше похожие на гимн надежды, обернулись горькой насмешкой. Пение оборвалось. Мануэль сглотнул. — Снова… — выдохнул он. В этом слове было столько усталости, но было и что-то еще: темное, голодное желание. — Да, малыш, — ответил Дэниел нежно, с ноткой жестокого удовлетворения. — Снова и снова. Пока не станет идеально. Музыка играла, но Мануэль молчал. Только тихие всхлипы, постепенно затихающие, словно он проваливался в сон — или в забытье. Но даже в них Сэм слышал намек на какое-то извращенное удовольствие. Запись оборвалась, оставив Сэма в тишине. Он сидел неподвижно, не замечая слез на щеках, только мурашки бежали по рукам. Этот последний фрагмент перевернул все с ног на голову. История любви и творчества обернулась бесконечной спиралью: боль и экстаз, страх и желание, нежность и жестокость. Этот альбом — хроника падения и разрушения его младшего брата. От любви и радости к полному отчаянию и жажде смерти. И все же… Сэм не мог отрицать силу этой музыки. Извращенная, темная, но невероятно мощная вещь. Теперь он понимал, почему брат так отчаянно хотел сохранить флешку. Там была его душа и агония. Его крик о помощи. Или нет? Сэм не мог избавиться от ощущения, что услышал, как брат теряется в этом запутанном опасном круговороте. Выключив компьютер, он поднялся на дрожащих ногах. Нужно было проветрить голову. Теперь все изменилось, и он никогда не сможет смотреть на близнеца прежними глазами.